Аромат

Я не знаю всю эту историю. Собственно моя роль в ней не имеет никакого значения: я стал важным персонажем, ну а затем даже одним из главных, значительно позже, к середине, к наивысшему моменту напряжения. До этого же я просто был одним из людей в костюмах и черных очках, и моя основная и, пожалуй, единственная задача состояла в том, чтобы выполнять свою работу, оставляя свой труд невидимым для работодателя. Работодателю, а так же боссу и господину, были нужны только результаты. Моя работа, правда, не отличалась особенным шиком. Я не стрелялся с молодыми пацанами, зашедшими на территорию клана, я не пытал предателей, я не вымогал деньги у тех, кто решил, что у нашего Господина коротка память – я просто сторожил одну единственную дверь. За этой дверью не прятали ядерные боеголовки, за ней не обсуждали секреты государственной важности, за ней даже не было моего Господина. За дверью был, в то время, всего лишь десятилетний мальчишка. Этого мальчишку звали Матсуда Рен. Рен родился первого числа апреля месяца. По японскому гороскопу то был год Кабана: в него рождаются честные, мужественные и немного вспыльчивые люди. Родился не один, а вместе с сестрой – два пухлых, красивых, розовых младенца, которые подняли крик тут же, как их вытащили из материнского лона. Мать, Наоко, тщедушная, женщина со строгим лицом и худыми бедрами, умерла, по легенде, ровно в тот момент, как младенцы впервые набрали в легкие спертый, больничный воздух. То был невероятно жаркий апрель. Похоронили ее быстро: на утро, ее высушенное долгой, болезненной беременностью тело зажглось в печи для кремации как сухая щепка. Потерянный без той, кто был в семье "настоящим мужчиной", Шуджи Матсуда, на то время глава семьи, кусал свои тонкие, бледные губы, заламывал аристократические руки и едва ли не расплакался во время кремации, чем, конечно же, еще больше повредил собственной и без того шаткой репутации. Шуджи был плохим главой семьи и при своей жене, но то, чем он стал без нее, характеризуется одним простым словом – сопля. На своего отца, мужчину, даже в свои 60 с лишним, сильного и физически и духовно, Шуджи был совершенно не похож. Отошедший от дел Тамотсу, однако, сделать ничего не мог: сын унаследовал свое место, и сын имел право распоряжаться своим богатством так, как ему заблагорассудится. Шуджи вкладывал деньги в компании своих друзей, подставлял спину врагам, и чудо было только в том, что после смерти Наоко ему удалось прожить еще ровно десять лет, за которые он успел испортить жизнь не только себе, но и многим другим. Пил, играл, проматывал все то, что Тамотсу заработал тяжелым многолетним трудом. О двух своих детях, кажется, порой даже забывал, а если вспоминал, то бросался вещами, крича о том, что они "отняли" у него любимую. Шестилетние дети вряд ли понимали ложность подобных обвинений, а потому общества своего полусумасшедшего отца не искали, зато всячески льнули к дедушке, который был только рад заняться воспитанием своих внуков. Умеко росла милой и невероятно покладистой. Как-то решив наказать девочку, которая без разрешения взяла со стола отца понравившуюся ей ручки, нянечка в сердцах сказала Умеко, чтобы та вышивала свою работу, платок с золотой нитью, с утра до самого вечера. Сказала, и оставила девочку одну. Придя уложить ее спать, представьте себе, нашла Умеко с платком и иголкой в руках. Пальцы замозоленные, исколотые иголкой, но платочек был вышит, и даже не один. Девочке даже и не пришло в голову отказаться от предложенной работы. Рен, однако, кротким нравом похвастаться не мог. Нет, он не носился по поместью, не махал игрушечным мечом и не крушил дорогие китайские вазы, однако язык за зубами держать не умел, за что и получал откровенные оплеухи от отца. В конце концов даже "сопле" неприятно, когда твой шестилетний сын называет тебя ничтожеством. Рен был как колючка, как ощетинившийся еж: никому не верил и никого не любил, кроме своей безынициативной сестры. Да, деду вроде как доверял, но о любви не шло речи. Тамотсу, правда, только смеялся своим раскатистым смехом, бил