Пропущенные главы

Разноцветные флаги бились на ветру, рога трубили, вызывая на поле желающих сразиться, гости на трибунах шумели и спорили о победителях. Казалось, попытать счастья на турнире в честь королевской свадьбы приехали все рыцари Семи королевств, а зрителей набилось и того больше. Сам король не принимал участия в поединках и восседал на центральной трибуне в окружении приближенных, азартно наблюдая за ходом турнира. Королева сидела по левую руку от него и благосклонно улыбалась в ответ на приветствия. Мелькали раскрашенные щиты, блестели на солнце начищенные доспехи, копыта коней взрывали землю, оруженосцы сбивались с ног, поднося копья, которые ломались одно за другим. Когда герольды возвещали о вступлении в поединок каждого из рыцарей, публика замирала на несколько мгновений в ожидании развязки, чтобы потом взорваться криками радости или сочувствия, похвалами в честь победителя или бранью вслед поверженным. В королевской ложе тоже бурлило веселье, мужчины делали ставки, женщины перешептывались и хихикали, и только Серсея не принимала участия во всеобщем веселье. Фрейлины раздражали ее, друзья Роберта наводили тоску, а все ее попытки заставить себя заговорить с королем в непринужденной манере терпели крах: едва она поворачивалась к Роберту, как ей вспоминалась прошлая ночь, и накатывало отвращение. - Кажется, Ее Величество утомил турнир? – участливо поинтересовался Джон Аррен. - Кажется, Ее Величеству не по душе и этот вид развлечения, - ответил за нее Роберт. Семеро знает, что вообще нравится этой равнодушной особе. - Отчего же, - Серсея ощутила острое желание возразить. – Я люблю турниры. Первый большой турнир я видела в шесть лет, когда в Ланниспорте собрался весь цвет рыцарства Запада. Сам турнир отложился в ее памяти смутно: куда лучше она запомнила, как сияла красотой мать, как ласково ее мягкие руки обнимали Серсею, помогая усесться поудобнее, как король Эйерис сказал что-то, едва не вызвавшее скандал, и как она пыталась поделиться своими наблюдениями с Джейме, но тот, оказывается, обращал внимание только на рыцарей да коней. Тем же вечером он с жаром рассказывал ей, как лучше держать копье, как закрываться щитом и как обмануть соперника – Серсея до сих пор помнила его тем мальчишкой с горящими глазами. Сейчас же Джейме сам раз за разом выезжал на турнирное поле в качестве бойца, и каждый раз Серсея невольно следила за ним. Ей хотелось бы равнодушно скользить взглядом по полю и не прерывать ленивую беседу с соседями, ведь Джейме предал ее, и она не должна думать о нем, но взгляд против ее воли возвращался к нему, а одобрительные крики толпы заставляли интересоваться тем, кто оказался сбит его копьем на этот раз. Противники падали один за другим: кто-то сразу, о кого-то приходилось сломать несколько копий, но в этот день Джейме не знал поражений. Турниры всегда были ему по душе, и в каждом он участвовал с желанием выиграть, но на этот раз к привычному азарту соревнования щедро примешивалась злость. Злость на короля, который так вольготно развалился на трибунах и чей хохот то и дело раздавался громче труб герольдов; злость на отца, который распорядился жизнью Серсеи так же непринужденно, как фигурой в кайвассе; злость на себя, что не сумел этому помешать; но больше всего – злость на Серсею, которая не переставая расточала улыбки придворным и всем своим видом давала понять, что довольна своей жизнью. Сегодня Джейме готов был ненавидеть весь мир, и, раз уж мир мчался ему навстречу в виде турнирных копий, сверкающих доспехов и круглых щитов, он собирался разнести этот мир в щепки. Поначалу он еще запоминал, кто выезжал против него на ристалище, но турнир перевалил за половину, и в конце концов это стало неважным: остался только блеск наставленных на него копий в прорези забрала, тревожный топот приближающихся копыт, треск дерева, ломающегося о чужие доспехи, и одобрительный шум толпы, когда очередной противник оказывался выбит из седла. Еще один. Еще и еще. Какая разница, сколько их – он сбросит на землю их всех, и Серсея увидит, что ее проклятый король в сравнении с ним ничего не стоит. - Ставлю на Селми! – громко заявил Роберт, когда на турнирном поле осталось лишь два бойца, и оба они принадлежали к Королевской гвардии. - Этот не