Проклятый замок

Однажды младшая сестра увидела среди черных камней прекрасный алый цветок И тогда она спросила со смехом Не мог бы брат достать его для неё? Что ж, она сказала, что она хочет, — Значит, он сделает это — Кажется, ты с Соней поладила, да? — болтает Тина, пока я влезаю в дикого вида башмаки с жесткой подошвой. — Вот с ней тебя и поселим. Да, как раз у неё комната свободна, ей, наверное, одной страшно… — Разве не логичнее всем вместе спать в таком жутком месте? — бормочу я. — Тут холодрыга, сквозняки, зачем дрова тратить на отдельные помещения…       Тина, наводя порядок после самозабвенных поисков, издает неопределенный согласный звук. — Воля госпожи, — слегка уныло объясняет она. Замкнутое пространство сжимает звонкие звуки её голоса как в кулаке. — Мы можем жить только по одному или по двое. Отдельно. И мужчинам с женщинами вместе спать нельзя. — Что ещё за?.. — у меня даже слов не находится. Очередной бредовый пункт в уставе этого сумасшедшего дома. Забота о нравственности или что?!       Тина разводит руками, как бы говоря, что ничего не поделать. Я вижу её бледное лицо, обрамленное пшеничными светлыми волосами, выбившимися из жалкого подобия «прически», когда она оборачивается. Она правда очень красивая девушка, несмотря на тонкие, почти белые губы. — И дров нам своих не положено, — немного угрюмо подтверждает она. — Но одеяла можно взять два.       Я внезапно понимаю, что чудовищно устала. У меня, знаете ли, был просто чертовски длинный день. Хочется прямо здесь лечь, свернуться калачиком и уснуть. Останавливает лишь опасение, что меня сожрут. Не чудовищная госпожа, так крысы, которых мы видели по пути. Слышала, крысы могут есть людей. — Ладно, — только и говорю я, повязывая сонин фартук поверх маскарадного наряда. Я наверняка похожа на метелку. Но пофигу. — Надеюсь, что Соня не будет против.       Несмотря на мою отчаянную надежду, что на этом всё, ничего не окончено. Мы с Тиной не идем смотреть мою «новую комнату» (я просто мечтаю осмотреть кровать), а явно возвращаемся к «трапезной», чтобы продолжить работу. Больничные и послабления пострадавшим не предусмотрены.       По пути Тина, не отпуская моей руки, продолжает объяснять что-то тоном человека, объяснившего это десятки раз. Мне кажется, я несколько раз так же «выключаюсь», как в зале, только на ходу, и половина щедрых объяснений мимо. Уже плевать и на крыс, и на гроздья паутины, и на кривляющиеся тени. — Самое главное, нужно за собой следить, — вещает Тина. — Госпожа ненавидит неаккуратных слуг. Поэтому, как бы ни было тяжело, надо вставать пораньше, чтобы привести себя в порядок, умыться и расчесаться. Волосы моем раз в три дня, все девушки вместе, сама понимаешь, это нелегко… — Угу… — это все, что я выдавливаю в ответ. Мне-то расчесываться не надо, я со своими кудрями превращаюсь в пышный одуван…       По пути нам, к сожалению, встречается братец Тины, ни к ночи помянут будет. Он меня осматривает с головы до ног, видимо, оценивая, как меня переодели, а потом коротко кивает. Клянусь, мой отец с большим теплом осматривал стул со сломанной ножкой, чем этот субъект сейчас меня!.. — Возвращайтесь к работе, — только и говорит он. — Послушай-ка, братец, — голос у Тины становится робким и немного вопросительным. Ни следа той непринужденности, с которой она его отчитывала. Она теперь будто с начальником. — Я тут подумала… мне кажется, Джилл очень устала. Может, отпустить ее сегодня пораньше?.. Первый день все же…       Я готова забыть подозрения в адрес Тины. Смотрю на неё с беспомощной признательностью. Она не просто политрук, но и капля гуманизма. — Нет, — коротко отвечает Тим. Но прежде, чем я начинаю возмущаться, он объясняет непоколебимым тоном: — Я отпустил Грету. Мне нужно заменить на кухне сначала её, потом Лексу. Значит, ты будешь заменять меня, Тина. Одного человека будет не хватать, Джилл придется потерпеть. — А можно, пожалуйста, не говорить про Джилл так, как будто её здесь нет? — взрываюсь я. Даже не потому что это неистово бесит, хотя это правда очень бесит, но и потому что мне не хватит совести отказаться. Снова эти проклятые тарелки! А я ведь едва на ногах держусь!..       