Аромат

Накаяма Эйджи

Это был длинный день, полный скрытого, дрожащего как сильно натянутая струна, ожидания. Чего бы я не делал: катался с Реном на мотоцикле, играл с ним в го (1) или же рассказывал ему о моих любимых книгах… Я думал о вечере. О вечере и о Райдене. Наверное порой моя отвлеченность была слишком очевидна, ведь даже не очень внимательный Ящер заметил, что мысли мои вовсе не с ним. - Ты устал? - Нет. - Уверен? Тебе плохо? - Нет. Все хорошо, правда. – я вымучивал из себя улыбку, а Рен хмурился, но покорно кивал, снова надавливая на педаль газа. Его мотоцикл ревел, словно раненное, злое животное, носясь по улицам города-муравейника. Кататься было здорово. Жалко только, что часто приходилось останавливаться на светофоре: тогда Матсуда всегда полуоборачивался, видимо проверяя, жив я там еще или нет. - Со мной все хорошо. - Чего ты тогда меня так сжимаешь, что мне скоро дышать нечем будет? – ну мне действительно было немножко страшно. Все-таки одно дело кататься на лошади, понимающим тебя животном, а совсем другое – на механизме из крашеного, тяжелого и грубого металла. Да, мотоцикл был красивый, я всегда хотел на такой посмотреть, но он был весь какой-то… неживой. Не знаю, чего я хотел, но почему-то эта бесчеловечность меня пугала. Как и тот, кто был за рулем. Про то, что случилось там, в комнате, когда он превратился в свой тотэм мы не говорили. Мне казалось стыдным рассказывать Рену о том, как его страшный Зверь облизывал мне щеку. Не сомневаюсь, что узнай он об этом, ему бы тоже было стыдно, а потому это осталось чем-то, о чем не стоит говорить вслух. Тайна на троих, ведь Райден тоже все видел. Райден… Я провел с Реном весь день. Ящер даже поужинал со мной, правда единственным, кто что-то ел был я, в то время как Матсуда сидел напротив и пил свой любимый зеленый чай с молоком. Взгляд желтого глаза более не был направлен на меня, однако я чувствовал, что тот следит за мной украдкой, когда я отворачиваюсь. Казалось, что хозяин этого желтого глаза хочет меня о чем-то спросить, но стоило ему только скривить свои губы в подобии на улыбку и набрать побольше воздуха… То приходили слуги, то Акихиро, то Райден, и вопрос так и остался неозвученным. А потом Рен попрощался со мной, сказав что ему было «приятно провести время», и уехал по делам. В доме снова запахло пустотой и сыростью. В мою комнату принесли обогреватель. В каждом шорохе или скрипе деревянного, начинающего гнить где-то глубоко внутри, пола мне чудилось столь необходимо присутствие. Росомаха обещал прийти, но так и не сказал когда. Наверное я совсем дурак, но ради этого я даже одел красивый тонкий халат из китайского шелка и причесался, надеясь, что мои волосы своей формой не будут напоминать извалявшегося ежа. Насчет ежей я, конечно, преувеличиваю, но порой то, что творилось у меня на голове, с трудом можно было назвать прической. Ну так я причесался, и сел ждать. Сначала просто смотрел на дверь, потом мучительно пытался прочитать нечто кроме единственной строчки на книжной странице, потом попытался заснуть, но читать и то было проще… Накаяма-сама всегда говорил, что у меня совсем нет терпения. Но если гора не идет к мудрецу, то мудрец пойдет к горе Было где-то 11 вечера, когда я как можно тише, стараясь на всякий случай даже не дышать, ступил на паркет в коридоре. Адреналин прокатился по венам, и нервное возбуждение застыло горячим комом где-то совсем рядом с сердцем. Я не знаю, чего я боялся: Акихиро и так знает, что должно произойти, слуг вряд ли удивит разгуливающий по дому жених хозяина, Рен, даже если и приедет, скорее побеспокоится о том, что же мне не спится, если обычно у меня глаза слипаются уже часов в 9 вечера… А Райден, я надеюсь, ждет меня. Но если ждет, то почему не пришел? Я не понимаю. Еще не понимаю, почему же мне так страшно. Темнота в коридоре, стоит только привыкнуть глазам, становится всего лишь ночной серостью окружающего мира. Однако и в этой серости мне чудится, прячется нечто угрожающее. Никогда не видел приведений, но по-моему здесь у меня точно есть шанс. Хочется усмехнуться, но получается плохо: я, конечно, храбрюсь, но легче мне от этого не становится. Комната Райдена, вернее его кабинет и порой спальня, находится на первом этаже, а значит мне надо будет спуститься по большой лестнице. Коридоры пугают меня своими давящими, толстыми каменными стенами с начавшей трескаться штукатуркой, а огромная лестница страшит своей… незащищенностью. Высокий потолок, лепнина кажется непонятной наросшей коркой от разъедающей дерево болезни. Бояться глупо, да и мне уже не 10 лет, но все же я продолжаю стоять за колонной, мучительно всматриваясь в темноту и принюхиваясь к едва уловимым запахам, висящим во влажном воздухе. И когда я уже осмелел настолько, чтобы наконец ступить на лестницу, чья-то теплая рука хватает меня за талию. Смешно, но я даже не испугался. Просто я точно знал кто это.

