Пропущенные главы

Шторы в комнате были плотно сдвинуты, а немногочисленные свечи давали слабый, едва различимый свет. Близнецы жались друг к другу, боясь подойти к кровати Джоанны. Они с трудом узнали ее: осунувшееся бледное лицо с заострившимся носом и темными кругами под глазами было совсем не похоже на лицо матери, милое и светлое, чаще всего озаренное улыбкой. Для детского понимания все происходящее было слишком сложным: мама часто говорила, что скоро у них появится братик или сестричка (Джейме с Серсеей даже поспорили на желание, кто именно), что это будет чудесный малыш, и все вместе они станут еще счастливее. По правде говоря, близнецы ревновали маму к этому обещанному «чудесному малышу», но у Джоанны всегда находилось столько времени и ласки для каждого из них, что они готовы были простить ему это несвоевременное появление. Но все пошло не так: сначала в замке забегали служанки, потом появился мейстер, потом по коридорам совершенно несолидным образом пробежал сам Тайвин Ланнистер. Близнецов, попытавшихся пробраться в покои матери, выставили оттуда в несколько пар рук. Серсея и Джейме, поддавшись общей тревоге, притихли и сели у дверей в ожидании развязки. Оба чего-то боялись, хотя толком не понимали, что происходит, думали только, что сейчас выйдет мама и покажет им обещанного братика или сестричку, а папа улыбнется, и все сразу станет хорошо. Но когда дверь, наконец, отворилась, стало ясно, что «хорошо» уже ничего не будет: на пороге показался почерневший от горя Тайвин. Брата (а близнецы по отрывочным словам из комнаты поняли, что это брат) им никто не показал, а мама так и не появилась. Вместо этого отец распорядился отправить их спать, хотя вечер был еще ранний. Поспать, конечно, толком ни одному не удалось, и наутро оба были несказанно рады, что их повели к матери. Тяжелое предчувствие чего-то страшного нависло над замком Ланнистеров, и близнецы знали, что есть только один человек, способный разогнать его – и это мама. Однако стоило им зайти в комнату, и ощущение неисправимости происходящего накрыло с головой. За окном наставало утро нового дня, а в комнате царил полумрак, пахло лекарственными травами и обреченностью. Джоанна лежала с закрытыми глазами, безвольно уронив руки поверх одеяла. Наверное, можно было бы поверить в то, что она спит, если бы в ней была хоть капля спокойствия, но его не было – только бесконечная усталость и неспособность бороться дальше. - У меня в том году сестра так же померла, - за спинами близнецов шепнула одна служанка другой. - Родильная горячка. - Скоро отмучается наша леди, помоги ей, Неведомый! – вздохнула другая. Но это были какие-то странные слова, не доходящие до сознания детей. Они только смотрели на эту белую женщину, которая отдаленно напоминала маму, и им было страшно. Так страшно, что, когда их подтолкнули к кровати, захотелось убежать и спрятаться. - Ну что же вы, подойдите к матушке-то, - беспокойно зашептала какая-то из нянь. Джейме снова взглянул из-под челки на бледное лицо, видневшееся среди подушек. Все-таки это мама. Мама заболела и хочет видеть их, а они собрались убежать. Джейме стало стыдно. Он подошел к краю кровати, осторожно дотронулся до одеяла и тихо позвал: «Мама? Мам?» Джоанна тяжело открыла глаза и повернула голову к нему. Наконец-то привели детей! Кажется, она просила об этом целую вечность назад. Похоже, все здесь думают, что у нее есть время ждать… - Привет, - едва слышно сказала она и постаралась улыбнуться. В этой робкой попытке улыбки было столько от настоящей, понятной и любимой Джоанны, что Серсея тоже подошла поближе. - Ты болеешь? – спросила она. – Хочешь, мы посидим с тобой? Когда сама Серсея болела, мама всегда сидела у ее кровати. Сколько бы раз девочка ни открывала глаза, Джоанна всегда