промахнется! - Удваиваю! – послышалось рядом, и зазвенели монеты. - Согласен! Верно! – заторопились засвидетельствовать свое почтение придворные. - Уж если Его Величество так говорит… - заохали фрейлины, снимая кто колечко, кто медальон – азарт мужчин передался и им. - А я поставлю на Ланнистера – сорву куш, если он выиграет, - предположил тот, кто похитрее. - Ваше Величество не желает присоединиться к спору? – обратилась к Серсее одна из фрейлин, чье имя она не потрудилась запомнить. Серсея знала, что сказал бы на это Тайвин. Не спорить с мужем. Не высказывать сомнений в его суждениях, тем более публично. Она уже хотела было проигнорировать вопрос, вот только… - Много ли женщины понимают в военном деле, - насмешливо отмахнулся король, и Серсея не успела даже опомниться, как заявила: - Победит мой брат. Видимо, это было сказано слишком громко, слишком раздраженно: половина гостей повернулась к ней. Все отчетливей Серсея понимала, что отец был бы крайне недоволен подобной выходкой, но уступить уже не могла: что этот король знает о ней, чтобы судить, разбирается ли она в турнирах, чтобы смеяться над ней? - Вы уверены? – оказывается, Роберт Баратеон не всегда шутил. Иногда его голос звенел и сталью – должно быть, в его представлении жена не смела ему перечить. Но упрямство уже окончательно завладело Серсеей, и она продолжила: - Не обязательно носить меч, чтобы знать, что побеждает сильнейший. А мой брат – лучший рыцарь Семи королевств. «Седьмое пекло», - успела подумать Серсея в наступившей тишине. Она только что перед десятком человек поставила героя восстания и более того – короля Вестероса – ниже Джейме. Лучшего способа поссориться с мужем стоило еще поискать. Серсея безмятежно улыбнулась и сделала вид, что не заметила своей оплошности. В конце концов, Роберт никогда не был известным турнирным бойцом – славу ему принесли битвы. Остается только молиться всем богам, чтобы он истолковал ее слова именно так. Вот только королю они явно не пришлись по душе. Серсея смотрела на него – Джейме был уверен, что смотрела, ведь сейчас к ним с сиром Барристаном были прикованы все взгляды. На трибунах воцарилась такая тишина, что слышно было только нетерпеливое ржание коней да топот оруженосцев, торопящихся с новыми копьями каждый к своему рыцарю. Потом на какие-то мгновения мир превращался в мелькающие яркие картинки, среди которых важно было только одно – сир Барристан, несущийся на него, затем следовал удар, раздавался хруст дерева, ухали голоса с трибун – одни разочарованно, другие радостно, - и рыцари снова разъезжались в разные концы арены. Сир Барристан раздосадованно махал рукой после каждой неудачи, и это только раздражало Джейме: что хорошего в победе, выцарапанной с такой натугой, как у донельзя правильного Селми? Трибуны не должны видеть, как трудно тебе дается то, что ты делаешь: чем легче ты разделаешься с противником, тем в большее восхищение приведешь остальных. Всю эту толпу. Сотни человек. И Серсею. - Кружатся друг вокруг друга, ни дать-ни взять – танцуют! – фыркнул Роберт, когда очередная пара копий была сломана безрезультатно. Он призывно помахал пустым кубком, и, как только тот был снова наполнен, с удовольствием продолжил: – Охота ведь с этими деревяшками разъезжать – то ли дело боевой молот! Этим любого влет уложишь! И король принялся разъяснять самым заинтересованным дамам, насколько хорош молот по сравнению с любым другим оружием. У Серсеи мелькнула мысль, что ей стоило бы улучить момент и восхититься познаниями супруга, чтобы сгладить недавнюю неловкость, но она так и не смогла оторвать глаз от ристалища. Зрелище завораживало ее: казалось, Джейме был создан для турниров так же, как она – для короны. Кто-то счел бы позерством то, как он перешучивается со своим оруженосцем, как горделиво держится в седле, как поигрывает новым копьем, прежде чем нацелить его на противника, но Серсея видела в этом только признак силы и уверенности, достойной лучших из Ланнистеров. Она и не заметила, как сама выпрямилась натянутой струной, как сжала кулачки и как на время забыла обо всех своих обидах. Их утренняя ссора с Джейме, глупый спор с королем, и сам король – далекий, чужой, ненужный, - все было лишним, а важен был лишь звук трубы, возвещавший о новой попытке, лишь