Проклятый замок

Рыдающая улыбка прорезала могильный камень: «Здесь я, скорее!» И монстр засмеялся: «Ах, вы двое так милы вместе!» Там, там, там, На ложе из сырой земли, Спит хозяйка моего сердца

Рыцарь

      Все молчат, не поднимая глаз.       Это хорошо. Не потому что молчание может спасти Лексу, а потому что доносы свидетельствуют о начале распада. Это неоднократно подтверждалось: за доносами — грызня, дальше — постепенная утрата человеческого, потом — общее безумие или апатия.       Пока все держатся. Даже несчастная Грета, на истощенном лице которой читается внутренняя судорога. Она ближе всех к краю. Она была слишком доброй и слишком красивой, — доброе и красивое чудовище терзает с особым удовольствием.       Пожирательница тянет очередную паузу, ожидая, пока яд её «щедрого» предположения проникнет им под кожу.       Её проверка не для них, а для меня.       Ей нет никакого смысла наказывать за несчастные тарелки. Что она ещё сделает со мной?.. она знает, что куда эффективнее наказывать тех, кому я пытаюсь помочь.       Пытаться я не перестану. Это тяжело. Но если прекратить, то это тоже… путь, ведущий к распаду. Если мы не будем стараться быть похожими на людей, то это — конец. — Госпожа, — Йозеф начинает говорить заискивающим тоном, даже опускается на колени, почти уткнувшись лбом в пол. — Госпожа, если найдется примерно послушный слуга… готовый рассказать вам о безобразии, вы будете столь невероятно щедры и справедливы, что накажите только виноватого?       Он ничего не делает просто так. Подобные ему «эгоисты» почти неизбежны, но в целом в меньшинстве они — управляемый противовес. — Ну разумеется, мой мальчик, — смеется Пожирательница. — Мой хорошенький, послушный!..       Хватит ли у него смелости сказать то, что было условлено между нами?..       Йозеф молча указывает на меня и выпаливает почти на одном дыхании: — Госпожа, он приказал мне вчера заменить посудомойку на кухню! Он знает, что я ваш любимый слуга, поэтому приказал мне!.. Лекса вовсе не хотела. Она плакала, потому что не хотела уступать мне свои обязанности, но её заставили! Она боится, госпожа!       Решился всё-таки. Пожирательница хмурится.       Она только делает вид, что все знает и все слышит. Замок не принадлежит ей целиком. Здесь найдутся силы, которые её ненавидят. А то, что подобная сцена будет, было понятно давно. С тех пор, как я начал подменять Лексу. Опыт учит как-никак, так что я постарался подстраховаться. — Это так? — раздраженно спрашивает Пожирательница, утратив часть игривости. — Не смей мне лгать, мальчишка! Я вырву твой язык, если ты снова вздумаешь обманывать свою госпожу!.. — Да, я сказал ему, — подтверждаю я. Сейчас главное, чтобы ни у кого не сдали нервы. — Выйди вперед и смотри мне в глаза, — она начинает злиться. Хорошо. В гневе она быстро глупеет. — Для чего же тебе вздумалось это сделать? Я встаю перед Пожирательницей и смотрю в две бездны — они темные, как кровь, когда та густеет и застывает. Самое страшное — не угрозы, а то, что я вижу ещё и искаженное лицо сестры, стоящей рядом с чудовищем. Бедная моя девочка, сколько она терпит… — Потому что, — отвечаю ровно, — я надеялся вызвать на него ваш гнев. Вы понимаете, госпожа, такими людьми мне тяжело управлять.       Иными словами: «Распорядитель надеялся убрать потенциального шпиона и доносчика». Вполне похоже на правду. И если Пожирательница расценит все как грызню за «власть», то Лекса как бы вовсе стирается. Ситуация не будет выглядеть как-то, что я ей помогаю.       Конечно, это не гарантия. Даже близко нет. Гарантии нет никогда. Но всё-таки мы — мы с сестрой и чудовище во главе стола — вместе много лет. Я могу предполагать, как Пожирательница себя поведет.       Все получилось.       Она думать забыла про Лексу.       Она смотрит на меня с любопытством и смеется. — Чем же тебе не нравится этот преданный слуга? — певуче тянет она. Поверила?.. — Он так заботится о госпоже!.. — Мы с сестрой лучше других можем позаботиться о госпоже, — лживая формальность. Но она и должна быть лживой, этого она от меня и ждет — подчинения сквозь зубы. Она хохочет громче. Я стараюсь не смотреть на Тину. Мне очень перед ней стыдно. Она ведь не виновата, что все, что я могу сделать против Пожирательницы, — перенаправить её гнев на того, кто худо-бедно сумеет его выдержать. Тина ведь все равно ко мне привязана, моя милая… — Какого долбанного хрена? — шипит кто-то совсем рядом.       