была рядом, словно и не спала совсем теми ночами. А может, так оно и было. Сейчас Серсея готова была поступить наоборот: она помнила, что мамины руки всегда снимали головную боль, а ее сказки уменьшали жар. - Хочешь, мы тебе что-нибудь расскажем? – предложила она, но Джоанна медленно покачала головой. - Лучше я вам расскажу кое-что. Ну-ка, забирайтесь ко мне. Близнецы завозились, забираясь на высокую кровать, и привычно заспорили, кто ляжет справа от мамы, а кто слева. Джоанна улыбнулась. Все-таки она была очень счастлива все эти годы. Она обняла своих львят, прижавшихся к ней с двух сторон, и тихо начала говорить: - У меня для вас есть сказка… Хотя нет, не сказка. Вы слишком взрослые для сказок. (Близнецы согласно закивали. Конечно, они уже совсем взрослые!) Я просто расскажу вам одну историю. Джоанна замолчала и перевела дух. Слова давались ей нелегко, но еще тяжелее было сообразить, как сказать им то, что она отчетливо почувствовала этой ночью – скоро настанет ее черед встретиться с Неведомым. - Историю про львов. Жил-был лев. Сильный, храбрый и очень умный. И однажды он полюбил львицу. Львица была…тоже неплохая, - Джоанна усмехнулась.- Жили они долго и счастливо, и скоро у них родились чудесные львята-близнецы… Она прижала к себе детей, и они подняли к ней свои улыбающиеся лица – они любили истории про львов, а особенно когда в них появлялись близнецы. Сколько таких историй она рассказала им за эти годы! - Но однажды, - Джоанна прерывисто вздохнула и остановилась. Она не знала, как сказать им это. Еще вчера утром она мечтала о третьем ребенке, об их новой жизни впятером, о том, какой прекрасной леди вырастет Серсея и каким мужественным рыцарем Джейме, и как они с Тайвином будут танцевать на свадьбах их детей, и… Слезы все-таки набежали на глаза. Теперь она понимала, чего так судорожно боялась всю беременность: она словно чувствовала, что скоро оставит своих детей. Детей, которых она еще столькому не успела научить… - Берегите друг друга, - вдруг сбивчиво зашептала она им вместо львиной истории. - Друг друга и своего маленького брата, Тириона. Он такой…он так нуждается в вас. Слушайте отца и жалейте его, не расстраивайте по пустякам. Будьте добрыми и терпимыми. Учитесь прощать. Крупные теплые капли все-таки упали на две склоненные золотистые головки, и тут же к ней обратились две пары испуганных глаз. - Я люблю вас, - продолжала Джоанна, целуя детей. – Люблю, слышите? Больше всех на свете. Запомните это, ладно, хорошие мои? Она постаралась улыбнуться, но вышло плохо. Чувствуя беду, дети прижались к ней и поцеловали в ответ. Ощущение того, что Джоанна прощается, было слишком явным, но они не хотели этого признавать. - Ты ведь не сильно заболела, правда? – Серсея приподнялась и заглянула матери в глаза. В детских глазках было столько тревоги, что Джоанна уже готова была произнести «Конечно, нет», но закашлялась. Кашель все не желал прекращаться, и стало понятно, что ночная горячка возвращается. Упирающихся детей подхватили на руки, унесли и заперли в детской. Деваться было некуда. Серсея и Джейме сели у окна и притихли. Все, что произошло, было слишком необъяснимо и слишком страшно. Казалось, если сидеть тихо-тихо, даже не разговаривать, то все еще изменится: войдет отец и позовет их к маме, и она будет румяная и улыбчивая, как обычно, и все пойдет своим чередом… Спустя много лет о том дне и у Серсеи, и у Джейме останутся смазанные воспоминания: в основном то, как они сидели в детской, боясь говорить и двигаться, как их, наконец, снова повели в комнату матери, и первое, что тогда бросилось обоим в глаза, был Тайвин, стоящий на коленях у кровати, уткнувшись лицом в тоненькую безжизненную ручку Джоанны. В первый и последний раз им довелось видеть отчаяние отца – и оно сказало