Как я оказалась втянута в это, черт побери?! Как я позволила себя втянуть?..       Близнецы смотрят на меня. Тина — с удивлением, Тим — пронзительно. Это оказывается неожиданно тяжело. Сразу же возникает мысль, что длинный язык лучше было прикусить. — Можно, — однако отвечает Тим очень спокойно. Его интонация вообще не поменялась. Далее следует короткая пауза, прежде чем он ровно говорит: — Кстати, на будущее. Джилл, не лезь, пожалуйста, когда я говорю с госпожой. Даже с благими намерениями. Если бы ты промолчала, не пострадали бы ни ты, ни Соня.       Я неловко замолкаю. Во-первых, мне сказали «пожалуйста». Во-вторых, я за такими резкими сменами тем не успеваю и мне приходится несколько мгновений мучительно соображать, о чем он вообще. О том, что я в общей зале повинилась вслед за Иржем и самим Тимом?.. — Я не просила Соню, — наконец неловко бормочу я. Мне самой очень стыдно, что с ней это случилось. Я не хочу ни с кем ругаться, мы тут все в звездеце. Но, черт! — Что за долбанные двойные стандарты?.. Тебе можно, а мне нельзя?       Тина неловко улыбается и тянет меня вперед. — Ну, мы пойдем! — бросает она почти непосредственно. И тут же перескакивает, словно стараясь смягчить мой «отпор»: — Джилл будет жить в комнате с Соней. Мы с девочками поможем ей устроиться, не волнуйся.       Тим ничего не отвечает, провожая нас тем же взглядом холоднее зимнего мороза. — Куда хочу, туда и буду лезть, — из чистого упрямства добавляю я. Правда, тогда, когда он точно не мог бы услышать. Но на бедную Грету правда смотреть было жалко… пусть лучше уж она отдыхает, чем я. Стыдно за то, что это осознание злит. Как легко усталость превращает в эгоистичную суку.       Тина мимолетно косится назад с легкой тревогой. — А я даже не спросила, подходил ли он к Грете, — немного досадливо бормочет она, как будто больше самой себе. Я вспоминаю, что ее братец тоже должен был быть в числе побитых. Но я не видела, как это происходило, а когда пришла в себя, он уже был в одежде.       Не нахожу в себе силы или желание нормально анализировать. Я мечтаю лечь. Все желания сводятся к тому, чтобы просто принять наконец горизонтальное положение.       Следующие часа два проходят, как говорят, «на автопилоте». Меня буквально физически выключает: я несколько раз спотыкалась об порог или шла не в ту сторону. Тем не менее, приходится что-то делать: чистить стол, отжимать тряпку, разок даже перетащить с места на место тяжеленное ведро с отвратительной металлической ручкой, вдавливающейся кожу.       Когда мы всё-таки расходимся, я уже едва в сознании. Я не очень могу рассказать, как именно мне «помогали устроиться». Единственное, я успеваю отметить, что «кровать» — сложносочиненная конструкция с подобием балдахина.       Однако ужасающим открытием становится то, что мечтая поспать… я оказываюсь попросту неспособна уснуть! Даже под двумя жесткими одеялами морозит. Грубая ткань покалывает. Спина болит. Лицо, сегодня словившее две пощечины у ворот, болит. Да и ребра болят, так что никак не устроиться удобно.       И звуки. Ни секунды тишины: постоянно потрескивает, шебуршит, поскрипывает… И как будто кто-то ходит рядом. Туда-сюда, туда-сюда. Видно колебание складок балдахина у моего лица. Несколько раз я выглядываю, ожидая увидеть ненормальную госпожу с ножом или плетью, или монстра, или темный силуэт призрака, но каждый раз — ничего. Ткань, наверное, шевелят сквозняки.       Промучившись неизвестное количество времени, я обреченно поднимаюсь и вылезаю из-за пахнущей гнилыми нитками завесы. Здесь тоже есть очаг, но он драматически пуст, ведь нам не положено дров. В ржавую петлю в стене вделан подсвечник, плачущий воском. Надеюсь, блин, это не опасно, а только пожара не хватало…       Шустро осматриваюсь, а потом, ежась, направляюсь ко второй кровати, стоящей на расстоянии шести-семи шагов за балдахином. — Соня, ты спишь? — неуверенно шепчу я. — Пока нет, — немного растерянно доносится в ответ. — Что такое? — Можно к тебе?.. — несчастно спрашиваю я. — Я постараюсь не мешать.       