щуплого мальчишку по плечу, и приговаривал, что когда-нибудь этот малек вырастет в настоящего воина, настоящего мужчину и настоящего хозяина этого дома. Маленький Рен хмурился, поджимал губы, но стоически выносил этот ритуал. Близнецам исполнилось десять, когда их отец скончался. Конечно, правды им не сказали. Папа просто погиб, сидя в кресле кабинета: уснул и не проснулся. Правда же состояла в том, что один из охранников, решив наутро проверить не заработался ли там его босс, открыл дверь и обнаружил ноги, висящие как раз на уровне его лица. Эти ноги медленно вращались по кругу: Север, Северо-Запад, Запад, Юго-Запад, Юг, и обратно… Распухшее за ночь тело Шуджи, пропахшее мочой и калом, снимали со знаменитой поддерживающей потолочной балки. У покойника было черное от удушья лицо, красные белки и почему-то огромный, розовый язык свисал изо рта словно потолстевший червяк. Другая правда состояла в том, что Рен все это видел. Все были слишком сильно заняты сниманием тела для того чтобы следить за тем, хорошо ли закрыта дверь. Своей сестре Рен сказал, что отец выглядел так, словно уснул навсегда. Умеко, что было на нее так похоже, конечно поверила. Тамотсу, узнав о поступке своего сына, не проронил и слезы. - Мешок с дерьмом. Мог бы хотя бы умереть как полагается мужчине, с мечом в руках. – но "сопля" не был мужчиной, а теперь мужчин в доме Матсуда и вовсе не осталось. Рен был слишком мал, а его дед – слишком стар и время свое отжил. Во всяком случае так подумали мы, когда он объявил о том, что будет представлять интересы семьи до того момента, как единственный наследник достигнет полноправного совершеннолетия, 21 года. Последняя, и самая неприятная правда состояла в том, что все мы ошибались. Тамотсу не только не потерял былой хватки, но с возрастом, как хороший китайский чай, стал только крепче. И злее. За несколько лет широкоплечий бородатый мужчина восстановил потерянное семейное состояние, вернул репутацию и поставил умирающий бизнес на новый уровень. За стенами усадьбы этот дед был Королем, маленьким Императором и героем, но в стенах дома разворачивалась совсем другая история. И вот об этой истории я и хотел рассказать с самого начала. Чертов Дед не был Лисом, но те годы, что его сын был у власти, водил нас за нос не хуже рыжехвостой твари. План его был прост, а потому разгадать его оказалось так трудно. Все, чего он хотел, так это наконец вернуть себе свое, как он говорил, законное место. Больше власти, больше денег, женщин, алкоголя… Любые средства были хороши. Шантаж, подкуп, пытки. В то время я стал начальником охраны, и мои люди должны были порой за ночь вырезать по нескольку семей. Просто прийти и расстрелять всех: женщин, детей, младенцев, стариков. Всех. На мое счастье или горе, в этом я не участвовал. Все, что я делал, так это стоял, день и ночь у злополучной двери в детскую Матсуда Рена. Один Ками знает, как симпатия старика к смышлёному мальчишке вдруг переросла в откровенную ненависть. Кто-то говорит, что Рен был слишком похож на своего отца, и это правда. Такой же тщедушный, слабый, молчаливый и безэмоциональный, не умеющий смеяться мальчик. Кто-то говорит, что Тамотсу просто не мог стерпеть мысль о том, что когда-нибудь ему придется расстаться с этой опьяняющей властью. Тот, кем он так гордился, в одночасье стал вонючим выродком, "сыном своего отца" и просто "размазней". Люди у власти редко отличаются здравым смыслом и логикой, так не было никакой логики и в том, что маленького Рена заперли в детской, откуда, я клянусь Богом, за 5 лет он не выходил НИ РАЗУ. Я смотрел день и ночь. Я был его единственным стражником. Ни разу старик не разрешил мне открыть эту чертову дверь. Потом, видимо найдя это забавным, он стал обращаться с мальчишкой как со злым псом. Еду ему подсовывали через специальное отверстие, и так же уносили тарелки. Насмехаясь, старик приказал подкидывать ему учебники, чтобы у собаки мозги в кашу не превратились. Странно, но не превратились. Там, за этой толстой деревянной дверью, рос, как порой дерево растет в глубокой тени, худой, бледный, длинноволосый подросток, который почти разучился разговаривать. Наверное, в один день отчаяние его достигло какой-то решающей точки. 