Проклятый замок

— Пятеро виноватых, — хихикает госпожа. — Как это мило. Просто ансамбль! Встаньте передо мной, я на вас посмотрю. Легко ей сказать… пока я иду, потолок и пол несколько раз меняются местами у меня в голове. Стены кружатся. Мы выстраиваемся на расстоянии нескольких шагов от заваленного посудой грязного стола, напротив высокого кресла. Грета снова опускается на колени — подозреваю, что она уже даже не умоляет, а просто не может стоять. Ирж — около неё, будто снова намеренный встать между истощенной женщиной и опасностью. Я стараюсь держаться с Соней, так, чтобы чувствовать её плечо. Хотя бы умру рядом с хорошим добрым человеком. — За такое трогательное зрелище можно было бы простить сегодняшнюю оплошность, — госпожа тем временем продолжает театральный монолог. — Однако это было бы просто несправедливо по отношению к тем троим, — она непринужденно указывает рукой по очереди сначала на опустившего глаза Йоза, потом — на испуганную замершую Тину и наконец — на хныкающую девочку слева, — кто был примерно послушен. Или кто-то ещё хочет признаться?.. Больше никто не хочет. Тина молча… делает реверанс (ебать, кто-то реально умеет делать долбанный реверанс?) с весьма жалким беспомощным выражением лица. — К вашим услугам, госпожа, — почти пищит она тонким звонким голосом ребенка. Йоз, коротко выдохнув, поклонился. — К вашим услугам, госпожа, — тихо говорит он. Кажется, ему все-таки немного стыдно. Госпожа неожиданно хитро улыбается на его слова, хотя на Тину даже посмотреть не соизволила. — Умный мальчик, — одобрительно кивает она. — Всегда мне верен. Всегда радуешь госпожу. Верность непременно вознаграждается. Продолжай стараться и получишь повышение. Он молчит с опущенной головой. Мне почему-то почти становится его жаль. Сама не понимаю почему. Третья «послушная» девочка, которую я нормально вижу только сейчас, трясется. Она и впрямь совсем маленькая. Мне кажется, ей вообще лет тринадцать или четырнадцать… она соображает поклониться, лишь потому что сидящая на полу повариха Грета незаметно дергает её за юбку и зовет так, что слышно только нам, стоящим рядом: — Лекса! — К-к… к… к вашим услугам, — наконец отчаянно мямлит девочка, поклонившись на негнущихся ногах, как неловкая кукла на плохо смазанных шарнирах. Она в обморок-то не грохнется?.. Похоже, что вот-вот. Госпожа легко поднимается со своего места. Ее длинная тень отбрасывает три прозрачные полутени. Она сказочно, невыносима прекрасна, возвышается, будто божество. — Что ж, — почти нараспев тянет она. Непринужденная игривость ее слов — форменное издевательство. — Давайте теперь займемся наказанием. Я никак не могу нормально взять в толк, в чем мы все вообще виноваты. В том, что ей показалось недостаточно еды?.. Или еда «плохая»?.. какая же, простите, «хорошая» для неё?! Госпожа проходится по зале, словно ястреб, кружащий вокруг добычи. Ее шаги тихие, она будто бы плывет, не касаясь ногами пола. Подол за ней — как хвост змеи. — А ведь все могло бы быть так просто, — будто бы с сожалением говорит она. — Мы бы быстро наказали повариху и забыли об этом. Но вы все… решили заговорить. Устроили госпоже целый спектакль. Что ж, давайте его продолжим, — она останавливается и вдруг обращается к Лексе: — Маленькая, встань-ка сюда. Та замирает. На распухшем от рыдания лице — ни проблеска сознания, только ужас. Грета снова дёргает её за платье. — Я… я… — эти звуки, вылезающие как будто прямиком из её горла, не складываются во внятные слова. Я впервые вижу у живого, не у мертвеца такие прозрачные, дурные глаза. — Ах, да, — госпожа притворно-озабоченно хлопает в ладоши. — Ты же не из виноватых. Ты была «примерно послушна». Значит, ты имеешь право на награду. Подойди ко мне. Это «награда» прозвучало так зловеще, что у меня по спине пробежал скорпион. Лекса, побуждаемая подпихиванием Греты, оказавшейся к ней ближе всех, всё-таки делает несколько неуверенных шагов вперед. Как на ходулях. Ее трясет. Госпожа нежным жестом проводит