Темная плотная завеса немного отодвигается, и я вижу белое, как лунный свет, лицо. — Залезай, — легко соглашается она.       Я забираюсь к ней. Кровать достаточно широкая, чтобы устроиться в ней вдвоем. Я прижимаюсь к теплу, источаемому чужим тонким телом. Руки и ноги сплетаются в невнятный ком в попытке греть друг друга или друг за друга цепляться. Облегчение затапливает уставшее, измученное сознание. — Я очень крепко сплю, — шепчет Соня. — Прямо очень. Если усну, то без воды не разбудишь. Не верь мне завтра, если я скажу, что встала. Я с первого раза не встаю.       Я нахожу в себе силы улыбнуться. — Лады, — только и подтверждаю я. — Мне Тина сегодня говорила, что госпожа запрещает мужчинам и женщинам спать вместе. Надеюсь, против двоих женщин она ничего не имеет.       Я чувствую, что она улыбается, хотя не вижу её. — Обычно нет, — мягко отвечает она.       Я хочу начать спрашивать — я же точно планировала столько всего разузнать у неё! — но вместе с расслаблением приходит бессилие. Оно окутывает быстро.       Мне кажется, что я лишь на мгновение опускаю веки, когда нас является будить Тина. Слава богу, угрюмая и сонная, как положено нормальному человеку. Если бы она ещё и с утра была бодрая, я бы сама её убила. Ненавижу долбанных «жаворонков». — Подъем, девочки, — зевая, тормошит она нас. — Встаем, встаем… — Отстань, — бурчу я, пытаясь отмахнуться от раздражителя. Подушкой треснуть?.. — Мне ко второму уроку… — Да какие там уроки! Вставай, давай!..       Тина хватает меня за руки и насильно сажает в кровати. Я немедленно принимаюсь ругаться от боли, проникшей, кажется, в каждый участок тела.       Соня ничуть не преуменьшала про крепкий сон: ее будить приходится, буквально сбрызгивая водой. Я нахожу это не гуманным, но Тина постоянно жужжит над ухом и торопит. Лишь убедившись, что мы обе поднялись, она быстро уходит, подхватив свечу.       Я наполовину машинально провожаю её взглядом. В дверном проеме Тина ещё раз быстро оборачивается, видимо, чтобы удостовериться в выполнении миссии по побудке. Только лицо у неё — не её. Широкая улыбка до ушей, вытянутые, неестественные черты, и пылающие птичьи черные глаза.       Я моргаю — наваждение пропадает. Тина как Тина. Она зевает, прежде чем прикрыть за собой дверь.       Глючит со сна. С такими нервами — вообще неудивительно.       Но жутко было пиздец. Взбодрило на пять с плюсом. — Ещё ночь, — несчастно замечаю я, растирая зудящие веки. Нас растолкали «ни свет, ни заря», в прямом смысле выражения: вокруг — непроглядная темнота. — Мне кажется, мы и половины часа не поспали… — Да нет, часа четыре точно поспали, — угрюмо возражает Соня. И жалуется, очевидно, не выдержав: — Умереть уже хочется… Просто чтобы выспаться!       Мы вдвоем, совершенно несчастные, поддерживая друг друга, принимаемся «приводить себя в порядок»: вытираться тряпками, смоченными в едва разогретой воде (форменная пытка), поправлять перевязки на спине, влезать в дурные платья и башмаки… Распухшее лицо болит, я наверняка приплющенная картошка без глазок.       Отдельным актом издевательства становится чистка зубов: щетку мне вручили самодельную, с марлей или чем-то таким. Субстанцию под кодовым названием «зубной порошок» даже определить затрудняюсь. На вкус это что-то, вроде золы с легким травяным оттенком.       Я снова не успеваю нормально оценить все в нашей «комнате», потому что приходится выходить.       Местная обувь с негнущимися задником — колодки. Уже предвижу новые кровавые мозоли.       В маленьком зале мы встречаемся с остальными. Здесь все не в пример проще огромной «трапезной» госпожи: грубый стол из едва обструганных досок, несколько деревянных лавок. Из соседней двери тянет зловонием, душновато, но зато неожиданно тепло.       