шпоры, вонзившиеся в бока коней, лишь два копья, снова направленные друг на друга. - Пекло, Селми, это был фамильный перстень! – взревел Роберт, когда сир Барристан все-таки оказался на земле. Кто-то расхохотался его шутке, кто-то посетовал, что тоже проиграл спор, но слова тут же потонули в реве толпы. Оглянувшись по сторонам, Роберт почувствовал прилив досады. Подумать только – трибуны приветствовали этого Ланнистера так, словно еще утром никто не шептал ему вслед презрительное «Цареубийца», так, словно он их герой! Так, как раньше встречали только самого Роберта, когда он въезжал в очередной город, освобожденный от проклятых Таргариенов. Так, как вчера чествовали его и новоиспеченную королеву – ту, которая сейчас поднялась с места и хлопала в ладоши вместе со всеми. Щеки ее раскраснелись, и она казалась счастливой, словно Ланнистер перебил в одиночку всех Золотых плащей, а не всего-то спешил одного Лорда-Командующего. Счастливее, чем за весь вчерашний день. Еще бы – выиграла спор у самого короля. «Мой брат – лучший рыцарь Семи королевств», - язвительно прозвенело в его голове. Роберт отвернулся от приторной картины. Трибуны не смолкали, сир Барристан с достоинством удалялся с арены, и на какое-то время Джейме почувствовал себя счастливым. Если есть в его жизни хоть что-то, что никто не сможет отнять, то это – его талант. В следующий раз Лорд-Командующий придержит язык, прежде чем говорить о том, что Джейме слишком рано приняли в Королевскую гвардию. В следующий раз отец останется на турнир, чтобы посмотреть на то, как его сын становится победителем и прославляет имя их рода. В следующий раз Серсее не придет в голову сравнивать его с королем. Он был все еще зол на нее, и, когда ему напомнили об этой бессмысленной традиции с венком, хотел было отдать его первой попавшейся девушке на трибуне – пусть та порадуется, а королева побесится. Но розы в венке были алые, Ланнистерские, и, когда Джейме взглянул в сторону королевской ложи, не заметить Серсею было невозможно: она стояла и аплодировала ему, так резко выделяясь на фоне своих придворных, словно и не принадлежала к этой разношерстной толпе. Она радовалась его удаче так же, как много лет назад, во время шуточного рыцарского турнира в их детстве, и она смотрела на него с тем же восхищением, что и в тот день, когда он впервые оказался победителем. Даже если бы Джейме и хотел, сомнений быть не могло. Вчера Роберт сделал ее королевой Вестероса, но сегодня он может сделать ее королевой любви и красоты – своей королевой. Он тронул коня и направился к центральной ложе. Серсея протянула руку раньше, чем предостерегающий голос прозвенел в ее голове. Ее пальцы коснулись нежных лепестков раньше, чем она подумала, что ей стоило бы отказаться. И она приняла венок раньше, чем успела сообразить, что пышные розы и широкие листья совсем закроют собой ее корону. Толпа восторженно шумела, Ланнистерские львы сияли как начищенное золото их папаши, и Роберту быстро опротивело это зрелище. Раздуваться от гордости лишь потому, что тебе повезло не выпасть из седла – сколько пустого тщеславия! А зрителям только и подавай, что поорать да похлопать. Посмел бы Цареубийца сразиться с ним всерьез, с боевым оружием – и толпа сейчас приветствовала бы другого победителя, а эта Ланнистерша, холодная, как снега Недова Винтерфелла, поревела бы над своим братцем. «Мой брат – лучший рыцарь Семи королевств». Подумать только, какой-то травяной венок вызвал у нее столько восторгов – тогда как в благодарность за корону Семи королевств она не подарила ему ни малейшей ласки. Вот уж и правду говорят: львы такие гордецы, что весь мир считают недостойным своего прайда. Серсея помахала толпе венком из роз и обернулась к королю, брызнув и на него сиянием своих глаз. Вот только король был далеко не так счастлив, как она. Искренняя улыбка на ее губах постепенно стала натянутой, когда она поняла, сколько ошибок наделала за сегодняшний день. «В своем ли ты уме?», - послышался ей голос Тайвина, звенящий холодной злостью. Нет, отец, не надо. Она больше не совершит таких глупостей. А сегодняшние – немедленно исправит. Она хотела было сказать что-то изящное о том, что нашла более достойную претендентку на звание королевы любви и красоты, чтобы все восхитились добротой