Проклятый замок

Завтрак заканчивается очень скоро. Все поднимаются с унылым смирением. Грета поправляет фартук как приговоренный перед последним словом. Зевающий Ирж пытается её ободрить: — День пройдет быстро, — говорит он. — И мы сможем отдохнуть. Повариха, задержав ладонь на его плече, кивает и направляется к двери, откуда тянет теплом и затхлым тяжелым запахом. Там кухня?.. Ирж пару мгновений гипнотизирует опустевший проем — я с оторопью отмечаю у него такое же «здесь-и-не-здесь» выражение, как у Сони, — и после закатывает рукава на свободной рубашке, такой же немыслимой, как и вся одежда здесь. — Ну, удачи всем, — бормочет он, прежде чем удалиться. — У меня так руки болят, — вздыхает Лекса, ежась. Она говорит в пустоту, ни к кому не обращаясь. — Просто ужасно, мозоли постоянно щиплет. — Грета обработает их перед сном, — отрезает Тим. — Ты же знаешь, госпожа не должна увидеть другого человека за твоей работой. В такое время она уже может подняться и проверить. Потерпи, вечером я тебя подменю. Сможешь съесть плитку шоколада, если справишься. Лекса теребит тряпки на пальцах, поджав губы испуганно и немного обиженно, но бредет к той же двери, куда зашла Грета. Не спорит. Бедный ребенок! С такими руками ещё и в воде возиться!.. — Разве нельзя поручить ей что-нибудь другое? — тихо спрашиваю я. Острая жалость — колючки на горле. Тина качает головой, провожая девочку грустным взглядом. — Госпожа назначила её посудомойкой, — говорит она, заново собирая волосы в пучок, уже более аккуратно. — Ей придется ею быть. Она и так освобождена от дежурств. Не знаю, чем ещё помочь. Но это правда… очень грустно! Пока мы вчевером с молчаливой Соней идем до залы, от командира и политрука следует очередная порция ликбеза. Сначала повторяется озвученное раньше: нельзя касаться стен снаружи — госпожа тут же узнает, нужно кланяться, опускать глаза, следить за собой… нельзя заходить на кухню, можно только тем, кто там работает… воду берем из колодца во дворе, для хозяйственных целей лучше использовать дождевую, если она есть… короче, много бытовой информации. Ещё и дорогу заставляют учить. Я, конечно, правда пытаюсь, надоело плутать, но ориентироваться в пыльных темных коридорах пока кажется нереальным. — Достаточно, Тина, — прерывает Тим, вероятно, оценив мое сложное лицо. И обращается ко мне: — Если ещё что-нибудь непонятно, то лучше спрашивай сама. Мы ответим, если это будет возможно. Киваю, про себя подумав, что не больно-то я им двоим доверяю, чтобы задавать по-настоящему важные вопросы. Ладно, думаю, одно я могу уточнить в любом случае: — Почему этот долбанный замок не нашли? — я сглатываю. — Он не так чтобы совсем глубоко в лесу. Очень заметный, здоровущий. Люди ведь пропадают, если я правильно поняла… что полиция? Возникает пауза. Даже Соня поднимает голову, ожидая, что они скажут. Хотя другие люди уж точно должны были задать этот вопрос раньше, разве нет?.. Тина косится на брата, как будто сама озадаченная. — Я не знаю, почему так, — холодно, но тихо говорит тот. — Полиции здесь никогда не было… полноценно. Прелестно! Продолжить обсуждение не удается, потому что мы добрались. В пустующей темной трапезной обнаруживается только Йоз. Никто его не приветствует, и он не считает нужным делать это. Тим быстро осматривает пространство, раздает поручения, и они с Тиной убегают. Они двое вообще пешком не ходят, всегда полубегом или совсем бегом… Я смотрю на Соню, просто чтобы зацепиться вниманием за что-то нормальное. Она мне кивает. Наверное, предполагалось, что это будет утешающе, но мне примерно также — с болью, бессилием и жалостью — дальние родственники