им все. Джейме помнил, что Серсея первой закричала и выбежала, а он еще ненадолго остался в комнате, но Тайвин тогда не обратил на него никакого внимания. Вряд ли он хоть кого-то замечал в тот вечер. Джейме хотел еще раз взглянуть на маму, но ее белое лицо стало совсем бледно-зеленым, ни капли не похожим на ту Джоанну, которую они знали всю свою жизнь. Тогда он подумал, что рядом с мамой сейчас отец, а ему, Джейме, она всегда наказывала заботиться о сестре. И он побежал за Серсеей. Вряд ли близнецы тогда осознавали, что такое смерть. Они поняли только то, что больше не увидят маму. И Серсея знала, кто в этом виноват. Когда Джейме наконец нашел ее, она вскинула на него опухшие красные глаза и зашипела: - Это все он! - Кто? - Этот…Тирион! – злобно выкрикнула она. – Это все он! Джейме вспомнил о младшем брате, которого они так пока и не видели. Мама часто говорила, что они станут помогать ей растить и воспитывать его. А сегодня утром она сказала, что он нуждается в них. - Но мама говорила… - начал он, но Серсея, сверкая глазами, перебила его: - Говорила! А теперь она умерла! Умерла из-за него! Из-за него, понимаешь?! И впервые за восемь лет лицо Серсеи разгорелось настоящей ненавистью. - Это он ее убил! И когда-нибудь он сам пожалеет, что родился на свет! – выкрикнула она и сжала свои маленькие кулачки. Джейме попробовал было еще раз заступиться за маленького брата, но Серсею трясло от негодования: - Ты его защищаешь? – кричала она, размахивая руками. – Он убил маму, а ты его защищаешь?! Ты не просто дурак, Джейме, ты…еще хуже! Ты собираешься предать маму? Ничего подобного Джейме не имел в виду, он только не понимал, почему этот ребенок виноват в маминой смерти. - Если ты так любишь этого брата-убийцу, то и иди к нему! – толкнула его Серсея. – Отстань от меня! Иди с ним дружи, я и одна проживу! Она резко развернулась и пошла прочь, стремясь показать свою независимость, но уже через несколько шагов опустилась на каменный пол и разрыдалась. Мама была самым важным человеком и основной опорой, источником всех на свете знаний и умений, неутомимой рассказчицей и выдумщицей, а главное – она была самой доброй и понимающей. Она одна верила ей и всегда говорила, что Серсея – хорошая и добрая девочка. От нее одной шел такой поток любви, что не поверить в нее было невозможно даже подозрительной Серсее. У мамы для каждого находилась улыбка и доброе слово, ее любили не только все в замке, но и все гости, приезжавшие к Ланнистерам, и Серсее всегда казалось, что лучше, чем мама, и быть невозможно. И она старалась, изо всех сил старалась быть на нее похожей, пусть и не всегда получалось. А сейчас этот ненавистный младший брат навсегда отдал ее Неведомому, и они больше никогда не увидят ее! Никогда не увидят… Джейме замер посреди коридора, пораженный этой мыслью. Мама больше не поцелует его на ночь, не проведет ласково по волосам, не расскажет увлекательную историю, не посмеется от души его проделкам, не погрозит шутливо пальцем… Даже не отругает, не повысит на него голос – да он готов согласиться и на это, лишь бы она была рядом! К маме нельзя будет прибежать с рассказом о своих успехах и получить улыбку и похвалу. Она больше не будет смотреть на то, как они с Серсеей бегают по комнате, и не присоединится к ним, бросив свое шитье, не повалит обоих на ковер, заливаясь смехом. Некому будет мирить их с сестрой и заступаться за них перед отцом. Некому будет делать их семейные обеды такими счастливыми и веселыми. Если бы близнецы могли осмыслить все то, что проносилось у них в головах, они бы поняли, что страшило их больше всего в этой потере – они навсегда лишались той безусловной и бесконечной любви, которую давала им Джоанна, того ощущения счастья, которое переполняет тебя, когда знаешь, что