молодой королевы, но Серсея не умела быть ни щедрой, ни великодушной. Поэтому она просто нахлобучила венок из роз одной из своих фрейлин, мало заботясь о том, что это за девушка и можно ли ее назвать даже хорошенькой. - Пожалуй, мне стоит поделиться, - выдавила она. – Ведь у меня уже есть та корона, которой наградил меня мой драгоценный супруг. Пустая и жестокая – королева больше не была его сестрой. Не той обидчивой, но доверяющей ему девочкой, не той непростой, но всей душой привязанной к нему девушкой, - она была чем-то новым и отталкивающим. Джейме захотелось крикнуть, чтобы эта бездушная особа вернула ему его сестру, но почему-то было ясно, что, побывав королевой, Серсея уже никогда не станет прежней. А может, она никогда и не менялась, а лишь ждала своего часа, чтобы показаться в Королевской гавани именно такой? Одна волна боли сменяла другую, и, казалось, Серсея силилась что-то сказать ему одними глазами, но Джейме не захотел вдумываться в правила ее очередной игры. С него хватит. Он будет служить королеве Вестероса, раз в этом состоит его долг, но он больше не позволит ей мучить его. *** Роберт был уверен, что женитьба ровным счетом ничего не изменит в его жизни: он будет ворчать на Джона, чтобы тот поменьше приставал к нему с государственными делами, скучать на заседаниях Малого Совета, а потом приступать к долгожданному отдыху – охотиться, выпивать и веселиться. Разве что теперь в одной из башен Красного замка его будет ждать по вечерам леди-жена – не слишком простенькая, чтобы каждый, кто взглянет на нее, мог позавидовать королю, не слишком мелочная, чтобы спрашивать, где он был в предыдущие ночи, и не слишком сварливая, чтобы перечить ему. Всего лишь символ, атрибут власти. Та, что будет незаметно следовать за ним и не создавать ему проблем. Та, что принесет ему законных наследников и тем самым поможет отвязаться от долга перед королевством. Одним словом, существо приятное и ненавязчивое. Вот только Ланнистерша каким-то удивительным образом умудрилась все испортить. Она оказалась не похожа ни на одну из тех, кого ему довелось встречать, и состояла из сплошных противоречий. Она была красива до такой степени, что соблазнила бы и септона, – но стоило им остаться наедине, как женщина, созданная для любви, превращалась в холодное извание. Да и для каждого у нее была своя маска: маска спокойного равнодушия для него, величественной благожелательности для придворных, презрительного высокомерия для прислуги. Казалось, ее можно было бы назвать бесчувственной ледяной глыбой и забыть о ней, вот только Роберт смутно подозревал, что все не так, как кажется со стороны. Серсея соглашалась, уступала – но никогда не делала этого легко, как другие женщины. Каждый раз, когда она подчинялась ему, он чувствовал, как, несмотря на показное послушание, внутри она остается независимой. Нельзя было не заметить, что на каждый предмет у нее есть свое мнение, на каждое событие – своя реакция, а на каждое его слово – десять своих. Каждый раз, когда она широко улыбалась и отвечала: «как скажет Ваше Величество», «как пожелаешь, Роберт», за ее вежливостью пряталось не покорность и не безразличие, а бушующий ураган. Она всего лишь играла в послушную жену, и хотя с каждым днем эта игра давалась ей все тяжелее, становилась все заметнее, Серсея справлялась. Она старалась быть вежливой, а иногда и приветливой – но от всех этих потуг веяло напряженностью. Случалось, она забывалась, как на турнире в честь их свадьбы, случалось, с трудом могла сдержать эмоции и выходила в другую комнату, чтобы отдышаться и вернуться с неизменной улыбкой, случалось, пропускала мимо ушей реплики мужа, словно и правда не слышала их – но день за днем, как бы тяжело ей ни было, Серсея умудрялась играть свою роль, а Роберта бесило это показное самообладание. Леди-жена должна была стать всего лишь необременительным дополнением к его жизни, а вместо этого стала негласным противником. Роберт, с детства привыкший быть лидером везде, где бы ни оказался, каким-то животным чутьем ощутил на своей территории сильного соперника. Серсея не имела права перечить ему открыто, но огонек упрямства горел в ней ярко, не умея скрываться, и это выводило Роберта из себя. Он твердил, что давно пора махнуть на Ланнистершу