Пропущенные главы

Как было просто и даже весело «убивать» в учебных поединках – и как, оказывается, тяжело лишить кого-то жизни, когда игры остаются позади. Сражение уже давно закончилось, а у Джейме перед глазами все еще стояла эта картина: глаза, округляющиеся в последнем осознании, рот, открывающийся в крике, который все равно заглушен шумом окружающего боя, и кровь, повсюду кровь – заливающая противника, густыми разводами остающаяся на мече, кажется, даже остающаяся на руках – руках, ставших теперь руками убийцы. Джейме не раз случалось видеть смерть раньше, но, когда ты приносишь ее сам, это выглядит совсем по-другому. Вид ужаснул его, но то общее ощущение боя, которое захватывает тебя, будоражит воображение и заставляет кровь кипеть, вовремя понесло его дальше, заставило оглядеться, оценивая опасность, прорубая себе дорогу. Только сейчас, когда сумерки опустились на их лагерь, разбитый под открытым небом, воспоминание вернулось, чтобы заставить его удалиться от общего костра, от разговоров и подшучиваний, от всего, что было слишком живым, слишком беззаботным, слишком неуместным для того, кто сегодня впервые заглянул в глаза смерти – и перетянул ее на свою сторону, на минуту сделал ее своим союзником. Джейме сел на поваленное дерево неподалеку от лагеря и положил подбородок на руки. В том, о чем слагали баллады и чем было принято гордиться, совсем не оказалось красоты – только отвратительное ощущение липкой грязи, заливающей тебя с головой. Разве об этом он мечтал, готовясь стать воином? Разве этого хотел от него отец? Разве этой судьбе завидовала сестра? От одной мысли о последнем, покрытым пеленой угасания, взгляде, который послал ему умирающий, Джейме тряхнуло. Но ведь это был честный поединок – почему же ему кажется, что в том, чтобы отнять жизнь, так мало этой самой чести? Выходит, он совсем ничего не смыслит – отец-то, наверное, никогда не дрожал, заставляя пролиться чужую кровь. - Вот ты где, - на его плечо легла тяжелая ладонь, и Джейме оглянулся на сира Самнера. – Что, парень, не захотел отпраздновать с товарищами свою первую вылазку? Джейме неопределенно мотнул головой. Появление наставника все только осложняло – уж ему-то ни в коем случае нельзя было признаваться в своей позорной слабости. Увы, сир Самнер был явно настроен поболтать, и сел рядом. - Видел я тебя сегодня, - продолжил он. – Неплохо, вот Семеро подтвердят, неплохо. Только голову-то все же включать иногда стоит – а то так и без нее нетрудно остаться. Не бросайся вперед бездумно: это только кажется, что сражение – сплошное месиво, на самом деле в каждом бою есть своя логика. Уловишь ее – можешь считать, наполовину победил. Юный оруженосец кивнул, но как-то совсем без азарта. Сир Самнер понимающе потрепал его по плечу: - Что, тяжко? Да ладно тебе отворачиваться, и так понятно, что все львы – такие гордецы, что не признаются. Думаешь, я родился заматеревшим воином? Думаешь, меня не трясло, когда я впервые отправил человека на тот свет? - Серьезно? – недоверчиво отозвался Джейме. То, что сира Самнера, за душой которого сотни смертей, могло волновать то же, что и его, Джейме, казалось ему слишком невероятным. - Да чтоб мне лев глотку перегрыз! Я хоть сейчас тебе расскажу, как он выглядел – такой же парнишка, каким тогда был и я. Когда все закончилось, и мы вернулись в лагерь, меня вывернуло от одного воспоминания. Они помолчали. - А потом? – спросил Джейме. Как этот животный страх перед смертью перерастает в то привычное подшучивание, которое он слышит день за днем от рыцарей и их оруженосцев? - А что потом? Ко всему привыкаешь. И привыкаешь быстро. Война и есть война – она не дает тебе проливать слезы над каждой жертвой. Или ты – или тебя, тут не нужно долгих раздумий. И знаешь, как-то быстро приучаешься выбирать себя, - рыцарь усмехнулся. Да, правда была простой. Веками воины искали и утверждали ее в одном и том же, первобытном и единственном возможном виде. Были ли