Йошида Райден

- Райден… - его дыхание сбилось всего лишь на краткий миг. Полуобернувшись, Лис смотрит на меня своими большими, серыми, словно бы блестящими в темноте глазами. В них нет удивления или страха, только какая-то совсем детская, даже подростковая прозрачность. Мне кажется, я вижу его мысли. - Ты чего не дождался, м? – если погладить маленького Лиса по щеке, тот премило приоткрывает свои розовые губы. Я скрывал свои желания очень долго, но в эти минуту запретный плод становится особенно сладок. Наклоняюсь, сначала просто прикасаясь к его губам своими, а затем чуть-чуть покусываю его нижнюю губу, давая волю проснувшимся звериным инстинктам. Мальчишка издает тихий стон, и я чувствую прикосновение его робкого, неуверенного язычка. Но стоит только тому коснуться моего, как Лис отпрыгивает, дыша тяжело и прерывисто. Наверняка щеки его сейчас пылают как и тогда ночью, но освещение не позволяет мне оценить этот великолепный вид. - Не надо тут! Нас же… - в этом невинном «не надо» кроется обещание чего-то более порочного. Такое могла бы сказать, к примеру, знаменитая Лолита. Не надо сейчас, просто подожди. Не торопись. Чуть позже. Мы еще не поиграли. - Мы тут и не будем. И да, что это мы будем? - Ну… - не сомневаюсь, что отвернувшийся от меня Рыжий пытается скрыть только возрастающее смущение, - это. - Но я же ничего не говорил про это? Неужели ты этого хотел? – в темноте не видно, но я улыбаюсь. Рыжий и правда так неосторожно бросается подобными фразами, а я, только и жду его подачки. Эйджи необходим мне для того, чтобы чувствовать себя живым, и тешить самолюбие мыслью о том, что я могу быть столь желанен для кого-то столь прекрасного. Прекрасного и чужого. - Нет, ничего я не хотел. Я просто думал, что вы… - Я? - Что вы захотите… - А если я захочу, ты не откажешь? – Лис прижимается лбом к холодной колонне, словно надеясь, что бесчувственность камня передастся и ему. Бесполезно. Ками-сама, неужели когда-нибудь, в один день это существо, хрупкое как мотылек, вырастет в мужчину? Мне будет уже за шестьдесят, когда Лис расцветет окончательно, и я буду обречен смотреть на то, как мой цветок, цветок, который я сорвал первым, будет ласкать грубый Ящер. Да, влюбленный Дракон нежен, но даже влюбленный Дракон не способен спрятать свои зубы. Так или иначе, он разорвет Эйджи. А что я? Я тоже разорву. Вернее рву прямо сейчас. - Вам можно. - Вот как. – когда я глажу его рукой по спине, Лис даже не дергается: стоит смирно и напряженно ждет следующего моего движения. Тонкая ткань шелкового халата не скрывает, а лишь подчеркивает то, что под ней. А под ней неширокие плечики, выпирающие лопатки, худой, совсем плоский живот и мягкие, но в то же время упругие, ягодицы. От волос Рыжего пахнет можжевельником, наверное, это такой шампунь. И все же, даже этот запах не перебивает телесный аромат. Мой зверь недоволен, Росомаха рычит, желая заклеймить своим семенем свою же собственность, но я, человек, знаю, что сделать это – значит подписать себе смертный приговор. Впрочем, я подписал его еще в тот день, когда поцеловал раскрытые, приглашающие меня нежные, розовые губы. Смерть, однако, все же хочется оттянуть. Не потому, что страшна неизвестность, а лишь потому, что я еще не насладился этим ощущением полной власти над маленьким, доверившимся тебе существом, которое хочется сжать в объятиях и не отдавать никому и никогда. - Пойдем в комнату. У тебя ножки замерзнут. - Угу. – хватаю Лиса на руки. Тот пытается фырчать и откровенно упирается, даже дал мне под ребра своей острой коленкой, шепотом вещая о том, что может дойти и сам и вообще, с чего это я тут решил играть в прекрасного принца. – Старый… зверь! – замирает, ожидая моей реакции. - В каких конкретно местах я - старый? – Лис дует щеки, наверняка краснеет и вдруг тыкается носом мне куда-то в подмышку. – Будем считать, что это значит – нигде. Оглядываюсь, проверяя, есть ли