по её щеке. Лекса зажмуривается, как от удара. — Не бойся, детка, — бархатно шепчет госпожа. — Ты видишь этих пятерых? Они виноваты. Но госпожа добра. Она даст им шанс искупить свою вину. А ты поможешь им. Ты будешь голосом госпожи. Она поворачивается к нам, и её улыбка — отравленное лезвие, вспарывающее живот. — Вот правила нашей игры. Вы, виновные, будете молчать. Ни звука. А наша маленькая… она будет говорить за вас. Она будет решать, как именно вы будете наказаны. Она сегодня выберет, кому и что достанется. Снова воцаряется тишина. Даже чавканье, до сих пор фантомно стоящее в ушах, прекратилось. Я вижу, как Тима, того самого, железного Тима, передергивает. Он понимает. Мы все понимаем. Госпожа не просто накажет нас. Она заставит самого слабого и запуганного человека в этой комнате стать нашим палачом. Она превратит её в орудие пытки, а нас — в заложников её выбора. И если Лекса выберет «неправильно» или откажется… я даже не хочу думать, что с ней сделают. Госпожа смотрит на Лексу, как будто заботливая мать, желающая спросить, как ее дочери нравится симпатичное платьишко на витрине и не хочет ли она его примерить. — Что же, моя дорогая? — ласково спрашивает она. — С кого начнем? Может быть, с нашей новой служанки? Она же так хотела быть частью нашей семьи. Давай покажем ей, как мы заботимся друг о друге? Не моргающие, застывшие синие глаза Лексы скользят по нашим лицам, словно пытаясь уцепиться за что-нибудь, отыскать спасение или хотя бы подсказку. Она задерживается на моем лице, как будто стараясь понять, кто я вообще такая. Она ведь меня не знает. Мы даже друг другу не представились. Мои губы сводит. Это ведь… может и повлиять на её выбор, да?.. Чужих ведь не так жалко терять. Лекса мотает головой. Слезы снова начинают литься по ее щекам. — Я… я не могу… — выдавливает она. Бедняга! На неё просто смотреть больно. — Госпожа, простите, пожалуйста, простите… я не могу. Только не убивайте никого!.. Пожалуйста, только никого не убивайте!.. — О, ты можешь! — Госпожа весело обнимает её за плечи, как подружка. — Это же так просто. Смотри. Вот новенькая. Она виновата. Какое наказание она заслуживает? Может, ей просто постоять в углу? Или… — Госпожа наклоняется к уху Лексы, но говорит так, чтобы слышали все: — …или нам стоит отрезать ей палец? Мне кажется, что я ослышалась. Отрезать… палец?.. Я почему-то уверена, что она имеет в виду ровно то, что говорит. Что это не преувеличение, не запугивание. Лекса начинает трястись ещё сильнее, прямо с головы до ног, её дыхание становится свистящим. — Нет… — стонет она. — «Нет»? — переспросила Госпожа, притворно удивлённо приподняв бровь. — Хорошо. Что же мы будем делать? — Не… просто не надо никого убивать, — умоляет она. — Я… я думаю… они все осознали, госпожа… они больше так не будут!.. Госпожа улыбается с мелькнувшей отчетливой угрозой. Ее рука на плечах Лексы сжимается чуть сильнее. — Подумай-ка ещё, детка, — советует она. Лекса скулит. — Побьем! — вопит она, как будто ухватившись за мысль. — Нужно их побить, госпожа!.. Госпожа довольно кивает. — Да, так уже получше, — одобряет она. Хотя бы не отрезать пальцы… Госпожа наконец отпускает Лексу, и, мягко напевая себе под нос, отходит от неё в противоположный конец зала. Поскольку пространство огромное, происходит это совсем не быстро. Никто не поворачивает головы, чтобы проследить, куда она направилась, так что я тоже не решаюсь. Но ощущение того, что сзади, и не видно, что она делает, отвратительное… Госпожа возвращается с плетью в руках. Ага. Вот так, значит… — Итак, милая, — она обращается к Лексе тем же издевательски ласковым тоном. — Сколько же ударов им достанется? — П-по одному?.. — умоляюще бормочет Лекса. — Пожалуйста, госпожа… — у неё едва шевелится язык. — Пожалуйста… Плеть рассекает воздух и гибко хлещет каменный пол. Из-под неё натуральным образом брызжет крошка, что заставляет меня глупо уставиться перед собой в оцепенении. Она ж позвоночник может перебить, при желании!.. — Ну