когда-то времена без войн? Кажется, нет. И вряд ли будут. - Давай, покисни тут еще немного – а потом прекращай. Это нормально, все равно что эту болячку перенести – как там, бишь, она называется? Ну, когда один раз переболел – а потом уже не страшно. И рыцарь, суровый в бою, но без своего меча так похожий на добродушного дядю, кивнул ему и, поднявшись на ноги, зашагал к лагерю. Как легко все кажется, когда эта самая «болячка» осталась позади на десятки лет – и как трудно, когда ты должен бороться с ней здесь, сейчас, один. «Я убил человека», - подумал Джейме, глядя вслед сиру Самнеру. Слова были чужие, непривычные – и тяжелые, словно чугунные. «И что с того?» - прозвенел насмешливый голос в его голове. Одновременно капризный и задорный, он мог принадлежать только его сестре. Можно было не сомневаться, что, окажись здесь настоящая Серсея, она сказала бы именно это. «Тебя там не было, - огрызнулся он. – Ты не знаешь, каково это». «И что? – с возмутительным спокойствием отозвалась она. – Я знаю, что ты сделал все верно». «Верно? Тебе легко говорить! Ты не держала в руках ничего опаснее иголки, а на моих руках теперь чужая кровь – и год за годом ее будет становиться все больше». На долю секунды она представилась ему так явно, словно и правда была рядом. Серсея подошла и присела рядом, взяв его руки в свои. Она внимательно рассматривала их, разворачивала ладонями к себе и обратно, проводила по ним пальцами, и в конце концов подняла голову. «Здесь нет никакой крови, - удивленно сказала она. – Я знаю, здесь нет. Ты не виноват. Ты сделал то, что должен был». И весь остаток вечера, раз за разом, когда утренняя картинка всплывала у него перед глазами, знакомый голос в его голове шептал ему: «Ты не виноват. Ты сделал то, что должен был». Прошло не так уж много времени, прежде чем Джейме поверил этому голосу, как привык верить всегда. *** Приехать в Королевскую Гавань означало попасть в новый мир. Мир, полный загадок, в котором за разговорами ни о чем скрывается глубокий смысл, где за радушными улыбками прячется презрение, где ты можешь полагаться только на себя – словом, мир, в котором можно было начать отчаянно играть во взрослую жизнь. Все здесь было непривычным, поражающим воображение: если замок – то громадный, на сотню жителей и втрое больше прислуги, если королевский сад – то бескрайний, который невозможно изучить и сделать «своим», если пир – то шумный, на бесчисленное количество гостей, гуляющих до утра, если удача – то головокружительный взлет, если проигрыш – то мгновенное падение. Даже ее комната в Башне Десницы, целиком отданной отцу, казалась Серсее слишком большой: огромные потолки, тяжелые резные шкафы, большой, размером с обеденный, письменный стол…одно было хорошо: высокие окна выходили на гавань, и, если подтянуться на руках и забраться на широкий подоконник, можно было подолгу сидеть там, слушая, как волны шепчутся с берегом – тихо, ласково, совсем не так, как в Кастерли, где шум прибоя, разбивающегося о скалы, был слышен, казалось, отовсюду. Кастерли-Рок не был виден отсюда – по правде сказать, Серсея даже не знала, в какой стороне его искать, но она любила разглядывать линию горизонта, представляя свой замок. Едва обосновавшись на новом месте, едва успев немного осмотреться, она заявила самой себе, что пора домой. Нет, сначала все было не так уж плохо. Когда она впервые вошла в Тронный зал, где отец занимал свое место рядом с королем, она во все глаза разглядывала скелеты драконьих голов, развешанные по стенам. Так вот какими они были, драконы: огромные, устрашающие, грозные! Удивительно было даже подумать о том, что такие существа подчинялись королям. Ей захотелось прикоснуться к какой-нибудь из них, но головы висели слишком высоко. Как славно это придумано – повесить их здесь! Пусть настоящих драконов больше нет, но эти кости напомнят любому вошедшему о величии короля. Да, драконов уже не существует, но их кровь по-прежнему течет в каждом