рядом кто лишний, и несу мальчишку в мою комнату. Эйджи только обиженно сопит, щекоча меня своим дыханием. Он очень легкий, но коленки и локти острые: если пихнет в бок, приятного будет мало. И не знаю, что я во всем этом нашел. Всю жизнь любить красивых девушек с большой грудью, а потом сходить с ума от желания вжаться своими бедрами в эти маленькие, белые ягодицы, слизывая с чужой спины вкусно пахнущие зверем капельки пота. Мое тело хочет его тело, как я не желал ничего и никогда. Обсасывать словно конфеты эти тонкие пальчики на ногах, лизать бьющуюся на шее, прямо под тонкой кожей, синюю венку, слегка, осторожно покусывать чувствительные розовые соски… Но чего хочу я сам? Мне нравится, когда Рыжий рядом. Он хороший мальчик: он умный, он забавный, он, в конце концов, настоящий аристократ. Он – да, а я – нет. Между нами возраст, между нами социальное положение, между нами Рен и мое предательство. Возможно это просто похоть? Может быть его аромат так силен, что даже я, зверь с выдержкой, не смог удержаться? Не смог, но мне, по наивности, разрешили взять то, что положено хранить как нечто самое ценное. А Ящер? Я отмывал ноги маленького мальчика от крови его родственников, я был рядом, когда он палочками вытащил из урны с прахом (2) кость своей сестры, я отрезал ему волосы (3), я научил быть тем, кто он есть… и теперь я же убью то единственное, что, пусть и ненадолго, сделало его человеком. Драконам, наверное, не положено любить. Драконам положено рвать врага на части, рычать, изрыгать пламя, клацать зубами, но не любить. Да и кто в своем уме полюбит Дракона? Это не диснейвская история, где красавица и чудовище будут вместе. Даже если и будут, Красавица так и останется Красавицей, да и Чудовище вряд ли отрастит отсутствующий глаз. Я люблю Рена. Как друга, как сына, почти как отца… Но начав желать Эйджи, я уже не смог остановиться. Признаться, я и не хочу. В какой момент во мне погибло гири? А не в то ли, когда я впервые взглянул на нагого Лиса, на совершенную физическую оболочку? Я должен думать о душе, о вечности, о том, где и как долго я буду гореть, но в голове у меня один туман, а мысли все ниже пояса. Да, ночь определенно делает из меня философа. - Райден? Хэй! Поставь меня уже. - Ставлю-ставлю. – Рыжий спрыгивает на пол, хмурится, фыркает, запахивает получше свой легкий халат, но прикрывайся – не прикрывайся, шелк хорошо облегает. В свете ночника волосы Лиса кажутся расплавленной медью. Мальчишка оглядывается, задерживает свой взгляд на разложенном посреди комнаты футоне и медленно, но неумолимо краснеет. - Райден… - Ты боишься? – прижимаю его к своей груди, шепча на ухо. Эйджи в ответ опускает голову, словно бы прислушиваясь к собственным ощущениям. - Нет. Просто… Просто это все как-то неправильно. Я изменяю своему жениху. А ты своему господину. А если Он узнает, Райден? – секундное молчание, Рыжий сжимает свои худые плечи, - Он же разозлится. Так нельзя. - Разве ты не говорил, что любишь меня? - Я люблю! Просто… - Что: просто? Я кажется знаю, чего боюсь услышать. Сегодня, когда мы с Рыжим отводили в другую комнату перевоплотившегося Рена в образе здоровенного ящера, Эйджи не отпускал от себя чешуйчатого зверя: гладил по голове, чесал шейку, обещал, что никто не сделает «такому красивому ящеру» ничего плохого. Дракон же только редко, медленно моргал своими черными глазами и высовывал из пасти белый, раздвоенный язык. Рыжий понимает, что это существо не Рен, но теперь боится причинить этому существу боль. У настоящих Ящеров не отнимают их добычу, так ведь? - Ничего. Просто люблю. Вот. – оборачивается, и, встав на мысочки, зачем-то чмокает меня в щеку. От такой доверчивости, от такой простоты и открытости мне становится почти физически больно. В комнате продолжает тускло гореть ночник, а глаза Эйджи снова кажутся такими стеклянными, прозрачными, словно бы не настоящими. В его расширившихся зрачках я вижу