Пропущенные главы

Сначала она верила, что привыкнет. Потом думала, что со временем станет легче. Еще позже – надеялась, что однажды это закончится. Но день сменялся днем, а Серсея чувствовала себя такой же опустошенной, как в то утро, когда Джейме уехал из Кастерли-Рок. Она ходила на свои ненужные занятия, слушала занудные наставления септы, обедала с отцом в безразличной тишине столовой, читала неинтересные книги о глупых героях, изнывала от скуки в компании подружек, и в конце концов убегала куда-нибудь подальше от чужих глаз – неделю за неделей, месяц за месяцем. Каждое любимое место в саду, каждая вещь в замке, даже ее собственное отражение в зеркале – любая мелочь напоминала ей о том, что раньше их было двое. Раньше, когда Кастерли-Рок был самым счастливым местом на земле. Раньше, когда она встречала новый день с задорной улыбкой, предвкушая все те проказы, что они вместе задумали накануне. Раньше, когда она знала, что Джейме тоже не может провести без нее и пары часов, когда она чувствовала себя важной, необходимой – и живой. Сначала это было потрясающе – оставить за спиной привычный мир, уютный и спокойный, но порядком надоевший, и с головой окунуться в новый – яркий, неизведанный, со звоном стали, молчаливым одобрением в глазах сира Самнера, и вечерними байками у костра. Джейме казалось, что за каждый день он узнает обо всем вокруг столько нового, сколько не изучил бы в Кастерли-Рок за целый год. Единственным, что его расстраивало, было то, что сир Самнер пока так ни разу и не пустил его в бой, бормоча что-то о глупости и отчаянности одиннадцатилетних мальчишек. Из-за этого оруженосцы постарше начали было посмеиваться над ним, но, стоило мальчишкам несколько раз передраться друг с другом, они приняли Джейме в свою команду. Правила были предельно просты: тот, кто сильнее, всегда прав. Отец выражал эту истину несколько иначе, более сложно и завуалированно, но именно здесь Джейме осознал ее простоту, ее мощь и неизменность. Львиная правда никого не заинтересует, если у льва нет зубов. Так вот для чего он здесь – отрастить клыки, достойные льва Ланнистеров. И он приложит к этому все свои усилия. Сначала Серсея даже думала, что это время без брата может оказаться ей полезным. Она оставалась у отца единственной (Тириона ни один из них никогда не брал в расчет), и это был ее шанс показать ему, что дочь – это ничуть не хуже, чем сын. Но она не знала, с чего начать это сближение, боялась сказать глупость или задать лишний вопрос – поэтому, если она и добавляла к своим словам что-то кроме односложных ответов, это выходило неловко и всегда стоило ей холодного удивления во взгляде Тайвина. Было время, когда Серсея начала особое внимание уделять своим занятиям, надеясь, что септа похвалит ее отцу за прекрасно выученный урок, знание наизусть генеалогического древа Ланнистеров или (воистину все средства хороши) аккуратное вышивание. Однако и это не возымело должного эффекта: иногда Тайвин одобрительно кивал и высказывал несколько идей о пользе образования, но эти слова всегда были слишком общими и никогда не касались лично ее, Серсеи. Пару раз девочка даже набралась храбрости и попросила отца позволить ей посидеть с книгой в его кабинете, пока он работал. Она старательно переворачивала страницы, но не видела, что там написано: она только исподлобья взглядывала на то, как отец читает бумаги, пишет распоряжения и письма, постукивает пером по столу, обдумывая что-либо. Но для Тайвина слова «почитать книгу у тебя» значили буквально «посидеть в твоем кабинете тихо, как мышка, и не мешать тебе работать», а не «побыть с тобой рядом, поговорить с тобой, чтобы ты узнал, какая я хорошая девочка и как мне тебя не хватает». И отец с дочерью сидели друг напротив друга, не говоря ни слова. Для Серсеи ясно было одно: для отца она была недостаточно хорошей. Она хотела стать лучше, хотела всей душой – но что нужно было для этого сделать? Ответа девочка не знала. Сначала Джейме казалось, что он нашел третьего дядю. Сир Самнер оказался не только достойным воином, но и просто хорошим человеком. Если бы Джейме не видел, каким свирепым тот может быть в бою, он даже назвал бы его добрым. Потому что по вечерам, когда мечи были начищены до блеска, когда мышцы приятно болели от упражнений за день, когда можно было присесть с котелком рядом с сиром Самнером, тот рассказывал Джейме и о своих приключениях, и о лорде Тайвине в молодости, и о своей семье. Тот рыцарь, что днем мог прикрикнуть на своего оруженосца за нерасторопность или недостаточно хорошее владение мечом, вечером превращался в этакого дядю Тайгета, с его фантастическими идеями, сказаниями о первых людях и остроумными шутками. Джейме готов был слушать эти рассказы часами, удивляясь, восхищаясь и даже завидуя – они словно приоткрывали двери в тот мир, который раньше был для