Новая девушка, Джилл. Она показала себя храброй, но я надеюсь, что она не додумается влезть сейчас. Мне даже не предостеречь её, — Пожирательница ещё неотрывно разглядывает меня, выискивая признаки волнения. Пожирательница часто так делает, если у неё есть настроение, — пялится, пока её жертвы, доведенные до истерики неопределенностью, не окажутся готовы признать что угодно. Мне как подобие утешения остается только надменно-мелочное, жалкое: «Уж такого удовольствия от меня ты точно не получишь». Пялься сколько угодно, скотина. Я не измученная девочка-посудомойка, чтобы разрыдаться. Можем хоть весь день здесь в гляделки играть. Боковым зрением смутно различаю, что Соня взяла Джилл за плечо. Хорошо! Соня гораздо проницательнее, чем кажется. Молодец. Спонтанное благородство в сегодняшней ситуации точно лишнее. — Хм, — шутливо тянет Пожирательница, подцепив пальцем из тарелки крысиный глаз и отправив его в рот. — Что же нам делать?.. — она кривляется, изображая размышления, а потом провозглашает: — Что ж, если тебе вздумалось в обход моей воли перепоручить обязанности посудомойки моему любимому слуге, то будет совсем не лишним тебе самому заняться ими. Следующие три дня твое место будет на кухне. Серьезно?.. Она собирается дать мне отдохнуть вместо наказания?.. И руки Лексы за три дня немного заживут. Не бывает такого везения. Здесь какой-то подвох. Я кланяюсь. — Как вам будет угодно, госпожа. — А твои обязанности я передам кому-нибудь другому, — беспечно говорит она. — Например… хм, кому же?.. Йозеф поднимает голову. Мне приходится сдерживаться, чтобы не ухмыльнуться. Опять же, с моей стороны по-ублюдски, конечно, но его самонадеянность очень уж наивная. Было бы удивительно, если бы она назначила его. Я думаю, она его даже не наградит. — Например, наша новенькая, рыженькая! — решает наконец Пожирательнтица, хлопнув в ладоши. — Она у нас такая храбрая, энергичная!.. Уверена, она вполне сумеет разобраться! Джилл вскидывает голову и таращится, явно совершенно сбитая с толку. — П-простите? — заикнувшись, переспрашивает она. Что ж… тоже было несколько ожидаемо. Я имею в виду, что Пожирательница что-нибудь выкинет в отношении этой девушки. Ведь не один же я вчера отметил, что она ведет себя слишком храбро для новичка. Пожирательница всегда обращает внимание на такие вещи. Джилл ещё и призналась после меня, это было для неё вдвойне опасно… Ладно. Три дня — не такой большой срок. За три дня все должно более-менее удержаться. Главное, чтобы удержалась Джилл. — Что такое, девочка? — она взялась за новую игрушку. — Ты недовольна?.. Тебе следует быть очень благородной! Некоторые годами не могут добиться повышения, а тебе выпала такая невероятная честь! Ты будешь отвечать за мои покои, мой стол и распоряжаться слугами! К счастью, Джилл понимает, что единственный вариант — промолчать и поклониться. По выражению видно, что она в ужасе. — Ты должна быть очень благодарна! — чудовище продолжает издеваться. — Я очень б-благодарна, — подтверждает она. Она не только в ужасе, но и в ярости. «Госпожа», довольная представлением, наконец начинает завтрак. Я смотрю на сестру, — та, улучив момент, когда «госпожа» накидывается на еду, красноречиво показывает мне кулак. Мне нечем искупить вину перед ней. Она угрожает «перестать разговаривать, если ещё раз», но сама же не выдерживает дольше двух часов. Прости, Теодора. Она плачет почти каждый день, и всё-таки каждый раз её слезы — самая большая боль, какую Пожирательница может мне причинить. Однако самым страшным оружием чудовище пользуется против нас нечасто. Вероятно, боится, что оно утратит сокрушительную силу. Сейчас не к месту вздыхать. Я проверяю длину тени, чтобы запомнить, с какого времени начались назначенные Пожирательницей «три дня». Слева темный витраж — он вместо солнечных часов. Одиннадцать. Я не очень присмотрелся к Джилл. Надо более тщательно оценить, какая она, и понять, что делать, чтобы она справилась. Будет ли она меня слушать или принципиально не будет. И такие, и такие бывают. Сколько ей, лет семнадцать?.. Все ненадолго темнеет, мешая разглядывать и думать. Мгла расходится пульсирующими кругами. Приходится себя ловить, чтобы стоять прямо. Господи, как же спать хочется… *** Однажды глупый воробей Склевал то, что ему было не положено, И плачет, плачет, плачет Ах, в наказание ему отрезали язык А монстр смеется. Проходите, проходите!.. …Добро пожаловать в неизбывную печаль!