из Таргариенов. Железный трон тоже восхитил Серсею. Мечи выглядели такими грозными, такими устрашающими, что в сочетании со скелетами драконов и огромным пространством зала эта картина завораживала. Сила, опасность – вот что витало в воздухе этого зала, что чувствовалось кожей и отдавалось в сознании. Она, Серсея, должна была стать частью этого – и какой подходящей частью! Но эту возможность отобрала у нее какая-то невзрачная дорнийка, на встречу с которой девочку и пригласили вскоре по приезде. - Леди Серсея! – приветливо – а на Серсеин вкус, даже слишком приторно – улыбнулась Элия, поднимаясь с кресла. – Мы ждали Вас в столице! Как вы с лордом Тайвином добрались, дорога не утомила вас? Комфортно ли вы расположились в Башне Десницы? - Прекрасно, благодарю Вас, - ответила Серсея и присела в церемонном реверансе, как ее учила септа – но так и не смогла заставить себя выговорить «Ваше Высочество». Была бы ее воля – и она не ступила бы в покои принцессы Элии в Красном Замке. Она не желала больше знать эту дорнийскую змею, сперва пытавшуюся отнять у нее брата, а потом укравшую принца Рейегара, а вместе с ним ее корону и ее место рядом с Железным троном! Однако отец и слышать не хотел ни о чем подобном: «малый двор» королевы Рейеллы и принцессы Элии был местом, которое дочь Десницы Короля должна была посещать регулярно. - Надеюсь, Вы не откажетесь отправиться с нами на небольшую прогулку? Сады королевского замка – удивительное место, и я с радостью покажу их Вам. Сады Королевской Гавани не шли ни в какое сравнение с теми, что были разбиты в Водных Садах Дорна, но Элия понимала, что никогда уже не сможет сказать этого – по крайней мере, кому-то постороннему. С тех пор как она стала женой наследного принца, она перестала принадлежать и Дорну, и самой себе. Вот и сейчас от нее ожидалось проявить все возможное расположение к дочери Десницы, которого ценит король. - С удовольствием, - Серсея тоже постаралась вложить в свою улыбку максимум искренности. Элия взяла ее под руку, и они пошли чуть впереди, обгоняя остальных дам на несколько метров. Странная это была прогулка: ни одна из них не была заинтересована в поверхностном диалоге, который лился сам собой, следуя привычному шаблону, одобренному правилами этикета. Элия рассказывала о чудных садах Королевской Гавани, расспрашивала о Кастерли-Рок, об отце, о братьях – словом, проявляла радушие и гостеприимство, ожидаемое от принцессы. Казалось, она была сама естественность, но это только больше раздражало Серсею, которая под улыбками подозревала сплошное притворство. На каждое слово принцессы у девочки вертелся на языке десяток язвительных ответов, поэтому она предпочитала отмалчиваться и только считала минуты до того момента, когда приличия позволят сослаться на головную боль или любое другое недомогание, и отправиться к себе. - А ведь мы чуть было не стали сестрами, - улыбнулась Элия в последней попытке наладить отношения, но случайно выбрав самую неудачную тактику. – Моя леди-мать рассказывала мне, что и правда просила Вашей руки для Оберина, но Ваш лорд-отец ответил, что Вы уже обещаны… Рука Серсеи дернулась против ее воли, и Элия оборвала фразу на полуслове, ругая себя за слова, которые вырвались у нее. Что за пытка час за часом вести диалог, когда тебе не о чем поговорить с собеседником! За неимением общих тем недолго дойти и до такой неловкой ситуации, когда, пытаясь сказать хоть что-то, ты говоришь то, что менее всего следовало бы озвучивать. Так она знала! Серсея почувствовала, что от злости и унижения у нее на щеках выступают красные пятна. Эта несчастная дорнийка все знала – и зазвала ее на прогулку только с тем, чтобы уколоть ее, указать на ее место, похвастаться тем, что эту принцессу, тихую, робкую, бесцветную – едва заметную! - предпочли ей, львице Кастерли-Рок! Просьба Серсеи удалиться, последовавшая через должное количество выжданных минут, прозвучала вполне искренне: голова и правда готова