тебя любят. Ощущения, которое они потом будут искать всю жизнь, и поиск которого будет стоить им многих ошибок. Серсея рыдала, изредка ударяя кулачками по каменному полу, и никак не могла успокоиться. Навсегда ушел единственный человек, чью любовь и поддержку она чувствовала день за днем. Что ждало ее впереди? Сейчас ее не радовала даже обещанная корона. Джейме впервые видел, чтобы Серсея плакала так безутешно. Слезы для сестры были привычным явлением, но обычно она легко переключалась на что-то другое и быстро успокаивалась, а теперь все было по-другому. Серсея, храбрая и хитрая, всегда способная постоять за себя, сейчас была настолько беспомощной, что у него сжалось сердце. Они потеряли маму, но если кто-то и может им помочь, то только они сами – друг другу. - Джейме, - вдруг позвала Серсея сквозь всхлипы. – Ты здесь? Разделенные при рождении, близнецы продолжали думать и чувствовать одинаково. Еще недавно она сама кричала, чтобы он ушел, но сейчас, пытаясь найти поддержку в этой новой, неизведанной жизни – жизни без мамы – Серсея обратилась к единственному, от кого могла ждать помощи. - Да, - Джейме подошел и сел рядом, дотронувшись до ее плеча. - Ты не ушел? – Серсея подняла на него заплаканные глаза. - Как видишь. - Ты не пошел…к новому брату? - Ты сказала выбрать. Я выбрал тебя. Несколько простых слов – вот и все, что ей нужно, чтобы почувствовать, что она не одна в этом мрачном мире, который раньше ярко озарялся солнечной улыбкой Джоанны. Серсея приподнялась и села рядом с Джейме, обвив его руку двумя ручками и положив подбородок ему на плечо. - Что мы будем делать без нее? – Джейме не хотел показывать своих слез, но они все-таки потекли по щекам. - Я не знаю, - Серсея растерянно помолчала и продолжила. – Наверное, мама бы сказала, что мы справимся. - Значит, мы справимся… - эхом отозвался Джейме. - Как думаешь, что было сегодня в ее истории про львов? Они не узнают. Такая мелочь, казалось бы – но они уже никогда не узнают. - Наверное, что львята и правда справились. И выросли большими львом и львицей. - Хорошо все-таки, что их было двое, да? - Ага. Наверное, им было вдвое легче. Так они и сидели еще долго, прижавшись друг к другу, тихонько всхлипывая и глядя куда-то в одну точку на полу, готовясь вступить в этот новый этап своих жизней – этап, в который их выбросили слишком рано, но в котором они собирались сражаться – спина к спине. И когда спустя пару дней хоронили Джоанну, Серсея и Джейме стояли рядом и держались за руки. Отец, весь в черном, с белым бескровным лицом, был похож на привидение замка Ланнистеров – пугающее и бессловесное, и словно не замечал никого вокруг. Со дня смерти жены он однажды зашел к детям, чтобы молча постоять рядом и провести рукой по золотым волосам, а потом уйти, перепугав своих львят. Тогда они еще только догадывались, что больше никогда не увидят прежнего Тайвина – строгого и сдержанного, но с затаенными любовью и счастьем в глазах. Тайвина Ланнистера, который умер вместе со своей женой. Он и сам считал себя привидением – все, что он делал, думал и говорил теперь, сколько бы умно и дельно это ни было, было теперь словами и действиями человека без сердца – не дышащего, не живого. Дети интуитивно чувствовали, что у отца они не найдут того тепла, которое было так нужно им, чтобы пережить эту потерю, хоть немного залечить рану, и в поиске привязанности и заботы обращались друг к другу – и находили нужное. Две половины одного целого, два отражения, глядящие друг на друга сквозь зеркало, одна душа, разделенная на двоих – они нуждались друг в друге, но вместе были сильны. И сейчас они стояли, глядя последние минуты на дорогое лицо, и по очереди пожимали руки друг друга – в попытке поддержать, подбодрить, помочь другому – а значит, и себе.