15 июля в 4 часа дня со мной впервые заговорил мой же узник: - Ты кто? – так мог бы разговаривать Маугли. Ломаная японская грамматика дошкольника. Мне, конечно же, было запрещено отвечать, но до этого со мной никогда и не говорили. Наверное я был застигнут врасплох, а потому эмоции и сработали быстрее ума: - Райден. Йошида Райден. Я начальник охраны. - Ты… стоишь… всегда тут? - Да. Почти всегда. – начав, заканчивать было невежливо. - Почему ты стоишь? - Чтобы ты не сбежал. - А мне есть куда? И… зачем? – в этом только начавшем ломаться подростковом голосе мне послышалось что-то особенное. Наверное любой бы стал особенным, если бы его единственный старший родственник обращался с ним как с дворнягой. - Я не знаю. - Я знаю. Я не видел его лица. Да и никто не видел. Все, что у меня было, так это неловкие, минутные разговоры с кем-то, кто сидит там, за этой тяжеловесной дверью, да и голос. Это было страшно и странно, слышать в этом детском голосе совсем не детские нотки, больше подходящие взрослому мужчине. Мне нельзя было отвечать, нельзя было передавать что либо кроме еды и редких книг, но в тот день я нарушил правила в первый раз. А нарушив, уже не смог остановиться. Сначала это были просто перекидывания фразами. Сначала это всегда было неожиданностью, этот голос из-за двери, но постепенно неожиданность стала частью моих будней, а потом, приходя на свой пост, я уже только и ждал того, как там, в комнате, послышатся легкие шаги и зазвучит этот неокрепший голос: - Это ты, Райден? Вскоре мы стали говорить. Не перекидываться фразами, а именно говорить. О книгах, о природе, об икебане, о самураях, о мечах и о семье. Мы играли в морской бой: я подсовывал ему под дверь листик. Я приносил ему новые книги: пока рядом никого не было, быстро просовывал то, что мог достать, в тот слот, куда обычно помещался поднос с едой. Голос выросшего мальчика благодарил меня, а потом наступали часы молчания, когда, я знал, он переворачивает страницы, жадно вчитываясь в каждую строчку. Сначала я приносил ему истории о волшебных драконах, а спустя несколько лет, когда голос неокрепшего мальчика окончательно стал мужским, книги о тактике военачальников прошлого. Меня никогда не было дома. От меня ушла жена… Как ее звали? Не помню. Помню только, что просыпаясь, я молил только о том, чтобы когда я приеду в поместье, мальчик за дубовой дверью был все еще жив. Он не был гением, он не манипулировал мной, не пытался склонить на свою сторону, но именно поэтому я и склонился добровольно. Слуга двух господ, я стоял у этой двери, зная, что теперь, если Рен попросит меня о чем либо – отказать я уже не смогу. И однажды он действительно попросил. То было лето, день. Токио накрыла могучая грозовая туча, которая поливала город теплым, не дарящим прохлады, дождем. - Райден… Умеко. Я слышал, о чем ты говорил с ним. Что Он делает с ней? - Ты точно хочешь знать это? - Хочу. – и если бы в тот день я умолчал правду, возможно Рен так бы и остался за этой дверью до самой своей смерти. Собственная судьба его не интересовала – он научился принимать от жизни то, что та дает, однако судьба чужая не оставляла мальчишку равнодушным. - Он насилует ее. И бьет. - Зачем? - Я не знаю, Рен. Я не знаю… Просто потому что он хочет и может. - А она не сопротивляется, да? - Нет, не сопротивляется. Никогда. За этой дверью, как дерево в тени, рос Рен, но в поместье расцветала его сестра. Она не была красавицей современности: ее припухлое лицо с большими щеками, маленьким подбородком и черными глазами, принадлежало прошлому. По хорошему, девочку было необходимо выдать замуж. Тамотсу это знал, но чем больше у него было власти, тем больше необдуманных поступков он совершал. А может он просто окончательно постарел и сошел с ума – я не знаю. Я должен был ему подчиняться, и я подчинялся. Как и все мы. Старику показалось мало, заточить на долгие годы в импровизированной темнице собственного