была разорваться на части от обуревавших девочку эмоций. Со стороны могло показаться, что по комнате Серсеи прошел ураган: вещи были разбросаны, стулья перевернуты, постель разорена, а сама хозяйка рыдала среди подушек. Зачем отец привез ее сюда? Чтобы каждый в Королевской гавани смог посмеяться над ней лично? Чтобы день за днем, глядя на эту дорнийку, Серсея вспоминала о своем унижении? Чтобы эта подлая принцесса разболтала все, что знает, своим кумушкам-фрейлинам, и те хихикали над юной львицей? «Проклятая Элия, забери тебя Неведомый!», - прошипела Серсея в подушку слова, полные ярости. Девочка была еще недостаточно взрослой, чтобы понимать, что значат эти слова и сила той ненависти, с которой они сказаны – но кто знает, не услышал ли Неведомый эту отчаянную просьбу? И не вспомнит ли она о них несколько лет спустя, когда узнает, что принцесса Элия погибла при взятии Королевской Гавани? Боги, как она ненавидела плакать! Как гадко было ощущать себя слабой, неспособной ничего изменить, как отвратительно было ощущение беспомощности, когда она должна сидеть и реветь здесь вместо того, чтобы иметь возможность взять в руки меч и вызвать противника на поединок! О, с каким удовольствием она бросила бы перчатку в смуглое лицо Элии! Серсея на секунду представила себя в доспехах, сжимающую меч, и эта картинка заставила ее почувствовать себя еще более несчастной. Да, она ехала сюда, надеясь стать сильной – ну так теперь она больше не хочет становиться сильной такой ценой – слышите, Семеро? Верните ее домой! Она хочет обратно, в Кастерли, она хочет, чтобы они с Джейме жили там вместе, как раньше – а отец пусть остается в Красном Замке, так даже лучше! «Джейме», - тихонько позвала Серсея сквозь всхлипы и против воли прислушалась – разумеется, для того, чтобы услышать в ответ тишину. Она обняла подушку и вспомнила, как похвасталась ему, что станет настоящей львицей здесь, в Королевской Гавани. Наверное, он посмеялся бы над ней, если бы узнал, как легко она сдалась. В конце концов, кто сказал, что эта принцесса-воровка так уж много значит при дворе? Здесь есть принц, а также король и королева, и ей стоит завоевать их расположение, а не хныкать по поводу сегодняшней неудачной беседы. Слова – это ветер. Пусть болтают, что им вздумается! Только вот обида, засевшая в груди, никак не хотела проходить, и Серсея еще долго пролежала в постели, не решаясь выйти из комнаты навстречу новым неприятностям. *** Мальчишки-оруженосцы сбились в кучку, живо обсуждая прошедший бой, хлопая по плечам вновь прибывших, хвастаясь друг перед другом историями своего невероятного спасения или количеством поверженных противников. Каждый пытался перещеголять других в рассказах о своей ловкости, своей силе – и даже о том, насколько мучительной оказалась смерть врага. Стоя в этой галдящей толпе и превознося свои подвиги не меньше остальных, Джейме вспомнил свои мысли в тот первый день, когда ему довелось убить человека, и удивился, как же легко они выветрились из его головы. Сир Самнер в который раз оказался прав: сталкиваясь со смертью день за днем, Джейме сначала быстро привык к смутному чувству вины – а потом само это чувство как-то незаметно выскользнуло из его души, уступив место десятку других: гордости за удачно проведенный бой, радости от одобрения сира Самнера или других рыцарей, странного удовлетворения от зависти в глазах других оруженосцев, а еще – мыслям о том, как однажды он совершит что-то необыкновенное, что-то, что сразу и безоговорочно выделит его из этой воинственной братии. Отец когда-то говорил о мече из валирийской стали в подарок для него, а когда был в настроении – и о золотых рыцарских доспехах, и это, наверное, потешило бы самолюбие, но эти внешние отличия были совсем не так важны по сравнению с тем, о чем мечтал юноша. Вот если бы одно его имя уже говорило о нем все – даже тем людям, которые его ни разу не видели, если бы рассказы о его доблести летели впереди