кивали на могиле старшей сестры. Мы принимаемся за бессмысленную, тяжелую работу. Ночь уходит, пространство раскрашивается унылыми красками. Все выглядит довольно жалким и заброшенным. Пока я умирающим насекомым ползаю с тряпкой, меня что-то пихает сзади. Так, что я заваливаюсь вперед, едва не носом в пол. — Какого хрена?! — взвизгиваю я, садясь обратно. Я готова врезать шутнику. …только врезать некому. У меня за спиной — пустота. И Йоз, и Соня каждый в шагах в десяти, не ближе. Лишь на границе зрения нечеткая угольная фигура сливается со стеной. Я от такого поворота подошалеваю и просто сижу среди складок ткани дурной юбки. Двое других слуг даже внимания не обращают, как будто возмущенные возгласы здесь — звуковой фон. Появляется запоздалое осознание, что тепла человеческих рук не было. У лопаток — сырой сквозняк, который хочется убрать. Соня, предупредив меня, тоже ненадолго отлучается. Я так растеряна, что даже пропускаю мимо ушей, куда она и почему вдруг меня бросает. Что за… что за ерунда здесь творится? Только я хозяйку-мутанта/вампиршу/инопланетянку переварила, как тут еще и призраки нарисовались?! Или я просто от усталости отрубаюсь и падаю?.. Тогда откуда же… Откуда пронзительный сквозняк, оставшийся среди мышц и сухожилий? Он все еще там. Он давит. Все, блять. С меня хватит. Я решительно поднимаюсь, с трудом оставив стон за зубами. — Эй, — я слегка стучу рукой по столу, чтобы привлечь внимание. Это нужно, чтобы задать один-единственный вопрос: — Какого долбанного хрена здесь происходит? Йоз, занятый уборкой, поднимает темные глаза и щурится. — Ты не достаточно хорошо поняла, что я не тот человек, которого здесь нужно спрашивать? — с обычным «я-засранец-и-что» выражением интересуется он. — Если есть вопросы, иди и доставай кого угодно из добреньких, — и он демонстративно возвращается к своему занятию. — Не, — только и отвечаю я. — Рассказывай ты. Прям сейчас. Да, вы не ослышались. Я решила начать свое мини-расследование с самого неочевидного кандидата. Но честный мудак хорош честностью. От него точно понятно, чего ожидать. Это не значит, конечно, что я не пойду потом к Соне, но сопоставить показания всегда полезно. Это мне папа объяснял. Йоз снова вскидывает голову — на сей раз его взгляд (на самом деле на удивление умный) становится чуть любопытным. Кажется, он сообразил мою логику. И… вроде, даже одобрил? — А ты мне что? — с кривой усмешкой уточнил он. Предсказуемо! Правда, ответы у меня… так себе. Я незаметно шарю по карманам, куда вчера переложила все, что у меня было в ветровке. Пытаюсь не показывать неуверенности и спрашиваю насмешливо, упирая кулак в бок (очень дорого мне дается поза «крутой девчонки» — спину под платьем ошпаривает, ушибленные кости гудят). — Ты куришь? Его рука дергается, инстинктивно потянувшись, чтобы потереть нос. Я мысленно ликую, хлопнув в ладонь. Есть! Этот жест на напоминание о сигаретах — почти точная гарантия, что перед вами курильщик, которого припекает. Видать, табаком госпожа не снабжает. — А если нет? — ожидаемо отпирается он. Торги пошли. — Тогда я ничего тебе не оставлю, — усмехаюсь я. На самом деле мне сигареты вообще без надобности. Они у меня оказались, просто потому что между подростками это — валюта: на них обменивают значки, жвачки и всякие прикольные штуки. Йозеф явственно колеблется пару мгновений, а потом всё-таки коротко кивает. — Пойдем, во дворе поговорим, — коротко бросает он. — Как раз ведро набрать надо. Я усердно не подаю вида, что я без понятия, как здесь ориентироваться. Иду за ним с напускной непринужденностью. В действительности у меня зуб на зуб не попадает, так