него заперт. Сложно было даже сказать, что в этой новой жизни нравилось мальчику больше – дни, когда пела кровь, или вечера, когда воображение не знало покоя. Сначала приезды тети Дженны радовали Серсею: тетка никогда не скупилась на объятия и поцелуи, на шумное восхищение и забавные рассказы. Но вскоре она начала утомлять девочку своими разговорами о женихах, о Таргариенах и о том, что Тайвин найдет для нее партию получше. Серсея не знала, как глубоко Дженна приняла к сердцу оскорбление, нанесенное Эйерисом их семье и ее племяннице. Слишком хорошо Дженна знала, что такое унижение – и что значит неудачный брак. Ей казалось, что замкнутость Серсеи в последнее время так похожа на то, что она сама чувствовала, когда узнала, что отец дал согласие Уолдеру Фрею. Дженна старалась расшевелить племянницу, но Серсее от этих бесконечных разговоров о свадьбах и альянсах становилось только хуже. Джейме сказал, что, если она захочет, она сможет остаться с ним в Кастерли-Рок. А если так, то пусть все отстанут от нее – и пусть вообще забудут, что она считалась когда-то невестой принца Рейегара! Своей болтовней тетка только напоминала ей о ее унижении. Но хуже всего было то, что отец, казалось, был привязан к тете Дженне. Он подолгу разговаривал с ней, выслушивал ее советы, иногда даже кивал утвердительно – и Серсея начинала ненавидеть ее. Тетка тоже не была мужчиной – но отец уважал ее, замечал ее! Неужели она, Серсея, его родная дочь, хуже этой пустоголовой тети Дженны? Если бы Джейме был рядом, он рассмеялся бы над абсурдностью этой идеи. Но его не было, и Серсея все глубже увязала в своих мыслях о том, что с ней что-то не так. Сначала подружиться с кучей мальчишек-ровесников было просто здорово! У Джейме никогда еще не было столько приятелей. Все прибыли из разных частей юга, у большинства были странные имена и забавный выговор, каждый принес с собой истории и темперамент своего края, но все были одинаково задиристыми, какими бывают только совсем юные мальчишки. Когда оруженосцы не были нужны своим рыцарям, они готовы были часами выяснять, кто лучше в поединке, кто остроумнее в словесных баталиях, чей отец богаче, и на кого взглянула та крестьянская девчонка, попавшаяся на дороге. Потом споры затихали, и начинались мечты о том, как все они совершат подвиги, как каждого посвятят в рыцари, как они покроют славой свой род – и тут начинался новый виток соперничества, потому что каждый намеревался стань еще более знаменитым рыцарем, чем его собрат по оружию. Впрочем, обычно это заканчивалось хохотом и хлопаньем друг друга по плечам. Были и те, кому не удавалось вписаться в эту сплоченную братию – как этот недалекий громила Меррет Фрей, но испокон веков существование аутсайдеров только укрепляло коллектив, и мальчишки упражнялись на нем в остротах, на всякий случай не забывая держать мечи поблизости. Джейме, который одинаково легко обращался и с мечом, и с меткой шуткой, быстро стал здесь одним из лидеров – и хотя сир Самнер не раз замечал, что так будет только до первой опасности, все же это было чертовски приятно. Сначала Серсея находила какое-то удовольствие в днях, когда в замок наведывался дядя Киван. Она видела, что нравится ему, и осмеливалась проделывать с ним то, что никогда не позволила бы себе с отцом: ведь дядя только добродушно смеялся, когда она, рассказывая о жизни в замке, говорила что-нибудь излишне резкое для юной леди, когда запускала ему в макушку птицей, сложенной из бумаги, когда связывала рукава его камзола, пока тот висел на стуле. Дядя Киван всегда привозил ей какую-нибудь мелочь в подарок, не отказывался недолго поиграть с ней, говорил, что она вырастет такой же красавицей, как ее леди-мать – и если в этот момент было спросить его о маме, он рассказывал что-нибудь о ней. От отца на эту тему Серсея не слышала ни слова. Ей нужна была мама, ей нужен был отец – и она готова была привязаться к дяде Кивану, потому что он был и умный, и добрый, и даже Ланнистер. Иногда она забиралась к нему на колени и представляла себе, что это отцовская рука гладит ее по голове, и это глаза отца смотрят на нее с улыбкой и вниманием – и видят ее. Но потом горничная сообщала о прибытии Тайвина, и Киван отпускал Серсею, забывая о ней – впереди у него был очередной важный разговор с братом, и ему становилось не до племянницы. Девочка снова чувствовала себя брошенной и в который раз вспоминала о том, что только Джейме она была нужна, нужна больше всех остальных. Сначала тех случаев, когда он мог взять в руки оружие, Джейме казалось преступно мало. Сир Самнер наблюдал за его упражнениями, но раз за разом отказывался взять в бой. Он много говорил и о том, что настоящий воин умеет повиноваться доводам разума, а не кипению крови, что в бою никто не посмотрит, что мальчишка только недавно стал оруженосцем, и не пощадит его, что