него, если бы его и боялись, и превозносили – вот это выделяло бы его куда лучше сияющих доспехов. Стоит ли удивляться, что переживаниям об отнятых им жизнях вскоре просто не осталось места в его голове? - И когда я заколол десятого… - донесся до него зычный голос Меррета Фрея. Этот недалекий громила любил рассказывать свои байки, почему-то будучи уверенным, что они кажутся правдоподобными. - Десятого? Когда ты успел? – громко выразил Джейме свое притворное удивление. – При том, что половину боя ты никак не мог вылезти из-под своей убитой лошади… - Какого пекла? – развернулся к нему Фрей. – Что значит «не мог»? - Нет, я не утверждаю – может, ты просто не хотел, - развел руками Джейме. - Когда это ты успел меня разглядеть – или тебе нечем больше было заняться? - Ты и твоя старая кляча перегородили мне путь – поневоле пришлось заметить. - Тогда ты должен был видеть также и то, как вслед за этим я послал жариться в аду пару-тройку ребят! - Ну, если «жариться в аду» - это все равно что «отползать, трясясь от смеха»… Как и все мальчишеские стычки, эти выпады не имели определенного начала и видимого конца: Меррет был виновен перед Джейме уже один тем, что любил безосновательно прихвастнуть, а Джейме перед Мерретом – тем, что вечно лез не в свое дело. Вокруг них мигом собрались другие мальчишки, никогда не упускающие случая посмеяться и поглазеть на чужие ссоры. Иногда дело доходило и до драки, и это было самым зрелищным – да и можно было сделать ставки. - Иди-ка куда шел, Ланнистер, - прорычал Меррет, сжимая кулаки. Разумеется, Джейме мог воспринять это только как вызов. - А то что? Покажешь мне знаменитую Фреевскую ярость? О, я просто трепещу в предвкушении! – Джейме отбросил волосы от лица и издевательски рассмеялся. - Она будет почище твоей, молокосос! – Меррета бесила эта Ланнистерская привычка красоваться на публике. – Так что побереги свои локоны – а то придется поотрывать их и отправить на парик твоему папаше – или сестрице. Кстати, как думаешь, она переспит со мной, если я начищу твою самодовольную физиономию? - Она скорее прыгнет с башни десницы, чем позволит Фрею приблизиться к ней, - Джейме попытался рассмеяться, но ярость, разгоревшуюся в нем при одном упоминании о Серсее в таком тоне, невозможно было потушить насмешкой. - «Фрею», - передразнил его Меррет. – Помнится, Ланнистеры не гнушались заключать с Фреями браки… Брак тети Дженны, позор дома Ланнистеров, который заставлял отца сдвигать брови в одну линию при любом упоминании об этом. - Впрочем, зачем сразу о браках. Мне достаточно было бы пару раз ее… Дальше все было как в тумане – ярко-красном, обжигающем, дышащем злостью тумане. Двое сцепились, забыв о своих мечах и по привычке орудуя одними кулаками, валяя друг друга в пыли и по очереди опрокидывая противника на лопатки, не слыша толком ничего, кроме криков товарищей и собственных отрывочных, сдавленных выдохов: «Не смей… даже…произносить…ее…имя!», «Чертовы…львы…провались…ваш Утес…в седьмое пекло!» Когда их растащил кто-то из подоспевших рыцарей, сложно было сказать, кто из двоих пострадал больше, но каждый был глубоко уверен, что он недостаточно отомстил за попранную честь своего Дома. Их так и не смогли заставить пожать друг другу руки, и Джейме подумал, что пару месяцев назад воображал полную ерунду, мучаясь из-за того, что ему пришлось кого-то убить. Сейчас он сделал бы это не задумываясь – и ничуть не считал бы себя виноватым. *** Мало-помалу ее существование в Королевской Гавани начало обретать привычное русло. Оно так и не стало таким радужным и прекрасным, как рисовалось девочке в мечтах, но сделалось куда более приятным, чем на первых порах. Конечно, нельзя было в свое время верить тетке Дженне: Серсея так и не сдружилась ни с одной фрейлиной. Слишком острая на язык, слишком несдержанная, слишком высокомерная, не умеющая и не желающая подстраиваться под других, она пришлась не по нраву большинству придворных девушек – и в свою