Другие уже здесь: Лекса дремлет, положив голову на плечо Иржа. Тот, очевидно, не имеет ничего против — сам почти спит сидя. Грета, с напряженным вниманием осматривавшая руку мужчины, поднимает голову, когда мы садимся рядом. — Доброе утро, девочки, — в умирающем шелесте поварихи нельзя не ощутить горькой иронии. Она кажется нервной.       Соня даже не отвечает. — Всегда считала, что «доброе» начинается после двенадцати, — я неуклюже шучу в ответ. От тепла больше размазывает.       Появляются близнецы. И ничего «пугающего и неестественного» в них нет: обычные не выспавшиеся подростки, жутко лохматые, причем оба… — Почему опять я? — удивительно, но ноет Тина. Она опускает перед нами на стол некое подобие старого металлического «чайника» или «кофейника». — Почему, блин, всегда я?.. Я была всего два дня назад!       Ее брат, расставляющий тарелки, парочку кастрюль и большое блюдо, на сей раз на неё даже не смотрит. — Тина, ты же прекрасно знаешь, что сегодня ты, потому что Грета дежурила вчера, — только и отвечает он. — Да знаю я! — возмущается Тина, сдув со лба прядь волос. — Но пострадать-то мне можно?!       Я удивляюсь, наблюдая за тем, как они накрывают стол. Разве они не… хм… не должны быть, наоборот, в более привилегированном положении?       Мое внимание переключается на еду. Вернее, на «еду». И очень уж это печально.       «Завтрак» в замке состроит из жидкой каши, крайне сомнительных лепешек, воодруженных в центре на общем блюде, и яблок. По чашкам Тина разливает горько пахнущую бурду, которую при наличии воображения можно называть кофе или чаем, в зависимости от пожелания. Примерно ничего из этого в рот не втянешь, даже кислючие яблоки. Не хочу спрашивать, из чего это приготовлено, иначе точно ничего не проглочу.       К счастью, я очень голодная. Последний раз я ела вчера днем. Это помогает запихивать в себя, не сосредотачиваясь на вкусе. У «напитка» — вкус древесной коры, но он как будто бы правда немного бодрит. Не вспоминаю мамины бутерброды и сладкий кофе с молоком, просто не вспоминаю…       Закономерно, никто не выглядит радостным. Лекса, которую Ирж разбудил, немного похлопав по локтю, пару мгновений смотрит с совершенно несчастным видом, но потом всё-таки берется за потемневшую ложку.       Грета, видимо, замечает мое выражение и снисходит до тихого объяснения: — Еда госпожи — только для госпожи, — говорит она. — О том, что будем есть мы, мы должны заботиться сами, — унылая усмешка растягивает её пергаментные губы. Я с ужасом вижу, что у неё во рту не хватает зубов. — Впрочем, как ты понимаешь, на её столе редко оказывается что-нибудь, съедобное для людей.       Я смотрю на неё. «Съедобное для людей»… а она, эта «госпожа», всё-таки кто?       То, что она не человек, как будто очевидно. Она швырнула меня, буквально как тряпичную куклу. Она била плетью так, что рассекала камень. Ну и конечно, человек, блять, не может спокойно заживать волосы и закусить тухлятиной, не отправившись на тот свет (хотя было бы славно, если бы эта мразь сегодня не проснулась). Ладно.       Госпожа — не человек.       И если она не человек, то что она? Вампирша? Мутант? Древнее существо, выбравшееся из мира? Варианты один нелепее другого, но все они лучше, чем понимание, что такое возможно в реальной жизни.       Спросить?.. Я обвожу взглядом слуг: Соню, безжизненно ковыряющую в тарелке, Иржа, тревожно отламывающего половину лепешки, чтобы переложить её Грете, саму повариху, которой нужна вся сосредоточенность, чтобы отправить в рот кусочек.       Они сами-то знают?.. — Жалко, что Йоз больше не дежурит, — вздыхает Лекса, отпивая бурды из глиняной кружки. Она сбивает меня с мысли. — У него вкусно получалось. — Эй! — шутливо возмущается немного ожившая Тина. Она единственная завтракает почти без гримас. — А у меня невкусно, что ли?       Лекса даже смеется. Удивительно чуждый здесь, живой звук. — Не обижайся, — просит она. Даже почти похоже на нормальную интонацию. Именно что похоже и почти. — Кстати, — решаюсь подать голос. — А где Йоз?..       