он позволит ему попробовать свои силы, как только увидит, что Джейме к этому готов – но мальчик, казалось, не слышал ни единого слова. Джейме злился на несправедливость этих решений, а однажды даже ринулся в сражение сам, без спроса – и потом еще долго отбывал наказание, но был полон восторга от того, что сделал. Тогда он уже понял, что одни из главных вещей в военном деле – порядок, субординация и четкое выполнение команд, но понял также и то, что если ты сын Тайвина Ланнистера, общие правила распространяются на тебя не во всем, и ты можешь этим воспользоваться. Что там Серсея заявляла своим постоянно сменяющимся горничным – кажется, что отец просто вышвырнет их на улицу? Конечно, с сиром Самнером это было бы возмутительно – но в конце концов, кто он, как не всего лишь знаменосец их отца? И ему стоило бы считаться с мнением своего будущего сюзерена. Джейме практически увидел, как Серсея одобрительно рассмеялась. Весь мир принадлежит им двоим – так почему бы не заявить о своих правах? Сначала она чувствовала себя настолько одинокой, что несколько раз даже пришла в детскую к Тириону, видимо, смутно желая подружиться хоть с одной живой душой. В конце концов, Джейме ведь находил что-то в этом их уродливом брате. Но игры трехлетнего ребенка утомляли и злили ее, а говорить малыш еще только научился и лепетал одному ему интересные новости. Серсея раздраженно смотрела на Тириона: она опустилась до того, чтобы рассчитывать на расположение хотя бы этого чудовища, но и с ним она не могла найти общего языка. Однажды, когда было совсем тяжело, она заговорила с ним о Джейме, и это оказалось единственной темой, способной свести их вместе: Серсея сидела на подоконнике и, разглядывая пейзаж за стеклом вместо Тириона, говорила что-то о приключениях, которые могли бы встретиться Джейме на пути, а ребенок, услышав знакомое имя, и то, как мягко оно звучит в устах обычно сердитой сестры, некоторое время внимательно слушал ее. Впрочем, рассказ Серсеи был слишком запутанным для малыша, и он вскоре вернулся к своим игрушкам, а девочка, едва скользнув взглядом по тому, как увлеченно он возит маленькую деревянную лошадку по мирийскому ковру, подумала, что зря надеялась найти в Тирионе хоть каплю от Джейме – хоть каплю, за которую могла бы его полюбить. Потом она приснилась ему – заразительно хохочущая и убегающая от него, с золотистыми локонами, бьющими по спине, и сиянием смешливых глаз, которое она посылала ему, оборачиваясь. И Джейме удивился, как раньше не замечал, насколько скучает по ней. Как хотелось бы проснуться сейчас не в лагере под открытым небом, а в своей комнате в Кастерли-Рок, все еще держа ее за руку. Конечно, они бы тут же начали перетягивать одеяло каждый на себя. Смеялись бы, злились и снова смеялись. Свалили бы одеяло на пол и взялись за подушки. Сражались бы подушками не на жизнь, а на смерть, пока пух и перья не полетели во все стороны. Снова лежали бы и хохотали. И хотя Серсея бы вовремя прокралась потом в свою комнату, досталось бы за разгром все равно обоим, как всегда. И впереди у них был бы целый день. День, разделенный пополам. Потом Серсея уже перестала на что-то надеяться. Перестала замирать перед отцом в надежде, что он обратится к ней со словами кроме обыденных. Перестала поддерживать беседы с тетей Дженной и отмалчивалась в ответ на ее расспросы. Перестала сбегать по лестнице поздороваться с дядей Киваном. Перестала приходить к Тириону. Вместо этого она придумала себе новую игру. Теперь она начинала каждый день вместе с Джейме, бродила по замку вместе с Джейме и сидела в тени сада вместе с Джейме. Она рассказывала ему о том, как ее раздражает септа Моленна, и Джейме говорил, что та глупее курицы. Она обижалась на неуместные вопросы тети Дженны, и Джейме утверждал, что она права, игнорируя тетю. Она рассказывала, что дядя Киван в который раз променял ее на отца, и Джейме объявлял дядю дураком. Она издевалась над Тирионом, и Джейме смеялся ее шуткам. Она жаловалась, что отец совсем не уделяет ей внимания, и Джейме брал ее за руку, говоря, что зато она нужна ему. Через некоторое время она начала пропускать первые части предложений: об отце, о дяде, о Тирионе, и сразу переходила ко вторым: она нужна, нужна, нужна ему. «Вот глупая. Конечно, ты нужна мне». «Я убью любого, кто станет угрожать тебе. Кто посмеет поднять на тебя руку. Кто скажет о тебе что-то плохое. Кто не так посмотрит в твою сторону. Любого, кого ты попросишь». «Тогда останешься в Кастерли-Рок, со мной». Он говорил ей все эти слова в те годы, что они были вместе – она помнила их наизусть. Серсея прокручивала их в памяти раз за разом, шептала самой себе, и ей становилось легче. И эти слова были единственным, во что она верила в эти месяцы – верила безоговорочно, не раздумывая. «Я вернусь. Вернусь, и мы заживем в Кастерли по-прежнему».