очередь горячо невзлюбила их. Она раз за разом высмеивала про себя их глупость и беззаботность, темы их бесед и переживаний, их показную преданность своей девичьей дружбе. Она уверила себя, что презирает этих вечно перешептывающихся и хихикающих девиц, что не дело львице водиться с серыми мышками. Они не любили ее – ну и пусть! Серсея бережно хранила в сердце слова, которые отец однажды сказал Джейме о такой глупости, как любовь: «Ты не сможешь ее съесть, ни купить на нее лошадь, ни согреться холодной ночью». Она не станет добиваться благосклонности этих принцессиных куриц – ей никогда не будет от них никакого толку. Однако именно с ними ей приходилось проводить немало времени день за днем: предполагалось, что дочь Десницы Короля – особа, приближенная к принцессе Элии и королеве Рейелле, а значит, ей предписывалось регулярно посещать двор, чтобы вышивать, наслаждаться музыкой и вести светские беседы в их компании. Королева тоже нисколько не понравилась Серсее. В ней не было ничего, о чем пишут в книгах: она не показалась девочке ни красивой, ни величественной, ни могущественной. Слишком тихая, слишком доброжелательная, с вечной тревогой в глазах – Рейелла казалась ей похожей на перепуганную пташку. И она еще считается драконьей королевой! Неудивительно, что и жену для принца подобрали такую же бесхарактерную. Семеро, какой королевой смогла бы стать она, Серсея! Как почтительно расступались бы перед ней придворные, чувствуя львиную силу, как восхищенно смотрели бы ей вслед, потрясенные ее красотой, какие песни слагали бы о юной королеве Вестероса! И, конечно, она стала бы прекрасной женой принцу Рейегару…но об этом Серсея предпочитала не думать, чтобы не делать самой себе больно, ведь, изредка встречая принца на королевских приемах или в садах Замка, она не видела от него ничего, кроме спокойной любезности и не слышала ничего, кроме учтивых придворных слов. Нет, конечно, он полюбил бы ее, этот драконий принц, если бы это она была его женой, но сейчас – сейчас Серсея не знала, что она должна сделать, чтобы он обратил на нее внимание. Впрочем, для этого она и приехала в Королевскую Гавань – чтобы научиться играть по правилам. Она внимательно разглядывала первых красавиц двора, отмечала, как маняще они улыбаются, как кокетливо играют волосами, как умеют заливаться очаровательным смехом – и какими завороженными, лишенными воли глазами смотрят на них влюбленные юноши. Не раз слышала она легенды о том, как целые королевства рушились из-за одной улыбки или нескольких слов – а Гавань была полна слухов о том, какие безумства совершались ради благосклонного взгляда той или иной красавицы. Юной Серсее казалось, что в руках у нее связка ключей от двери, ведущей ко всему, чего она пожелает – нужно лишь подобрать единственный верный ключ. Она как будто подошла к разгадке чего-то важного, основополагающего – и если она все сделает правильно, ключ повернется в замочной скважине, и она окажется за дверью, которую не под силу открыть другим – даже отцу. Тайвин, которому она привычно старалась не попадаться на глаза слишком часто, чтобы не встретить в его глазах очередного разочарования тем или иным ее поступком, тем не менее продолжал быть ее примером, ее кумиром, тем, на кого она равнялась. Только он умел вести разговор так ловко и осторожно, что в конце концов собеседник сам предлагал сделать то, что от него было нужно, только он умел просчитать свою стратегию на сотню шагов вперед, только он всегда оказывался прав. Серсея все еще не оставляла надежд однажды стать такой же, но все ее попытки играть во второго Тайвина неизменно терпели крах. В силу возраста и характера ей не хватало терпения, осторожности, а также умения забираться в голову к другому человеку и понимать его мотивацию, но, главное, ей было просто скучно обдумывать свой план в деталях. Она предпочитала действовать быстро и внезапно, и зачастую побеждая благодаря упреждающим ударам, наносимым по