и всплывает то гримаса Тины-не-Тины, то тающий черный силуэт, то госпожа, танцующая по залу с плетью… — Давай только не тратить время на эту… хрень, вроде «спрашивай правильно», ладно? — предлагаю я. — Реально, не хотелось бы сейчас детских трюков: «А можно я спрошу?..» => «Можно, следующий вопрос, первый ты потратила». Нам тут не до этого, да? Он фыркает и не отвечает. Когда мы выходим наружу, свежий воздух накрывает волной, смывающей затхлое зловоние. Он опьяняет. Во внутреннем дворе мы по узкой тропинке, протоптанной среди бурьяна, идем ко слегка покосившемуся колодцу. Небольшая постройка под треугольной крышей наполовину скрыта деревьями и травой. На месте Йоз демонстративно протягивает ладонь. Получив сигарету, он немедленно сует её в рот и поджигает, аж настолько его ломает. У него есть зажигалка!.. — О, «Пинк Флойд», — машинально бормочу себе под нос, прочтя наполовину стершуюся наклейку. — Одобряю… Бывает же, что засранцы хорошую музыку любят. Удивительно. Йоз на меня зыркает, но ничего не говорит. Его, кажется, больше всего на свете занимает сигарета — он выдыхает первую затяжку с таким облегчением, будто с его спины десять тысяч тонн свалилось. Я решаю не портить человеку долгожданное свидание и молча рассматриваю краснеющий край неба. Россыпи пепельных облаков сереют и золотятся. Пытаюсь успокоиться, втягивая прозрачно-чистый, утренне-зябкий воздух. Здесь тихо. Здесь все кажется настоящим. — Спрашивай, — наконец после третьей затяжки разрешает Йоз. Я себя встряхиваю. — Что такое эта госпожа? — перво-наперво выпаливаю я. Про побег — опасно. — Я не знаю, — он фыркает, когда я кошусь на него в не скрываемой ярости, и милостиво продолжает, видимо, в более спокойном настроении, чем когда-либо за последние сутки: — Нет, я правда не знаю. И никто точно не знает, кроме двоих засранцев. — Близнецов? — тут же уточняю я. — Ну, — уже слегка раздраженно подтверждает он, стряхнув пепел, и объясняет без моего пинка: — Но она точно не человек, — да ясен пень уже! — Тут месяца два назад был мужик с пушкой. Уверен, что он высадил в неё всю обойму, но ей хоть бы хны. Пиздец. Выходит, её никак не оглушить, не связать, ничего такого?.. Что с ней делать-то?.. — П-полиции здесь не было? — жалко заикаюсь, чтобы не увязнуть в бродящем по кругу: «Что за бред?». Надо соотносить показания. — Не было почему-то, — подтверждает он. — Хотя, если по нормальной логике, то должна была быть. Все, надо заканчивать трендеть, — он тушит недокуренную сигарету и быстро убирает ее за пазуху, как если бы это был драгоценный артефакт. — Потом ещё спросишь. Если ещё сигареты есть. Он достает воду из колодца. Я наблюдаю за этими манипуляциями не без наивного удивления городского ребенка, хотя в висках стучит нарастающая паника. Я в жутком месте, где всем заправляет неуязвимая садистка. Меня к такому жизнь не готовила!.. — Последний вопрос, — тем не менее, я храбрюсь изо всех сил. — Она действительно… убивает? Если да, то… Как часто? Йоз, подхватив наполненное ведро, задерживается на пару долгих мгновений, прежде чем ответить. — Действительно, — наконец сухо говорит он. И дергает плечом. — По-разному случается. Иногда месяцами никого не трогает. Иногда за день троих. Я так заметил… — он замолкает, сомневаясь, не наболтал ли лишнего. Что именно он «заметил» мне сегодня не суждено узнать, — он в отказ. Мы возвращаемся. Я, раздосадованная, отстаю от Йозефа и решаю сосредоточиться на выполнении данных мне поручений. Важнейшая задача — не позволить себе впасть в истерику. Скорее всего, никто не придет на помощь. Остается рассчитывать на себя. Думаете, легко это принять?