Он все-таки мне вчера помог. Мало ли, его из чувства общей солидарности решили оставить без завтрака, потому что он всех достал. Не по-человечески, каким бы гавнюком он ни был.       Все замолкают.       Я что-то не то сказала?.. — Тех, кто проявляет себя хорошо, госпожа может поощрить, — наконец ровно и холодно отвечает Тим. Он, в отличие от сестры, почему-то не со всеми, а стоит немного в стороне со своей тарелкой. — Йозеф в награду за лояльность ест отдельно. — Он ест нормальную еду, — добавляет Грета. В ее слова закрадываются слегка язвительные, досадливые нотки. Она опускает голову. Впервые я вижу ее мертвецкое лицо искаженным откровенной завистью. — А, — только и говорю я, ощутив жуткую неловкость. Ну да, если так подумать, Йоз не выглядел таким бледным и истощенным, как остальные… — Понятно.       Удивительно, что завтрак, несмотря ни на что, не проходит в безысходном гробовом молчании. Тина и Лекса принимаются болтать друг с другом о каких-то совершенно простых вещах, типа сладких и кислых яблок. — Желтенькие всегда мелкие, видишь…       Грета, доедающая порцию с откровенным трудом, принимается выспрашивать у Иржа, зачем он опять мучается с бритьем, в качестве аргумента обвинения указывая на свежий порез на его щеке. Тот в ответ стыдливо ворчит, что «терпеть ненавидит» с бородой ходить и лучше уж поддерживать привычки, чтобы не одичать.       Бедром я все еще ощущаю тепло, исходящее от сидящей рядом Сони.       Да, они все — живые люди. Не безвольные призраки. Не секта. Не зомби. Просто люди в невыносимых условиях.       Я, глубоко задумавшись, жую, а потом вздыхаю. Не очень мне нравится то, что я собираюсь сделать, но, видимо, это было бы правильно.       Я кошусь на Тима (чего он вообще не сядет-то, блин?) и, собравшись, бурчу себе под нос: — Слушай, сорри, что вчера в коридоре вспылила. Просто денек был не из легких, ага?.. Не хотела. Я так-то нормальная, — натянуто поднимаю уголки губ.       Я не подлизываюсь, если что. Мне просто правда стыдно стало. Тина ночью сказала, что они с братом здесь «очень давно». Очевидно, они как самые «опытные» пытаются минимизировать потери. Как умеют. Тут, наверное, не до того, чтобы много со всеми сюсюкаться. Не хватало нам только ещё друг с другом собачиться.       Тим смотрит на меня внимательно, но непроницаемо. Бр!.. Какой же он всё-таки… тяжелый, блин! Даже если его глаза — в совершенно человеческих красных прожилках.       Ещё и остальные все, как назло, подзатихли, хотя я не планировала делать свои извинения центром общего внимания. — Здесь не за что извиняться — наконец говорит Тим. — Никто не остается равнодушным, впервые сталкиваясь с госпожой и замком. Все боятся и злятся, — он даже криво усмехается: — На самом деле ты даже на удивление стойкая, Джилл.       Окей, это гораздо лучше, чем я ожидала.       Я кисло улыбаюсь в ответ. Не то чтобы мне не хочется рыдать и истерить. Я до сих пор надеюсь проснуться дома или, на худой конец, в лесу с жужжащими комарами. Только это ведь ничем не поможет, да? — Стараюсь притворяться крутой. На самом деле со мной всякая хрень бывала… — вздыхаю и признаюсь: — Хотя такая хрень уж точно впервые.       Соня смотрит на меня со слабым любопытством. Грета и Ирж переглядываются, словно в недоумении. — Не, ты очень крутая, — улыбается Лекса. — Как выступила вчера вперед, как только выпалила!.. — она на мгновение мрачнеет, вспомнив о вчерашнем, прижимается поближе к Грете, но потом продолжает потише: — Ещё и с Тимом разговариваешь…       Эм. Большое спасибо, конечно, за оценку моей «крутости», я польщена, но последнее как-то невежливо было. Он ведь еще здесь. — Правда, — тихо подтверждает Соня, наконец вступившая в разговор. — Я первые несколько недель могла только плакать и просить, чтобы это безумие прекратилось… — и она задумчиво замолкает. Я вижу тень, набежавшую на её черты, как будто она снова уходит от нас, и снова берусь за её запястье.