противнику, но при этом часто выигрывая сражения взамен войны. Устав ломать голову над тем, как стать новой версией отца, Серсея с удивлением обнаружила, что в полудетских баталиях, которые она ведет, она не использует оружие, которое пользуется популярностью в Королевской Гавани – и с которым она обращаться не умеет. Оружие мощное, разрушительное – и недоступное лорду Тайвину. Выходит, она может схитрить и начать выигрывать без всех тех качеств, что не достались ей от отца. Сердце Серсеи учащенно забилось, когда она впервые представила, что смогла бы таким образом стать игроком куда более опасным, чем отец – и наконец доказать ему, что она достойна его уважения, его любви. Острый ум подобен мечу, но острый ум в соединении с ее красотой может стать диким огнем, на пути которого не останется препятствий. Конечно, она сотню раз слышала истории о том, как в битвах дикий огонь пожирал не только противника, но и тех, кто его использовал – но в этом был и весь трюк: научиться обращаться с ним, приручить, заставить служить себе. Серсея затаила дыхание, по-детски прижав руки к груди – но потом усилием воли опустила их и расправила юбки, заставив руки лежать спокойно. Она должна оставить старые детские привычки. Теперь она «леди Серсея», и она будет вести себя соответствующе. Начинать, конечно, следовало с легких задачек. Серсея едва не расхохоталась, когда на следующий день ее тщательно отрепетированная улыбка и взгляд из-под ресниц, позаимствованный у девушек постарше, заставили пару мальчишек, встреченных ей в саду, застыть с совершенно дурацкими лицами. Успех улыбки был закреплен на следующий день, когда она выглянула из своего окна, и Серсея уверенно зачислила это оружие в свой арсенал. Довольно быстро она научилась смущенно опускать глаза, когда ей нечего было смущаться, хихикать над шутками, которые не считала смешными, восхищенно хлопать ресницами, когда ей хотелось расхохотаться над глупостью собеседника, замирать от страха на тех местах в рассказе, которые никогда бы ее не напугали – словом, создавать образ нежного и застенчивого существа. Правда, иногда играть в глупышку становилось выше ее сил, и она издевалась над своими юными поклонниками, намеренно выставляла их дураками, смеялась над их неловкостью, злилась, а зачастую и вовсе прогоняла с глаз долой – но тогда Серсея с удивлением обнаружила, что такая тактика только играет ей на руку, и непредсказуемость ее поведения только сильнее привязывает их к ней. Это обрадовало ее, и теперь она позволяла себе быть самой собой раз в несколько дней. Она просила – вернее, высказывала пожелания – о мелочах, которые стоили немного, но раз за разом увеличивала ставки и от души радовалась, видя, на что кто-то может пойти ради ее одобрительной улыбки. Бывало, она соблаговоляла выслушать неуклюжие слова о том, как она красива, или как никто в Королевской Гавани не может сравниться с ней, а тем, кто забавлял ее больше других, иногда даже позволяла взять себя за руку, но если кто-то позволял себе нечто большее, он встречал ее возмущение, ее раздражение – а нередко и ее красочные рассказы о том, что с обидчиком сделает ее брат, когда приедет навестить ее в Королевскую Гавань. В конце концов, она затеяла эту игру вовсе не для того, чтобы эти мальчишки думали, что имеют право воображать что-нибудь о ней! Пусть себе восхищаются на расстоянии. Заодно и избавят ее от необходимости скучать с этим прицессиным курятником. И Серсея, более чем довольная собой, возвращалась в Башню Десницы, нередко думая о том, как удачно, что у нее есть брат. Интересно, что Джейме сказал бы, увидев, как она изменилась, как выросла, как она готовится переиграть отца? Единственным, чего ей не хватало здесь, в Красном Замке, и не хватало день за днем, сильно, отчаянно, была возможность разделить свои успехи и неудачи с кем-то, кому она доверяла, с кем-то, кто понял бы ее и посмеялся над остальными вместе с ней – а такой человек был только один.