нет! — шутливо возмущается госпожа. — Один… что это за мелочи, детка? Они и подумать о своем поведении не успеют. — Д-два!.. — Лекса снова верещит. В ней все буквально умоляет просто оставить её в покое. — Два… три! Пусть будет три!.. только не убивайте, госпожа, умоляю!.. не убивайте меня! Госпожа улыбается с сытым хищным удовлетворением. — Пусть будет три, — наконец соглашается она, облизнувшись (облизнувшись?!). Плеть еще раз бьет в пол, на этот раз оставив порядочную вмятину. Соня рядом со мной вздрагивает. — Этого достаточно. Вы все слышали?.. Наша маленькая озвучила ваше наказание. Вы все получаете по три удара. А после этого вообще возможно выжить?.. У нее такая силища! Я зажимаю языком ноющую трещину на губе и поджимаю окоченевшие пальцы на ногах. Есть ли смысл пытаться противостоять?.. или возражать?.. Или все станет только хуже?.. — Госпожа, — неожиданно снова слышу ледяной голос Тима. Он кланяется, немного выступая вперед. — Разрешите быть наказанным только тому, кто действительно несет ответственность, — он говорит почти с той же интонацией, с какой давал мне инструкции у ворот. — Эти слуги… попросту очень глупы, но все данные им обязанности были выполнены. Да в чем мы все виноваты-то, блять?! За что нас нужно наказать?! Госпожа взрывается новым приступом хохота. Она смеется очень громко, настолько, что это просто перестает быть похожим на звук человеческого смеха. — Так хочешь, чтобы я тебя наказала? — снисходительно уточняет она. — Ну хорошо. Можешь получить больше ударов, чем остальные, если тебя это и впрямь порадует, — она широко улыбается и вкрадчиво повторяет: — Хочешь? Он опускает голову. — Нет. — Тогда заткнись, пока я не решила наказать вообще всех слуг, — она медленно гладит плеть, словно любимого питомца. Она явно любуются горсткой людей, замерших перед ней. Оценивает, выбирает… — Начнем-ка с нашей старшей служанки, — наконец мурлычет она. — Пойдем в обратном порядке. Соня!.. Я совершенно инстинктивно хватаюсь за ее запястье, как будто стараюсь удержать. Девушка деревенеет под моим касанием, и, повернувшись, я вижу, как её взгляд на мгновение пустеет, лишаясь человеческого. Как будто она уснула или ушла в другую реальность. Это… очень жутко… — Всего три, — наконец надломленно шепчет Соня, будто пытаясь приободрить себя или меня. Её ладонь совсем легко похлопывает меня по запястью, прося отпустить. Мне приходится заставлять себя это сделать. — Это… н-неправильно… — жалко и безнадежно выдавливаю я. Соня выдыхает и наклоняется к Грете. Та, порывшись в карманах, передает ей что-то — кусок ремня. После этого Соня направляется к ожидающей госпоже, отвешивает ещё один поклон и садится перед ней на колени, приспуская с плеч платье и откидывая волосы набок. Ремень она зажимает в зубах. Соня, худая, угловатая, и с голой спиной и руками она сама походит на беззащитного подростка. Нет, на это невозможно смотреть!.. Я не могу оставить это так! Когда я готова выступить вперед и сказать что-нибудь — не знаю что! — чтобы остановить происходящий кошмар, меня берут за плечо. Воздух свистит — я слышу глухой приглушенный вопль. — «В обратном порядке»: значит, ты следующая, — ровно говорят мне. — Зажми ремень зубами и не выпускай, иначе можешь откусить себе язык. Сиди ровно, не пытайся повернуться или закрыться, будет хуже. Не забудь расстегнуть лифчик, иначе будет больнее. Ч-чего?!.. Я поворачиваюсь, сама не понимая, то ли я в шоке, то ли в немой ярости. Ответить ничего не успеваю, потому что на восприятие обрушивается новый свист плети и следующий задыхающийся вопль. Все предыдущие цепочки реакций разваливаются, и я просто снова цепенею. Бестолково, безответно возвращаюсь взглядом к госпоже, рядом с которой на полу маленькая светлая фигура Сони. От неё разносится не плач, а скорее хриплый ноющий стон. — Боже мой, — только и шепчу я. — Боже мой… — Всего три, — только и говорит тот, кто стоит рядом со мной. Видимо, Тим, судя по тому, что мне вываливают инструкции. — Это