Проклятый замок

      Госпожа принимается было за «еду», но вдруг замирает и хмурится.       Она обводит взглядом пространство, и мое сердце благополучно валится в живот тяжелым грязным комом, когда её птичьи черные глаза скользят по мне. К счастью, она на мне не задерживается. — Семеро, — говорит она. И совершено демонстративно вытягивает руку, загибая красивые длинные пальцы со счетом. — Раз, два, три… — дойдя до семи, она — все так же невыносимо демонстративно, обвиняюще — показывает нам три не загнутых пальца. — Должно быть восемь. Мальчик, где наша повариха?       Мне страшно до безумия. Никогда не думала, что от страха может кружиться голова. Неужели я такая трусиха?.. я пытаюсь сосредоточиться на исходящем от плеча Сони слабом тепле. — Я здесь, моя госпожа, — раздается прерывистое шелестение.       Из-за спины Иржа возникает очередная полупрозрачная тень. В рваных отблесках коптящих «факелов», я едва различаю, что это ещё одна женщина в заляпанном фартуке и длинном платье.       Если остальные слуги казались мне «истощенными», то эта — просто живой труп. У неё пергаментная кожа, бегающий, нервный взгляд. Она тут же склоняется в поклоне. Её шатает. Мне кажется, что она сейчас упадет и, вероятно, упадет замертво. — А! — смеется госпожа. Она качает головой, цокая языком. — Не прячься от меня. Тебя все равно никто не спасет. Вставай на свое место. Сейчас госпожа будет пробовать, как хорошо ты постаралась для сегодняшнего праздничного вечера!       «Повариха» ещё раз кланяется и торопливо бредет к нам. Я надеюсь, что она хотя бы не свалится. Она ходит с трудом. Ирж было делает шаг вперед, чтобы её поддержать, но, не решившись, остается на месте. Наверное, к лучшему.       Женщина — девятая и, видимо, последняя незнакомая мне обитательница замка — встает рядом с нами у стены слева. Я с ужасом вижу в живом трупе остатки красоты: изящные запястья, длинную косу, пышные ресницы.       Сколько времени нужно, чтобы довести человека до такого состояния?..       Неужели восьмерых пропавших людей никто не ищет?! Во всяком случае, я точно не слышала ни о каких масштабных поисках в округе.       Все мои внутренности каменеют.       Может ли быть… что помощи не стоит ждать? Её кто-нибудь, не знаю, покрывает?..       Госпожа начинает есть. Точнее, она начинает «пожирать». Брызги и ошметки летят во все стороны.       Мне уже даже не мерзко — я настолько ошалеваю, что просто пялюсь почти без мыслей.       Во рту госпожи быстро исчезают пучки травы вместе с землей, её зубы дробят косточки мелких гниющих животных. Какие-то «блюда» она хватает руками, после облизывая пальцы. Багровый язык скользит по тарелкам, собирая капли слизи. Её прическа растрепалась, с неё слетела вся издевательская «церемонность» — она просто пожирает все, до чего может дотянуться.       Все стоят молча.       Тишину рвет лишь оглушительное чавканье и треск.       Соня слегка пихает меня плечом, а потом её ладонь прикрывает мне глаза. Ненадолго, почти тут же девушка снова встает ровно и неподвижно.       «Не смотри».       Я насильно заставляю себя прекратить смотреть и кое-как, осознанным усилием, дышу. Грудь распирает. Глупо будет умереть без воздуха, просто перестав дышать, да?..       Минуты идут за минутами.       Госпожа ест. Пожирает. Слуги — как манекены. Если бы не дыхание девочек рядом, я бы подумала, что я здесь единственная живая.       У меня в висках — набат. Я едва стою, не решаясь не то что пошевелиться, но и попробовать снова начать думать. Я замерла, я замерзла. Чавканье доносится словно со всех сторон разом: спереди, справа, слева, даже из-за спины.       Вонь забирается под кожу, пропитывает все тело. Уверена, её потом не смыть.       Это не заканчивается. Как будто вообще никогда не закончится.       За что мне все это?.. Я же не сделала ничего настолько плохого. Почему это со мной случилось?       Я хочу к маме. Я просто хочу к маме. Мама, мамочка… Зачем мне вздумалось убегать?       Проходит час. Или два часа, или больше.       