Аромат

Накаяма Эйджи

Я не знаю, где я. Я не знаю что и даже зачем я… Все, в чем я уверен, так это в том, что у меня чертовски болит голова и в том, что мне отвратительно, безумно, до тошноты плохо. Мне не надо даже открывать глаза для того чтобы понять, что мир будет расплываться, таять как лед в стакане. Более того, мне кажется, что если сильно зажмуриться, то удастся сохранить реальность в относительно стабильном состоянии. Проблема только в том, что если я сильно зажмуриваюсь, голова начинает болеть еще сильнее: прорезает иглой от уха до уха, вызывая еле слышный зуд где-то в глубине ушной раковины. Наверное, если я встану, меня стошнит… И да, я лежу на чем-то. Если набраться сил и погладить поверхность пальцами, понимаешь, что это толстая, крепкая ткань под которой скрывается нечто вроде матраса. Рука упирается в преграду… Выходит, что это диван. Узкий, потому как стоит мне пошевелить ногой, та падает с опоры касаясь пола. Нога словно не моя, но вот пол я чувствую: покрытые лаком полоски дерева, сейчас такие приятно холодные. Было бы неплохо прислониться к этому полу лбом. Для начала, правда, стоит хотя бы открыть глаза, что я собственно и делаю. Взгляд утыкается в потрескавшуюся белую штукатурку на потолке. Эта штукатурка мне совершенно точно не знакома. Где я? Что было вчера? Рен… Мысль о Ящере заставляет меня прижать ноги к груди и съежится в эмбрион на этом узком диване. Неужели я и правда сделал это? Сказал ему такое? Я был не прав, не прав, надо извиниться. А потом убежал, уехал, какой-то подвал, какие-то люди, чьи-то незнакомые губы и руки… Было ли это на самом деле или мне это приснилось? - Что… вчера… - кое-как, опираясь на руки и судорожно цепляясь за спинку дивана, принимаю горизонтальное положение. Слипающиеся от головной боли и сна глаза не дают мне четко рассмотреть комнату: большая, темная, неухоженная, у стены какой-то светящийся белым светом аквариум, шкафы с книгами, пустой деревянный стол с единственным столом и леопард… Леопард? - Ай! – настоящего крика у меня не получается. Единственное, что выходит, так это забраться с ногами на диван и прижать колени к груди. Вряд ли это спасет меня от дикого животного, но, подождите, что это дикое животное делает в комнате? Моя голова по-прежнему раскалывается, но даже в таком состоянии логика продолжает мне верно служить: если зверь в доме, значит он домашний, и, кто знает, может это и не зверь вовсе… Я не знаю леопард это или ягуар. Их можно отличить, если не ошибаюсь, только по узору пятен, но в этом я ничего не смыслю. Это крупный, взрослый хищник с мощной грудной клеткой и сильными лапами. Он сидит прямо посреди комнаты и смотрит на меня своими какими-то серо-желтыми глазами. Моргает медленно, словно бы прищуриваясь, даже как-то пушит свои недлинные белые кошачьи усы-бородку. Круглые ушки с нежным мехом кажутся такими беззащитными, но вот долгий взгляд исподлобья и длинные черные когти говорят совсем о другом. Впрочем, хищник не раздражен и не рассержен, скорее даже заинтересован. Длинный, идеальный пятнистый хвост лежит на полу и не дергается из стороны в сторону, а значит, бояться мне пока нечего. Пока. - Киса? – большой кот фыркает, лениво зевает, широко открывая свою пасть: ровные ряды чисто-белых, сантиметровых зубов, да и загибающиеся клыки не добавляют мне уверенности. Изо рта зверя капает вязкая слюна, но тот ее лениво слизывает своим розовым, наверняка шершавым языком. Обычный кот, только большой и гораздо более красивый и страшный. – Киса, Я… - не знаю и не помню, что же я собственно хотел сказать этому зверю, но только вот зверь повторно зевает, потягивается, распрямляя свой гибкий позвоночник, встает, отряхивая свой короткий мех, делает пару шагов… И на месте зверя за пару секунд вырастает мужчина. Я знаю этого мужчину. Мне кажется смешным, что я не смог узнать его в зверином обличии. Это же так очевидно! Эти глубоко посаженные, внимательные глаза… - Кеншин? – это удивительно и странно видеть обращение другого человека своими глазами, не говорю уже о том, что, по словам Акихиро и Нори, подобное безумно неприлично. Все равно что пройтись по улице голым: такое делают либо сумасшедшие, либо те, кому на всех и все глубоко