внука. Теперь, когда движения Умеко наполнились медлительной грацией взрослеющей рептилии, он захотел забрать и ее. Захотел и забрал. Девочка перестала спускаться к завтраку. Потом перестала носить что либо, кроме кимоно, так удачно скрывающего все, кроме ее белых, изнеженных рук. Хромала, падала в обморок, плакала ночами и сидела у окна, словно принцесса и сказки, вышивая платочки для своего суженого, который за ней так никогда и не придет. В какой-то момент она уже больше не выходила из комнаты, потому что и ее лицо, странное, но красивое, оказалось искорежено тяжелой рукой. Однажды, я помню, в поместье приезжал врач, чтобы наложить швы на порвавшуюся кожу на бледном лбу. Врач потел, безостановочно лепетал о том, что никому и никогда ничего не скажет. Потел зря, так как ровно на следующий день был обнаружен мертвым у себя в кабинете. Остановка сердца. Бывает, что поделаешь. В конце концов вряд ли Тамотсу хотелось, чтобы кто-то кроме его свиты знал о том, почему внучка никогда не ночует в собственной комнате и толком не может ходить. С каждым днем все становилось только хуже. И чем покладистей, чем вернее и преданнее была искорёженная девочка в кимоно, тем больше старик на нее злился. А злость делала его таким сильным. - Райден, принеси мне катану. Принеси мне катану сегодня. И когда все уйдут, открой мою дверь. Я должен был отказать. Я должен был сказать нет. Но этот голос за дверью за эти годы стал для меня дороже жены, дороже жизни и даже чести. Отказать, значило перестать быть человеком. Я знал, что если у Него не получится, что если Тамотсу успеет перехватить тонкую руку, то умрет не один Он, а мы оба. Но в тот момент, мне казалось, я был еще молод и из меня не выжали еще веру в справедливо заслуженное чудо. Рен мог победить только чудом. Вечером, на это чудо я и помолюсь. - Открою. Только жди. Это был апрель, не такой жаркий как тот, восемнадцать лет назад, а холодный, с заунывно тянущимся за окном, почему-то таким зимним, ветром. Поместье опустело, люди в костюмах уехали, и в том, что произойдет, будет всего лишь четыре роли. Одна из которых, пусть и не главная, но все же неизменно важная – моя. Часы на башне пробили два часа ночи. Дрожащими руками я попал ключом в заржавевший замок. - Открыто. Выходи. Я не знаю, чего или кого я ждал. Горбатого урода, бледнолицего красавца, с кожей чуть ли не светящейся в темноте… Но из-за двери вышел несуразный, худой подросток с острым, хищническим лицом. Он был неуловимо похож на того мальчика, каким его закрыли в этой комнате 8 лет назад, но он им и не был. Это был какой-то совсем другой человек. Слабый физический, но то, что я увидел в этих желтых глазах, заставило меня протянуть ему свою катану. Он взял ее в свои худые руки. Длинные, костистые пальцы сомкнулись на рукояти, и мне показалось, что он даже не сможет ее поднять. Но он смог: замер, рассматривая блестящее, натертое гвоздичным маслом тонкое лезвие. В желтоватом, грязном свете ламп, блеск металла был чистым, прозрачным. Я точил лезвие, и я знал что одного прикосновения достаточно для пореза. Даже эти худые мальчишеские руки смогут отнять этим оружием жизнь. - Где он, Райден? Где она? А потом я стоял уже у другой двери. Стоял всю ночь, до самого рассвета. Эта борьба была не моя, и ее исход от меня не зависел. Помочь, значило лишить мальчишку со слабыми руками его достоинства и его чести. Чести, которую он сумел сохранить, даже просидев в собственной детской в то время, пока другие ребята бегали под солнцем, наслаждаясь ласковостью благосклонного к ним мира. Впрочем, борьбы как таковой и не было: какой может быть бой с семидесятилетним, голым, безоружным стариком? Но маленький Рен не убил его, потому что, даже сквозь кляп, наверняка заткнувший почти беззубый рот Тамотсу, я слышал сдавленные отчаянные крики раненого животного. Я долгие годы стоял у двери, долгие годы учился быть невидимым и молчаливым слугой, у которого нет ни зрения, ни слуха. И я не слышал, я просто ждал. И мог бы прождать, так же молча, до самого утра, если бы не почувствовал как