рукой, что настроения этой проклятой бабы не должны его волновать, но достаточно было одного разочарованного взгляда зеленых глаз, когда она оборачивалась на его шаги, или едва слышной презрительной усмешки, когда он позволял себе лишнюю чашу вина, как злость вспыхивала в нем с новой силой. Упрямая сила ее характера раздражала его, и вскоре он уже и сам не понимал, почему так настойчиво пытается разрушить крепостную стену, за которой жена прячет свои чувства, почему так хочет увидеть ее без этого вечного щита равнодушия – сломленной, обессиленной, подчинившейся по-настоящему. Но что бы он ни делал, это не приносило результата: он пробовал подшучивать над ней или невзначай посадить на место не по рангу, стараясь задеть пресловутую гордыню Ланнистеров, пытался вывести ее из себя ссорами или придирками, и случалось, что Серсея вспыхивала как дикий огонь, но в ней бушевала лишь чистая злость, без примеси живого страдания или отчаяния. Казалось, ничто было не способно пошатнуть ее самоуверенность и причинить ей боль. Собственное бессилие приводило Роберта в ярость точно так же, как затянувшаяся неудачная охота заставляла ненавидеть сметливого кабана. Неспособность задеть ее словами заставляла его пытаться дать ей понять хотя бы по ночам, что она принадлежит ему целиком, со всеми ее мыслями и желаниями, – Роберт даже находил какое-то удовольствие в том, что обращается с королевой Вестероса как со шлюхой, - но, что бы он ни делал с ней, наутро Серсея вскидывала подбородок еще выше. Время шло, а сражение все не заканчивалось, и Роберт терял терпение. Неведомый дернул Джона выбрать ему в жены львицу. Неведомый дернул его согласиться. Самым досадным было то, что Роберт вполне мог отказаться от этого брака, только вот не стал – и злость на себя бесила его еще больше. *** Она обещала самой себе, что привыкнет. Но дни складывались в недели, недели – в месяцы, а лучше не становилось. Казалось бы, отец должен был ею гордиться: лишь один раз к десяти она позволяла себе показать львиные клыки, а все остальное время пыталась дрожать как самая настоящая олениха. Случай на турнире в честь ее свадьбы многому научил Серсею, и теперь она кивала, соглашалась и улыбалась – сам Тайвин не обвинил бы ее в непослушании лорду-мужу. Научить себя быть марионеткой стало не так уж сложно – куда тяжелее оказалось заставить себя поверить в то, что ей действительно все равно. Все равно, что король раздувается от чувства собственного величия, когда она соглашается с его решением. Все равно, что она едва видит Джейме, а, когда видит, они перебрасываются колючими, отточенными фразами, лишь бы ранить друг друга посильнее. Все равно, что бы ни было. Понять, что она делает не так, Серсея была не способна. Роберт, с присущим ему страстным желанием побеждать всюду и обладать всем, чем он пожелает, никак не мог заполучить ее полностью, вместе с ее стремлением быть собой и иметь право жить так, как она считает нужным. Стремлением, что она ревностно оберегала сначала от отца и септ, а потом от целого мира, который видел в ней лишь женщину – подчиненное, вечно зависимое создание, не способное функционировать отдельно от мужчины. Это желание жить и дышать самостоятельно было в ней сильнее всех ее страхов, сильнее попыток стать хорошей женой, сильнее боли, которую ей день за днем причинял ее брак. И чем больше унижал ее Роберт, чем тяжелее ей было прятать от него свою уязвимость, тем яростнее сопротивлялась ее гордость. Гордость и была единственным товарищем, на которого она полагалась месяц за месяцем. Раньше у нее был Джейме, но сейчас преодолевать все приходилось одной, а страхи ее росли и множились: Серсея начала бояться каждой лишней чаши, выпитой Робертом, потому что вино выпускало наружу всех его демонов; каждой его ссоры с Десницей или Малым Советом, потому что после этого он бывал не в духе; неудачной охоты – потому что это его злило, или удачной – потому что тогда она должна была от души восхищаться трофеями, а сделать это искренне не удавалось, и это обижало короля. Звук его голоса за дверьми ее спальни мгновенно наполнял ее душу холодным ужасом, поворот дверной ручки заставлял цепенеть, а вскоре она начала бояться засыпать по ночам, потому что не было ничего страшнее, чем просыпаться от пьяного