наплевать. Не знаю, к какой категории относится мой синеволосый знакомый, который с совершенно непробиваемым лицом достает из кармана пачку сигарет и прикуривает. По комнате плывет отвратительный приторный вишневый аромат, и от него мою голову прорезает новая порция боли. - Таблетка и вода на столе. – возможно, мой вид красноречиво говорил о том, что же творится с моим организмом. Впрочем, если я здесь оказался из-за Кеншина, и это он подобрал меня после этого вечера… По-моему он кого-то бил, не помню. В любом случае, если это был и правда он, то стесняться мне нечего. В конце концов, он же мой друг. До стола я добираюсь походкой зомби из какого-нибудь фильма ужасов которые показывают по основному каналу ближе к трем часам ночи. Одет я, вот странность, только в мою вязаную кофту и белье. Кофта длинная, бедра закрывает, да и думать о такой вот мизерной проблеме мне сейчас не охота. Только бы добраться до этого стола. Вода в стакане холодная, в ней еще плавают кусочки полурастворившегося льда. Таблетка же большая, желтая, но оболочка у нее сладкая как конфета. Под ней, правда, обнаруживается какой-то горький порошок, поэтому закашлявшись, я поспешно запиваю ее несколькими глотками, пытаясь отбить гадкий вкус. Кеншин стоит посреди комнаты и курит, засунув руки в карманы. Мне кажется, что он чего-то ждет, и мне бы хотелось ему это предоставить, но как я могу дать то, о чем не знаю? - Сядь. Есть разговор. – в комнате все еще держится терпкий запах хищника, и я, как хищник мелкий, могу только подчиниться: диван встречает меня приветливым комфортом слегка застиранных подушек. Мой же знакомый берет тот самый единственный стул, подтаскивает его поближе и садится в мужскую, типично расслабленную позу, с широко расставленными ногами и руками на коленях. Вишневая сигарета все еще тлеет у синеволосого во рту. - Знаешь, что вчера было? - Я… не помню. Только чуть-чуть. – если напрячься, то начинают всплывать размытые, акварельные образы, - Я сел к ним в машину, мы приехали куда-то в клуб… Громкая музыка, я что-то выпил… Еще раз выпил… - Давай освежу. – Кеншин совершенно невозмутимо гасит сигарету прямо о середину собственной ладони, только для того чтобы тут же достать новую, - Вчера ровно в 11:13 вечера ты перелез через бетонную сторону забора поместья твоего жениха, воспользовавшись веткой клена как весьма удачной опорой. Перелез, пошел вниз по 16ой улице. На пятом светофоре рядом с тобой остановилась черная Ауди шестерка. В ней сидели трое: "Мика" или Мичи Като, "Аки", он же Акио Шимизу, и "Шо", Шоичи Окада. Они спросили тебя хочешь ли ты поехать с ними. Ты согласился и сел в машину… - Откуда вы…? - Вы ехали приблизительно полтора часа. В округе Тайто (1), если точнее, в Санья (2), Мика, сидевший за рулем, припарковался возле заброшенного склада. Там вы вышли из машины. Опять же, Мика простукал на железной двери пароль, и вход в "клуб для своих", в "Пещеру", вам открыл Юри Танага. - Но… - Вы спустились вниз. Мика протащил тебя до барной стойки и налил тебе местного напитка. Честно, не знаю, что они там мешают, но если хочешь, могу узнать и это. Ты выпил ровно 7 шотов. Затем Мика же любезно предложил тебе таблетку экстази, которую ты, после недолгих уговоров, послушно съел. Затем вы танцевали, и во время танца он предложил тебе поцеловаться, и ты не отказал. - Подождите! - Потом ты выпил еще 4 шота и съел еще одну таблетку. Через пятнадцать минут тебе срочно понадобилось в туалет, где тебя рвало приблизительно минут десять. Все это время Шо и Мика держали тебя за шиворот, дабы ты случайно не уснул или не задохнулся в собственной рвоте. Потом, когда приступ прошел, в тебя влили, ибо сам пить ты был уже не способен, еще пару шотов. После этого с тобой уже не танцевали. В коридоре, возле кухни, Аки прислонил тебя к стене, стянул с тебя штаны, наскоро подготовил и вошел. Кстати, без презерватива. Ну а дальше пришел я. Не будем описывать всю драку в деталях, потому как деталей уже вполне достаточно, но после нее я на руках вынес тебя из этого заведения, усадил во взятую напрокат машину и довез до моего дома. Дал тебе рвотное, держал тебя над унитазом, отмыл от пота и грязи, дал таблетку от головной боли… Ты спал последние 12 