вокруг моих ботинок разливается нечто мокрое. Густое и мокрое. Я никогда не видел столько крови. Я думал, что такое бывает в дешевых фильмах ужасов, где по полу разливают канистры густой красной краски, но тогда все было настоящее. Из-под двери вытекала река…. В нос мне ударил удушающий запах железа, мяса и человеческой боли. Все это казалось гротеском, безумием, ведь подобное не может, просто не может происходить. Но оно происходило. Красное море, море, по которому не бежали волны, заливало коридор. И я решил распахнуть дверь… Я говорил, что мне не снятся кошмары. И да, они мне не снятся, потому как мне хватает и того, что мучает меня наяву. Здоровенное, морщинистое, вскрытое от пупка до грудины тело с вывалившимися трубами бордовых кишок казалось неизвестным экзотическим фруктом альбиносом с красной, сочной, мясной мякотью. У тела не было ни рук, ни ног: слабые пальцы держали катану крепче, чем я подумал. Все то, что когда-то было Тамотсу, лежало на футоне, а шелковые простыни, плохо впитывавшие кровь, напоминали красное озеро, с пересекающими его островами. Совсем рядом, раскинув руки, лежало другое тело. На белой, девичьей коже синяки казались странным видом заразной плесени. Синяки, кровоподтеки и раны. Шея изогнутая под невозможным углом, подернувшиеся мертвенной пленкой глаза, смотрящие куда-то далеко вверх, в скрытое потолком небо. Это уродство делало эту странную красоту еще более очевидной. Казалось, что Умеко только и была создана для того, чтобы умереть. И рядом с этим телом слабый подросток с катаной. Я отвернулся, потому что не мог на это смотреть. Но он все же не остановился. Владела ли им жажда крови, та, что толкала наших животных предков выйти от костра, в холодную и непредсказуемую ночь? Или жажда эта его уже оставила, сменив место похоти, которая овладевает мужским телом стоит только тебе убить другого человека. Я знаю, это так. Сначала ты не можешь это выносить, сначала тебя рвет, корежит, ты бьешься в истерике и рыдаешь. Потом привыкаешь, это становится обыденной реальностью. Ну а после, после ты начинаешь чувствовать горячую тяжесть в животе стоит тебе только нажать на курок или вонзить нож в артерию. Не зря мои люди ходят в Кабуки-те после каждой ночной вылазки. Женщина необходимы как воздух, ты обязан дать волю своему желанию, потому что это инстинкт которому невозможно противиться. Ешь, пей, убивай и размножайся. Будь зверем, будь самцом, будь тем, кем тебя сделала природа. Я слышал как тяжело дышит мальчишка-подросток, как он толкается в изуродованное женское тело, как задыхается от парализующего желания. И Умеко, такая же холодная и безучастная как и при жизни, позволяет ему все. Он врывается в ее растраханное чертовым стариком лоно, я слышу как хлюпает кровь и остатки чужих выделений в ее холодеющем влагалище. Рен жаден, Рен хватает эту плоть, это тело за бедра и натягивает на себя, видимо не получая удовлетворения от расслабленных мышц внутри своей сестры, которые не способны плотно обхватить его член. И все же, несмотря на это, кончает он быстро: со стоном изливается в ее нутро, отправляя свою сперму, свои клетки в странствие по влагалищу, которые уже как несколько часов мертво. Излившись, ложится прямо на тело, прижимается к маленькой, белой, чуть-чуть дряблой груди и плачет с открытыми глазами. - Ничего не было Райден. Этого никогда не было. Никогда. - Никогда, Господин. Никогда. А потом, днем, этому мальчишке присягнут на верность все мои люди. Еще позже, когда он всадит себе вилку в глаз, ему поклонятся уже главы других домов, признавая этого владельца доходящего тела за сильного, такого же сильного как и они. Мальчик подросток похоронит своего деда, похоронит свою сестру, купит мотоцикл и станет самым богатым и влиятельным боссом Токио. И ему открыты все двери, все дороги для него покроют красным ковром, но в одну комнату в поместье он не зайдет никогда. Мы заколотим дверь досками, потом и вовсе заклеим ее обоями, но там, за стеной, если посветить специальным фонариком, видно, как прочно въелась кровь в деревянный пол.