бормотания и грубых рук, бесцеремонно шарящих по ее телу. Если бы можно было описать одним словом самое унизительное, что чувствовала Серсея рядом с Робертом, это было бы слово «беспомощность». Безумное, ирреальное состояние, когда он имеет право сделать с ней все, что угодно, а она не смеет даже защитить себя, потому что отдана в собственность этому человеку - человеку, которого она не только не уважает, но и не переносит вовсе. Но вслед за ночью наставало утро, и ее измученная гордость поднимала голову, обещая, что настанет день, и Серсея отомстит им всем: Роберту, Тайвину, всему миру. Ни один из тех, кто превратил ее в средство для разведения породистых оленей, не уйдет от наказания. И если она еще не знает, как ей это удастся, это еще не значит, что она этого не сделает. Единственным, кого она не могла ненавидеть в эти месяцы, оставался Джейме – наверное, потому, что она заставляла его страдать уже сейчас, и вид его боли хоть немного облегчал ее собственную. *** Осознание того, что она беременна, привело Серсею в пугающее замешательство. Наверное, ей стоило радоваться: в скором времени ей предстояло выполнить свою основную задачу в роли королевы – подарить стране наследника, а супругу – повод для гордости. Отец будет так доволен, что она упрочит свое положение при дворе, став королевой-матерью. И, возможно, Роберт даже станет приходить к ней реже, если она напугает его тем, что это вредно для будущего ребенка. Вот только мысли об олененке вовсе не приводили Серсею в восторг. Она попыталась вспомнить, как глупели от счастья ее придворные дамы, когда им случалось забеременеть, как кудахтали о том, что уже чувствуют новую жизнь внутри себя и как рады осчастливить своих мужей. Серсея же эту «новую жизнь» воспринимала не как часть себя, но как часть Роберта – такую же шумную, бестактную, надоедливую часть, которая примется мучить ее. Ее уже начинало мутить от запахов блюд, которые раньше были ее любимыми, голова начинала кружиться от быстрой прогулки или долгого сидения в душном помещении, а настроение прыгало, как ему заблагорассудится. Серсея была уверена, что это стало влиянием подрастающего оленя внутри нее: пока она слабела, он набирал силу, вытягивая из нее все соки. Она так и не решилась рассказать о своих догадках ни мейстеру Пицелю, ни Роберту, надеясь сначала сама смириться со своим новым состоянием. Но дни шли, олененок внутри нее все наглел, а она все не могла заставить себя проникнуться к нему теплыми чувствами. Появившийся из насилия и беспомощности, этот ребенок не мог быть ей дорог. Но мысли о детях явно витали в воздухе – и вот в один день Роберт, подкрепившись для храбрости чашей-другой, завел с ней разговор о своей дочери – той, что появилась на свет еще во время его обучения в Орлином гнезде. Девочку звали Мия, и раздобревший от вина король вдруг вспомнил, что любил играть с ней пару лет назад. - Она довольно славная, - пояснил он, видимо, желая втолковать пораженной жене, почему он решил заговорить с ней о ребенке от другой женщины. – И всегда смеялась, когда я играл с ней. Подкидывал ее в воздух – а она хохотала! Забавная девчушка. Как-то она там? «Думаешь, я тоже расхихикаюсь от счастья, слушая твою умильную историю? – вспыхнула Серсея. – Влюблюсь в твоего бастарда и примусь целовать ее грязные щечки? Тебе мало опозорить себя ее рождением – ты еще и хочешь рассказать мне об этом?» - Словом, я тут подумал, почему бы мне не привезти ее ко двору? – задумчиво проговорил Роберт. «Я жду ребенка, - хотела было сказать Серсея. – Я жду твоего сына. Твоего наследника. Будущего короля Вестероса. Я не позволю позорить его присутствием этой дворовой девчонки». – В самом деле, - продолжил король, - Здесь ей явно лучше будет, чем в Гнезде. «Я жду ребенка». Ну давай же, скажи ему! Скажи, и пусть забудет обо всех своих чумазых бастардах! Говорят, мужчины с ума сходят от этих слов – ну, так скажи их! - Привезу ко двору, найду ей хорошую септу… «Я жду ребенка». Семеро тебя побери, Серсея, что же ты медлишь! Не смей злиться на него, не смей, скажи спокойно и уверенно, скажи так, будто ты счастлива произнести это: «Я…» - Я… Я сомневаюсь, что климат Королевской гавани благоприятен для бастардов, - вместо этого ответила Серсея и негромко, но позволяя ему