можно выдержать. Но не поворачивайся, госпожа ведь не остановит удар. Это будет опаснее. Госпожа бьет Соню в третий раз, и снова этот… приглушенный звук взлетает до вопля, и мне кажется, что это буквально разрывает меня на части. После этого Соня неловко, дрожа, поднимается, ни на кого не глядя. Ее плечи ходят ходуном, она не поправляет одежду, просто тащится к нам, как лунатик или пьяная. Грета, не поднимая головы, сует мне в руку другой засаленный кусок кожи. Он тёплый и оттого омерзительный. Ирж держит повариху за плечи. Когда он так близко, я отлично вижу, что он боится ничуть не меньше, чем все остальные. — Не смотри на неё, — шепчет мне Грета. — Просто смотри в пол. Не думай об этом. Не думай об этом!.. Осознав, что внезапного чудесного спасения не предвидится, я заставляю себя перебирать ногами. Весь мир сжимается до пространства между мной и замершим, хищным чудовищем, держащим плеть. Меня никогда в жизни не били. Даже в детстве, даже ремнем. Никогда. Я опускаюсь на колени. Памятуя об инструкциях, я, сгорая от унижения, сую в рот ремень. Вкус старой кожи, пота и чужой боли вызывает желание немедленно выплюнуть обратно, но я не разрешаю себе. Я расстегиваю пуговицу на джинсах и затем, под свитером, крючок лифчика. Мысль о том, что я сейчас обнажу спину перед этими людьми, перед этим монстром в образе прекрасной женщины, загнанно бьется. Я не хочу. — Моя новая служанка медлит, — звучит нежный, насмешливый голос Госпожи. — Наверное, хочет, чтобы её первое наказание было более запоминающимся? Это заставляет меня шевелиться. Я сбрасываю ветровку и свитер. Потом, подражая Соне, откидываю волосы набок и смотрю в трещину перед собой. Я вижу свои костяшки, побелевшие от того, как сильно я впиваюсь пальцами в собственные бедра. «Всего три, — повторяю я про себя. — Всего три. Я выдержу». Первый удар обрушивает как разряд тока. Боль — острая, жгучая, но сначала не настолько ужасная, как я ожидала. Я непроизвольно вскрикиваю скорее от глупой неожиданности: от самого звука, от осознания. Когда плеть отрывается от тела, боль разливается горячей волной, нарастая с каждой секундой. Она горит, становясь всё нестерпимее. Второй удар приходится чуть ниже. Кожа рвётся. Это… более глубокая, более шокирающая боль. Слёзы сами бегут из моих глаз, заливаясь за воротник майки. Я жмурюсь, стараясь уйти, как Соня, в ту самую другую реальность. Но у меня не получается. Я здесь, полностью, и вся моя вселенная состоит из этой жгучей, позорной агонии. Третий удар. Он сливается с предыдущими в одно сплошное море огня на моей спине. Я уже просто задыхаюсь, давясь ремнём и собственный унизительным, собачьим скулежом. Плеть опускается. Я корчусь, стуча рукой по своей ноге и не понимая, что всё кончено. Воздух снова свистит, и я инстинктивно вздрагиваю, готовясь к новому удару, но, оказывается, госпожа бьет не меня, а рядом со мной. Балуется. Издевается!.. — Ну что ж, — почти поет она. — Принимаем следующего. Чьи-то руки — неожиданно, но, кажется, это Йоз? — подхватывают меня под мышки и поднимают. Я едва удерживаю себя в вертикальном положении, моя спина пылает. — Перебирай ногами, — тихо бормочет он, но на сей раз без особенного раздражения. Кто-то накидывает на мои плечи свитер, и я матерюсь от боли, когда грубая ткань касается ран. Меня отводят назад, к стене. Я прислонилась к холодному камню, и это становится крошечным облегчением. Я отворачиваюсь, не в силах смотреть на нашу мучительницу, и встречаюсь взглядом с Соней. Девушка смотрит на меня. В её пустых глазах возникает тень чего-то — понимания? Скорби? Её рука медленно поднимается, и она касается своих губ, а затем едва заметно указывает на меня. Мне требуется секунда, чтобы понять: ремень. Я всё ещё зажимаю его в зубах. Я выплевываю его, и он падает с тихим, влажным звуком. Во рту остается горький привкус. Я, дрожа, закрываю глаза. Теперь я стала частью их ада. И три свербящие полосы на моей спине — мой пропуск в этот клуб обречённых.