***

Начало завтрака, как и вчера, возвещает удар незримого гонга. Стол снова уставлен воняющей мерзостью, слуги расположились в том же порядке: мы с Соней, Лекса и Грета — у левой стены, близнецы — по обе стороны от кресла госпожи, Йоз и Ирж — у входа. Единственное отличие — то, что было скрыто мраком, теперь озаряет солнечный свет. Есть стойкая ассоциация, мол, все чудовищное происходит ночью или хотя бы в темноте. Почему-то так люди привыкли. Но, оказывается, свет не защищает. От этого ещё страшнее. Госпожа вплывает, будто подхваченная невидимым потоком. У неё прекрасное настроение — она кружится, взметая шелка одежд, в странной пляске без ритма. Длинные черные волосы на сей раз распущены, в них сверкают украшения, её руки — широко раскинуты, из-за длинных рукавов взвиваясь как крылья. Звонкий неестественный смех вьется вокруг нас, сплетая кокон оторопи. Я стою будто на иголку наколотая. «Иногда месяцами никого не трогает. Иногда за день троих». Сколько же народу она убила?.. Сколько она продолжает все это, совершенно безнаказанно? Госпожа, мыча себе под нос мотивчик без слов, усаживается. Однако есть она не начинает. — Хм, — она делает вид, что задумалась, стуча ногтями по подлокотнику. — Мне почему-то кажется, что кто-то из моих слуг снова занимался не своей работой. Маленькая, подойди-ка! Несчастная Лекса, трясущаяся с головы до ног, выходит туда, где вчера стояли «виноватые». Госпожа рассматривает её с откровенным любопытством, как ребенок, получивший красивую необычную игрушку и намеренный оценить её. — Детка, ты мыла тарелки до поздней ночи?.. — ласково спрашивает госпожа. У меня в груди все немеет. —Д-да, госпожа, — лепечет она. — И никто, — она особенно выделяет голосом слово, — никто не додумался забрать у тебя твои обязанности?.. Никто тебя не подменял? — Н-нет, — наполовину задушенно всхлипывает она. Ее лицо не бледнеет, а, наоборот, вспыхивает нездоровым румянцем. Госпожа задумчиво, нарочно неспешно кивает: — Хорошо-хорошо, — вкрадчиво соглашается она, очень довольная. И слегка поворачивает голову к Тиму. — Мальчик, покажи-ка мне руки. Он молча вытягивает ладони перед собой с безразлично-спокойным лицом. Мне без очков не разглядеть, насколько понятно, мыл ли он вчера тарелки. Но мы все знаем, что он собирался. — Ты ведь не занимался вчера работой посудомойки? — игриво спрашивает госпожа, вглядываясь в его выражение. У него на лице ни один мускул не дергается. — Нет, госпожа, — равнодушно отвечает он, склонив голову в поклоне. — Нет? — выразительно переспрашивает она. — Нет, — даже бровью не повел. — Отлично! — она теперь поворачивается к Тине, которая, кажется, дышать перестала. — Девочка, твой брат вчера выполнял только свои обязанности? — К-конечно! — моментально выпаливает она. — Конечно, госпожа, как и всегда… то есть, я не всегда его видела, конечно, но с чего бы это могло быть иначе? — она инстинктивно улыбается, но эта полная ужаса улыбка выглядит кошмарно. — Вы же знаете, мы всегда… Всегда для вас…. — О, я знаю! — смеется госпожа. И, щурясь с явственным удовольствием, она возвышает голос: — Мои милые, никто не хочет мне ничего рассказать? Если кто-то выполняет чужую работу — это не порядок. Подобное нужно пресекать. Если кто-нибудь сообщит мне о подобном безобразии, то этот примерно послушный слуга будет освобожден от любой работы на целую неделю. В зале — гробовая тишина. Опускаю глаза и не вижу остальных. Зато всей кожей чувствую, как меня ощупывает издевательское, испытующее внимание госпожи, липкое, как смола. У меня не возникает порыва к стукачеству. Но я-то тут второй день. А те, кто здесь годами?.. Едва ли у них бывают выходные. Да ладно, если бы тут было только «скажешь — она наградит». Куда страшнее часть «не скажешь — она накажет». И, судя по всему, слава богу, если только побьет… Лекса взрывается приступом тоненьких рыданий, почти переходящих в глухое подвывание. Звучит отвратительно и жутко. Снаружи сияет издевательски золотое солнце.