оценить весь яд ее голоса, добавила: – Боюсь, малышка может захворать: простудиться или съесть что-нибудь не то…как думаешь, сколько она здесь протянет? Впервые плотина сдержанности, которую она так старательно строила со дня своей свадьбы, оказалась прорвана. В Серсее бурлила ненависть, такая сильная, такая обжигающая, что Роберт даже опешил, не будучи готов к такому буйному потоку. То, что жена оказалась способна не только на столь черные мысли, но и на напор такого уровня, поразило его. Перед ним стояла Серсея, которую он никогда не видел, но о существовании которой смутно догадывался – с мощью стихийного явления и яростью, достойной девиза Баратеонов. Секунда – и это всколыхнуло в нем того Роберта, который был непобедим наперевес со своим боевым молотом. Вот он – момент, когда ты один на один со своим истинным противником. Или ты – или тебя, и второго шанса не будет. Нападают – отражай удар. Тебя бьют – бей в ответ. Он и ударил. После Роберт даже не мог понять, как все произошло: ему вспоминалось лишь бешенство, вспышками взрывавшееся в его голове, яркие, словно от солнца, пятна, затуманивающие картинку, и то, что в этот момент Серсея ненавидела его, а он ненавидел ее – ненавидел настолько, что, будь тот самый молот под рукой, он мог бы пустить его в ход. В первую секунду крик боли обрадовал его, но в следующую вернул к реальности: Серсея хлестнула его словами, но он ударил ее по-настоящему – кулаком воина, не привыкшего рассчитывать силу удара. Стыд от того, что он совершил, смешался в Роберте с упрямством и страхом признать свою вину даже перед самим собой. Он бы никогда не сделал этого – седьмое пекло, да он же рыцарь, в конце-то концов! – если бы эта женщина за считанные месяцы не довела его до исступления. - Вот как король наградил меня за заботу о здоровье его драгоценной дочери. И Серсея рассмеялась. Зло, издевательски. «Мне плевать. Я сильнее тебя, - говорил ему этот смех. – Я всегда знала, что сильнее – да ты и сам это знал». - Этих наград у меня сколько угодно – могу одарить еще. Хочешь? - Почему нет? – она приподняла брови, и в ее глазах блеснула искорка безумия. «Ну же, ударь еще раз, - мелькнуло в голове Серсеи. – Еще и еще – столько, сколько нужно будет, чтобы убить этого несносного ребенка во мне. Убей сам свое оленье отродье». - Проклятая ведьма, что ты со мной делаешь? – взревел Роберт, хватая ее за плечи, словно желая вытрясти из нее эту желчную душонку. – В кого ты меня превратила? Разве я хоть пальцем тронул бы тебя? Но нет, ты все сделала, чтобы… - Чтобы показать тебе, каков ты на самом деле? Нравится картинка? – свысока фыркнула она. Роберт держал ее крепко и тряс, как куклу, но - странное дело – Серсее удавалось сохранить куда больше самообладания, чем ему, и это сводило его с ума. - Я мог бы задушить тебя этими самыми руками: поверь, сломать твою тонкую шею не составит никакого труда. - Кишка тонка, - выплюнула Серсея. В ней плескалось столько ожесточения, что, казалось, она способна убить его одним взглядом, сама оставшись невредимой. Будучи физически сильнее и держа ее в своих руках, Роберт чувствовал, что проигрывает Серсее: он был обычным земным силачом, а она – целым цунами безумия, и, как бы зол он ни был, он боялся в самом деле убить ее, а она готова была рассмеяться в лицо самому Неведомому. Возможно, дело было всего лишь в том, что Серсее осталось уже нечего терять, но понять это Роберту было слишком сложно. - А теперь пошел вон из моих покоев, - процедила Серсея, видимо, тоже ощущая свое превосходство. - Здесь нет ничего твоего, - огрызнулся Роберт. – Это моя страна и мой замок, и у тебя есть только то, что даю тебе я! - Повторяю: пошел вон. Негромкий голос звенел ненавистью, и Роберт предпочел хлопнуть дверью: он уже понимал, что не справится один, но у него был верный союзник. Вино обладало удивительной способностью приглушать Ланнистерские интонации и недовольства, заодно раскрашивая мир в радужные краски: стоит лишь запастись помощью этого бесценного друга, и можно будет вернуться – не думает же Серсея, что Роберт готов сбежать с поля боя. *** Под утро Серсее приснилась ее леди-мать. Она ничего не говорила, только смотрела на нее с сочувствием, и словно бы просила о чем-то. Серсея пыталась докричаться до нее, но Джоанна