За окнами совсем стемнело. Мутное стекло, изброженное трещинами, как будто закрасили черной краской. Теперь все в красновато-оранжевых тонах.       Оцепенение разрывает не звук, а внезапная тишина.       Я, опомнившись, все же решаюсь осторожно глянуть на госпожу — она, как ни в чем ни бывало, вытирает губы салфеткой, слегка улыбаясь. Вокруг неё — груды пустых мисок, плошек и блюд, некоторые из них опрокинуты. Стол весь в маслянистых пятнах. — Как мало, — расстроенно говорит госпожа. — Ты меня огорчила. Я недовольна.       Несчастная повариха шатается, как будто её изо всех сил толкнули в грудь. От неё волной растекается такой животный ужас, что он физически чувствуется.       Она падает на колени, уткнувшись лицом в пол. — Я очень виновата. Госпожа, я прошу прощения. Разрешите мне исправиться, — её полумертвый голос взлетает истеричной звонкой нотой: — Госпожа, пожалуйста… я молю вас, пощадите. Пожалуйста, дайте мне шанс!       Госпожа смотрит на неё насмешливо и разве что не любопытно. Она облизывает губы, продолжая покачивать головой с нестрогим осуждением.       Сейчас должно произойти что-то.       Она же её… не убьет?.. — Госпожа, — вдруг вмешивается Ирж, с низким поклоном выступив вперед. — Грета вовсе не виновата. Она выполняла свои обязанности как нужно, это… — он осекается, но договаривает: — Это я не справился. Я слишком медленно подносил продукты.       Теперь все внимание устремлено на мужчину. Даже повариха Грета вскидывается.       Ирж явно старается храбриться. Его голос был вполне твердым, но плечи судорожно вздымаются, выдавая частое дыхание.       Стоявший рядом с дурным героем Йоз, сжав челюсти, в немом раздражении таращится на своего приятеля, нарушившего заведенный здесь порядок вещей: в узком разрезе глаз будто бы речная галька. Я неуместно думаю, что этот засранец напоминает моего школьного приятеля-цыганенка. Тот, правда, веселый был, я даже почти влюбилась…       Неужели «я» правда есть?..       Неужели у меня есть прошлое?       Госпожа чуть склоняет голову вбок. Кажется, этот поворот её позабавил и немного удивил. — Значит, я должна наказать тебя? — смеется она. — Или вас обоих?..       Естественно, «провинившиеся» молчат. Грета втягивает воздух с надрывным хрипом, Ирж не поднимает головы: то ли выражает покорность, то ли не хочет, чтобы другие видели его лицо в этот момент.       Что тут происходит?..       Господи, как мне страшно! Как холодно!.. — Госпожа, — ледяной голос Тима ни с чем не спутаешь. Он тоже отходит от своего места, чтобы встать прямо напротив кресла госпожи. Он замирает на мгновение, прежде чем поклониться. — Я отвечаю за ваш стол. Если вас что-нибудь не устроило, то это моя ошибка. Слуги выполняли мои распоряжения. Других виноватых, кроме меня, не может быть.       Я от него совершенно не ожидала ничего такого.       Брови госпожи взлетают вверх. Она даже смеется, с любопытством подпирая щеку. Теперь она разглядывает Тима.       Спектакль наблюдает, скотина! Весело ей?!       А я вдруг слышу короткий шепот, окрашенный странной смесью злости и облегчения: — Болван.       Соня?..       Да, это она. Она коротко выдыхает, и в этом мучительном выдохе уж точно есть облегчение.       Она боялась за повариху?.. За Иржа? — Так, значит, мне тебя наказать? — Тем временем выразительно, смакуя каждое слово, как глоток вина, спрашивает госпожа, постукивая острыми ногтями по подлокотнику.       Он, в отличие от двух других слуг, ей отвечает: — Как вы сочтете нужным.       Как мне холодно!       Еще чуть-чуть, и по стенам поползет иней. И кровь замерзнет. И слезы.       Так, стоп.       Стоп.       Минутку!.. — Г-госпожа, — из меня звуки вылезают едва-едва. Я на ватных ногах выступаю вперед. Слова рассыпаются. Как они тут… вообще говорят-то?.. Я склоняюсь в неуклюжем деревянном поклоне, подметая волосами пол. Надо было тоже на колени… — Простите… простите, это… н-наверное… — зуб на зуб не попадает! Я героическим волевым усилием собираю фразу и буквально выстреливаю её вслух, пока не растеряла: — Госпожа, он отвлекся от своей работы, потому что возился со мной. Это я отвлекла. Простите. Я новенькая… Ваша новая служанка, я ничего не знаю. Мне очень жаль! — последнее тоже выходит истерично, как у Греты. Я прямо почти взвизгнула.       