свое отражение: маленький, черный человек. В эти глаза я смотрюсь как в зеркало, но это зеркало мне врет. Неужели ты не понимаешь, маленький, что я действительно не люблю тебя? Я хочу тебя, мне ты нравишься, я никогда и никого так не желал, но любовь? Нет. Прости, нет. Я готов облизать тебя всего, с ног до головы, готов почувствовать на языке твое семя, готов пропахнуть тобой, но люблю я только одного человека – Рена. Люблю, и не понимаю, зачем же все это делаю. Хотя, тоже вру, наверное я люблю только себя. - И я тебя. – жалкий малодушный трус. В комнате светит ночник и в комнате почти тихо. Наверное, если бы кто-то замер совсем рядом с тонкой раздвижной дверью, прислушиваясь, он бы не смог уловить ничего кроме шорохов одеяла и редких, но многозначительных вздохов, сдобренных словами, произнесенными хриплым, от возбуждения, голосом. - Райден… Будь со мной. Во мне. – Рыжик стоит на четвереньках: такие откровенно детские, худые, покрытые синяками и царапинами ножки разъезжаются словно у недавно рожденного жеребенка. Сбившийся шелковый халат, который я так и не успел снять с Эйджи, теперь стал немного влажным от пота, проступившего на прогнутой спине. Воздух с шумом выходит из легких Лиса, который уже почти не может дышать: как и любой ребенок, он не знает когда нужно остановиться. Это не пошлость, это не блядское желание получить в свою гостеприимную попку мужской член, это просто гипертрофированное желание быть вместе со мной. У меня такое ощущение, что не имея возможности ощутить мою теплую сперму у себя внутри, зверь Рыжего чувствует себя неудовлетворенным. Так и вижу как отчаянно скулит маленький Лис, маленькая Лисичка, прося наконец утолить ее жажду. Это война против природы, и мы оба проиграли в ней еще до рождения. Вижу ложбинку на спине, между мышцами поддерживающими позвоночник, которая уходит куда-то вверх и вверх, под задравшийся халат, переходя в отчетливо видные позвонки возле лопаток, а в итоге в белую, беззащитную шею. Вижу маленькие ладошки, с коротко остриженными ногтями, и эти ладошки отчаянно комкают в руках простынь. Вижу, отчетливо и даже слишком, два манящих белых полукружия ягодиц, сейчас напряженных, ждущих моего вторжения. Тело Лиса так отзывчиво, но оно так легко забывает. Стоит мне только покинуть его, вынуть из него свой все еще до боли возбужденный член, как следующий заход, в самом начале, снова причинит боль нам обоим. Я не знаю, о чем думал Бог, когда создавал это существо… А может Дьявол. Может это мое наказание. - Пожалуйста… пожалуйста… - потерявший терпение и рассудок мальчишка тянется, и ловкими пальчиками раздвигает половинки своих ягодиц. Теперь уже совершенно беззащитное, слегка порозовевшее от такого раздражения, колечко ануса судорожно сжимается. Эйджи весь и везде такой аккуратный, чистый, приятный на вкус и на ощупь. На вкус… Наклоняюсь, слизывая сбежавшую в ложбинку ягодиц капельку пота. Мальчишка вздрагивает, убирает руки от своих ягодиц, но… - Нет, откройся. Мне нравится видеть когда я в тебе. – чуть ли не скулит, но застилающее разум возбуждение не дает долго спорить. Что же, последние секунды того, что я старался растянуть на часы, но смог продлить лишь на минуты. Провожу рукой по своему члену, проверяя хватит ли смазки: Эйджи маленький, узкий и в самом начале, когда моя головка только-только касается его еще недавно девственного прохода, такой упрямый. Я завоевываю свою добычу снова и снова. - Райден, я люблю тебя. – весь вечер повторяет как заведенный. А я только пристраиваюсь к его приглашающе раскрытым бедрам и говорю "Я тоже". Говорю, и снова проталкиваю свой член в горячее нутро. Мальчишка стонет и весь сжимается, становясь оголенным комком нервов, а я все смотрю и смотрю на то, как моя плоть входит в него. Медленно, преодолевая сопротивление юных мышц, мой член проскальзывает внутрь: раньше я боялся всадить до самого конца, боялся, что сделаю больно… Но