словно ничего не слышала: только стояла и смотрела. А потом ее образ начал таять, пока не исчез совсем. Проснувшись, Серсея пыталась припомнить черты ее лица, но так и не смогла: она лишь помнила, что это точно была ее мать, и что она хотела попросить о чем-то. Невольно ее мысли с матери перешли на ребенка, и Серсея осторожно положила руку на плоский живот, копируя жест всех беременных женщин. Она не ждала, что сможет почувствовать ребенка – скорее хотела ощутить что-то в себе, понять, что сама в скором времени станет матерью. Но внутри была только пустота, немного согретая уютной добротой недавнего сна. Наверное, сон и был тем, что размягчило Серсею и заставило ее обернуться на вторую половину кровати не с отвращением, а с сомнением. Роберт спал сном, который можно было бы назвать сном праведника, если бы не винные пары, которые распространялись по всей комнате, и не Серсеины воспоминания о прошлой ночи. Впрочем, мало чем отличавшиеся от предыдущих. Но – странное дело – Серсею впервые посетила столь частая женская мысль о том, что ее муж может измениться. Как заманчиво было в солнечное утро, после нескольких минут общения с такой далекой и такой дорогой матерью предположить, что жизнь может наладиться: стоит Серсее лишь сказать о том, что она ждет ребенка, как Роберт изменит свое отношение к ней, не может не изменить. Даже если он не научится быть бережным и не сумеет полюбить ее, быть может, он станет уважать в ней хотя бы мать его сына? Почему бы ей не попытаться: Серсее казалось, что она пыталась наладить их брак уже сотни раз, но разве нельзя попробовать еще хоть один? «Я жду ребенка». Три простых слова. И он обрадуется. И он извинится перед ней. И все будет иначе. Роберт перевернулся на спину и приоткрыл один глаз, пытаясь сообразить, где он находится. «Я жду ребенка». - Семеро, ну что ты так смотришь, - шумно вздохнул он, сфокусировав взгляд на жене. – Пилить сейчас начнешь? Ну начинай, раз задумала, видно же. «Я жду ребенка». Эти слова нужно произносить как-то иначе. Когда вы оба счастливы, когда заняты только друг другом, когда он смотрит на тебя как на драгоценность, а ты готова все в этом мире сделать, чтобы обрадовать его. А не когда непротрезвевший олень силится припомнить, что вытворял на этот раз. - Язык проглотила? – закатил глаза Роберт. - Ты сделал мне больно, - вырвалось у Серсеи. Она никогда не позволяла ему увидеть себя уязвимой. Но, возможно, это и есть залог новых отношений – хоть немного честности друг с другом? Серсея вскинула на него беспокойные глаза, ожидая ответа, но Роберт отвел свои. Какие-то воспоминания смутно приходили к нему в голову: кажется, он был совсем пьян, кажется, она впервые на его памяти говорила «пожалуйста, не надо» - эта гордячка Ланнистер просила его о чем-то…но Роберт предпочел не вспоминать дальше. По утрам на него нередко невесть откуда накатывал стыд, и ощущение это было не из лучших. - Это не я, миледи, - проговорил он, надеясь поскорее избавиться от неприятной ситуации. – Это все вино. И, глядя, как он потянулся за новым кубком, Серсея почувствовала себя еще глупее, чем в том незапамятном возрасте, когда она впервые узнала, что люди могут обманывать. Какой же сумасшедшей нужно было быть, чтобы подумать, что ее просьбы, ее новости растрогают Роберта! Что он отнесется всерьез к ее словам, к ней самой. Вся ее жизнь была вложена в руки этого человека, но он предпочитал держать в них чашу вина. Если у нее родится сын, он вырастет таким же – проклятым оленем, не способным на малейшие чувства. Если у нее родится дочь, они продадут ее, словно скот, и ее лорд-муж будет так же попивать вино, получая удовольствие от ее страданий. Серсея размахнулась и что было сил ударила по кубку, который Роберт как раз подносил ко рту. - Ты совсем сдурела, женщина? – крикнул Роберт, брызнув на нее кровью. Кажется, она всего лишь разбила ему губу, а может быть, ей посчастливилось сломать пару зубов – впрочем, не все ли равно? - Это не я, милорд, - заверила его Серсея, поднимаясь с постели. – Это все вино. Затянув пояс утреннего халата на своей талии с такой силой, словно она затягивала его на шее Роберта, Серсея покинула комнату. Она еще не понимала, что собирается делать, но одно знала точно: этого ребенка Роберт не получит.