Русалка

Интересно, что Тим пообещал Йозефу за лживый донос?.. Наверное, что-нибудь поистине невероятное, если этот трус решился себя оговорить перед кровожадной тварью. Любимец он или нет, все равно было очень рискованно. Ни разу не поверю, что он додумался сам. Такие пируэты — одновременно мерзкие и упрямо оберегающие останки человечности — явно направляет рука Рыцаря. Или Призрака. Я не поднимаю глаз, пока чавканье обступает со всех сторон. Как чудовища обступали Гензель и Гретель в темном лесу, куда отвели их родители, оставив умирать. Будь тише. Не привлекай внимания. Лучше всего слиться со стеной и не издавать ни звука. Лучше даже дышать так, чтобы вдохи и выдохи замедлились и были едва заметны. Не видь. Не думай. Не вижу, не слушаю, не думаю. Меня будто бы уже почти нет. Ирж смотрит на Грету. Грета — на Иржа. Они не могут держаться за руки, так что держатся взглядами. Эти двое с Лексой — семья. Заботливая «мать», защищающий «отец», милая «дочь», даром, что у Греты и Лексы разница меньше двенадцати лет. Близнецы… тоже подобие. Искаженное, почти гротескное, но все же. Только мне некуда приткнуться. Я со всеми по чуть-чуть, а потом сплю одна в ледяном мраке, похожем на склеп. Тысячу лет назад, когда я была жива, мне очень нравилось представлять себя героинями разных сказок и книг. Проживать с ними их приключения. Кто я теперь?.. Русалочка, потерявшая голос?.. В мифах — не в адаптированных беззубых сказках — русалки не дочери морского царя, а покойницы. Я кошусь на стоящую рядом Джилл, плечом чувствуя исходящее от неё живое тепло. Внезапное поощрение — наказание. И испытание одновременно. Почти наверняка дело в том, что вчера она показала себя слишком отважной и решительной. Тварь стремится сломать таких людей. Загасить любую искру. Слишком «опасных» она убивает быстро, немного поиграв. Чавканье, которое никогда не смолкает, которое после остается в мыслях, под кожей, вытягивает кровь по капле. Она точно так же чавкает, когда пожирает трупы. Я каждый раз вспоминаю, как она ела людей… Дурацкие местные платья имеют единственное преимущество — широкие юбки. Достаточно широкие, чтобы незаметно коснуться руки, утешающе сжимавшей мою последние сутки. Ничего, Джилл. Три дня — недолго. Мы тебя не бросим. Мы тоже пока ещё держимся. Сегодняшнее молчание — подтверждение, что пока держимся, хоть и из последних сил. Пока все эти бесконечные распорядки, прививающие взаимовыручку почти насильно, и каторжная дисциплина удерживают нас от того, чтобы окончательно превратиться в крыс. Но… Неделя без работы… я могла бы наконец выспаться! Господь милосердный, когда же я в последний раз выспалась? Ещё до замка! Прекрасные сны… Или хотя бы просто небытие, — ласковое небытие, в котором нет боли, нет пола, который надо оттирать, нет плети, нет хохочущей и чавкающей каннибалки!.. Удивительно, но я давно не вижу кошмаров. Только спасительный мрак. Джилл поворачивается ко мне, и в глазах — все ещё паника вместе с тысячью вопросов. Хотя она смотрит смело и даже дерзко, но в её лице есть что-то неуловимо беззащитное. Подобное обычно бывает у людей, носящих очки. Я ловлю её взгляд и только киваю. Надеюсь, мы это выдержим. Вместе.