Лис просит больше и я даю больше. В какой-то момент осознаю, что я уже весь у него внутри, и своих пахом прижимаюсь к этой маленькой, белой, приподнятой попке. Эйджи дрожит, комкает простыни и мучительно стонет в подушку. Потом, даже не дав самому себе опомниться, прогибается в спинке, словно умоляя меня взять его снова. И я беру. Мы уже сделали это один раз, но мальчишка не смог удержаться: это много для нас обоих, да и рассвет, я знаю, уже совсем скоро. Надо успеть помыться, убраться, сделать вид, что каждый из нас провел всю ночь в своей спальне… Но это потом. Сейчас только эта плотно обхватывающая меня, как будто не желающая отпускать, нежная розовая, блестящая от использованной смазки и спермы, дырочка и тихие стоны на выдохе. - Райден! Быстрее… Пожалуйста, быстрее… Не в меня. Только не в меня. – это не дает удовлетворения, это только злить. Я не могу отметить его тело как свою собственность. Разве есть большее счастье, чем тот день, когда молодожены выходят в люди после брачной ночи, и впервые от самки так заразительно, так прекрасно пахнет ее самцом? Какое удовольствие для мужчины, знать, что это теперь только твое. И все отводят взгляд, зная что этой ночью вы занимались любовью до изнеможения, до пота, до боли. Я не знаю каково это, но я бы хотел узнать. Жениться на Рыжем, взять его в жены, понимать, что никто не отберет у меня желаемое… В самый последний момент я успеваю покинуть тело Эйджи. Раздразненное моими фрикциями отверстие смыкается не сразу, а медленно затягивается, не желая так быстро забывать мои проникновения. Я смотрю эти белые, совсем чуть-чуть кривые ножки, на попку, на бедра на которых уже проступают следы моих рук, смотрю на напрягшиеся плечи Лиса и кончаю, снова разбрызгивая свое семя по его бедрам. Рыжий, видимо от смеси похоти и стыда, тут же начинает дрожать от подкатившего оргазма. В такие моменты мне кажется, что он перестает дышать: напряженный, как струнка, отчаянно схватившийся за пахнущее потом и сексом покрывало, с семенем, стекающим у него между ног, он похож на падшего ангела. Кончив, я наконец падаю спиной на постель и думаю только о том, как же меня переполняет ненависть к самому себе, к своим желаниям, к своему зверю, который вдруг решил посоревноваться и отобрать чужое. Мальчишка садится на коленки, с неуместным стыдом натягивая на себя свой шелковый халатик. Садится, смотрит на меня, и вдруг начинает плакать. - Эй! Ты чего… Тебе больно? Тебе плохо? – Черт. Поднимаюсь, глажу Лиса, трущего кулачками свои покрасневшие глаза, по коленке. - Да. Мне… - Где? - Райден, я плохой. Плохой-плохой-плохой… - С чего бы? – вот уж заявление. - Я не должен был тебя тогда целовать, да? - Нет, не должен. - И не должен был приходить к тебе вечером? - Неа. - Но я не мог не прийти. Я люблю тебя. Я могу быть с тобой? А хочу ли я быть с тобой, Лис? Да и вообще, чего я хочу? С того момента, как я встретил тебя, все покатилось коту под хвост. Возможно в другой жизни, в жизни где у меня есть мизинец и нет татуировок, я бы мог любить тебя. Но здесь и сейчас за тяжестью вины и съедающей меня похотью я не могу почувствовать ничего кроме пустоты. - Рен скоро вернется. Тебе нужно идти. - Да… Ты прав, да. – снова одергивает свой халат из красного шелка и пошатываюсь встает с постели. Смотрит на меня сверху вниз, а глаза все еще красные, мутные, почему-то напуганные. – Ты будешь со мной до конца, Райден? - Так долго, как смогу, маленький. Так долго, как смогу. – встаю, легко целую Рыжего в макушку. Тот по-прежнему плачет, но теперь я уже не знаю от чего. Так долго, как смогу. Смогу только недолго. ------------------------------- 1. Го - традиционная стратегическая настольная игра, возникшая в древнем Китае. 2. Погребальный обряд в Японии включает в себя сожжение тела. После кремации близкие родственники должны специальными палочками переместить кости из праха в урну, где они и будут храниться.