Госпожа смотрит на меня.       Да в общем-то все смотрят на меня.       Я отчаянно стискиваю кулаки, готовая разреветься.       Мне почему-то вспоминается пиратская кассета с ужастиком про Чужих, который мы смотрели вместе с мамой. Там была такая тетка крутая, храбрая… Эллен Рипли, вот.       А ещё чуть раньше я читала «Властелина Колец». Прямо до дыр зачитывала. Там была принцесса Эовин, которая переоделась в мужчину и вдвоем с хоббитом завалила главного назгула.       Так вот, я ни хрена не Эллен Рипли. И даже не Эовин. Никакая я не крутая воительница.       Птичьи глаза втягивают меня, как два омута. Как два чернильных болота.       Никто ничего не говорит.       Я отчаянно сглатываю. Горло сведено судорогой, я никак не могу протолкнуть в себя сгусток слюны.       Я так сказала, потому что… да потому что это правда, вот и всё! У ворот замка Ирж бросил: «Разве можно отвлекать близнецов сейчас?».       Нравится мне Тим или нет, я и впрямь отняла у него время.       Госпожа смотрит на меня с мягкой улыбкой. Я вижу её сквозь завесу собственных рыжих лохм. Шея жутко затекает.       Из нашего магнитофона, стоящего на кухне, Ольга Ганзакова почти каждый вечер пела: A proto dál, dál, dál, dál jdu si za svým cílem A život je přítel, já vím…       Сейчас это очень смешно.       Здесь нет магнитофонов с жизнеутверждающими песнями. И мамы тоже нет. И политруков с напоминаниями о моральном кодексе строителей коммунизма. Ничего здесь нет, даже Бога, если только что-нибудь, похожее на Бога, существует. Хотя обе мои бабушки — одна лютеранка, вторая православная — очень пытались меня в истории про Бога убедить.       Госпожа показывает фарфоровые белые зубы.       Представляете, выражение «трясутся поджилки» может быть совершенно буквально. Они у меня сейчас трясутся.       Чудовище напротив меня пожрет. Проглотит.       Знаете, меня всю жизнь пытались разорвать напополам. Когда-то это правда было важно: мамины пластинки и диски, папины коммунистически-красные книги на полках, разговоры о будущем… когда-то.       Вспомнить бы молитву. Или хотя бы что-нибудь из Маркса. — Госпожа, — вдруг доносится сбоку. Я замираю. — Госпожа, я ваша… старшая служанка. Это мне следовало бы позаботиться о новой девушке, — отлично слышно, с какими усилиями Соня заставляет себя говорить. — Она просто… ничего не знала. А я о ней не позаботилась. Я виновата и прошу прощения.       Я едва сдерживаю себя от того, чтобы инстинктивно обернуться на неё. Это будто бы «пробуждает», я возвращаюсь в себя.       Соня, зачем?!       Она с ума сошла?..       Соня вот уж точно ни в чем не виновата. Она для меня всё сделала, что могла. Она же тоже не сверхчеловек какой-нибудь, блять!       Девушка тоже выступила вперед, и я вижу её боковым зрением — её платиновые волосы в отвратительном кровавом освящении почти красные.       Кто-то из девочек тонко, захлебывающееся скулит. То ли Грета, то ли мелкая, которую мне не успели представить.       Госпожа хохочет — громко, во весь голос. Приступы смеха накатывают один на другой и захлебываются под высокими сводами потолка. Это напоминает мне то ли младшую двоюродную сестру, которую невероятно развеселили извивающиеся в луже червяки, то ли заевший на повторе смех немецкого пупса, когда механизм отслужил свое и начал чудить.       Даже попробовать сформулировать, что нас здесь восемь человек, а госпожа — одна… это все равно что «в банке целых восемь крыс, а человек, который банку держит, всего один». Она легко может встряхнуть эту банку в свое удовольствие или бросить вариться в кипяток. — Замечательно! — в восторге говорит она, всплеснув руками. Её кожа отражает свет, как деревянная поверхность, покрытая лаком. — Просто замечательно! Значит, из восьми у нас виноваты пятеро! Как же нам с этим поступить?.. Почему бы не наказать всех?