часов. Сегодня 6 февраля. Доброе утро. Мне кажется или моя головная боль прошла. Но легче от этого, увы, не становится. То, что съедает меня изнутри от таблетки не пройдет, потому как это абсолютный удушающий стыд. Так вот что оказывается я не могу вспомнить! Я пил, ел наркотик, целовался с кем-то кого я совершенно не знаю, а потом меня чуть ни… Закрываю голову руками. - Не красней. Поздно краснеть когда у тебя в жопе уже побывал чужой член. Причем, насколько я знаю, бывает он там часто. – Кеншин не насмехается, не иронизирует. На его лице нет никаких эмоций кроме уже знакомого мне отстраненного интереса. Сигарета все еще тлеет у него в уголке рта. Я не могу удивляться, я не могу злиться или обижаться – я слишком устал. Но на вопрос сил вполне хватает. - Откуда ты все знаешь? - Это моя работа. - Работа…? - Моя работа знать все о жителях этого города. Ну и немного о тех, кто за его пределами. - Но ты же учишься в университете! Ты сказал, что подрабатываешь… готовишь тела для анатомического театра, да? И что делаешь татуировки в салоне… - Согласись, что было бы глупо не иметь какого-либо объяснения для того, чем я оплачиваю собственную квартиру. Он даже и не смотрит на меня: вертит в пальцах какое-то тяжелое золотое кольцо, которое только что снял со своего пальца. В движениях этих несоразмерно длинных рук все равно чувствуется именно кошачья медленная грация. Я больше ничего не понимаю, да и голова почему-то решает напомнить о том, что она в агонии: кто этот человек? Да, он неплохой, я знаю, но почему, откуда он знает все? И неужели знает и о… - Ты знаешь…? - Да. Все. Особенно о тебе. В последнее время. - Кто ты? - Информатор. Наркодилер. Хирург по вызову. Татуировщик. Хочешь жить – умей вертеться. У него темно-синие волосы. Такие носят подростки из Харадзюку, но он – взрослый мужчина. Я вижу это в каждом его движении и слышу в каждом, таком холодном, слове. Впрочем, он не старается отдалиться, он просто держит дистанцию. Возможно, он со всеми такой. У него пять сережек в левом ухе и одна в губе. Он одет в модную рванину, и на его руках распускаются цветы лотоса. Опять этот Богом проклятый цветок страданий, ну зачем же ты преследуешь меня в этом городе? У него имя настоящего самурая, но с вишневой сигаретой и выбритой бородкой, он скорее похож на преступника. Он и есть преступник. Не очень красивый внешне, но красивый тем, как он себя держит. Возможно это и есть недостающий кусочек пазла в его, до этого таинственной, личности. Он существует в каком-то другом параллельном мире. Он знает все о моем, но я ничего о нем не знаю. - Не молчи, Лис. Ты здесь не для этого. - А что… Еще есть и какая-то цель? - Удивительно, но да, есть. Считай это подарком на Китайский новый год. Спрашивай меня о чем угодно, и я отвечу. - Зачем тебе это? – я поджимаю озябшие ноги поближе к себе, к своему телу, - Чего ты хочешь? - Уж точно не тебя. Все, чего я хочу, так это видеть мир более менее правильным. То что ты творишь в поместье, творишь с Райденом, Реном, твоим шиноби и Накаяма Нори, это… Скажем мягко, полное дерьмо. Я не люблю, когда дерьмо подкладывают тем, кто этого не заслуживает. - Но со мной… - При чем тут ты? Твое эго с каждым днем становится все больше. Ты здесь совершенно не при чем. У тебя есть все и даже больше. - Тогда кто? - Хотя бы Матсуда Рен. - Он? Он злой, бесчувственный, отвратительный, и да, я его нена… - наверное повадки дикой кошки не покидают это тело даже в человеческом обличье. Быстрее, чем я успеваю что либо понять, Кеншин поднимается на ноги. Пощечина эта больше похожа на откровенный удар: по инерции из глаз сразу же начинают течь слезы, но синеволосый смотрит так же прохладно. Он не причастен, он всего лишь делает то, что правильно. Во всяком случае именно это видно в его взгляде. - Заткни свою долбанную грязную шлюшную пасть. И если ты еще раз откроешь ее, я оторву тебе язык. Поверь мне, я это уже делал, так что опыт у меня достаточный. – не знаю в чем секрет, но ему невозможно не верить. Голова все еще болит и кружится, щека наливается от назревающего синяка, но я не хочу отвечать на оскорбление. Наверное потому, что в глубине души понимаю, что он прав. - Успокоился? Молодец. А теперь, раз уж у тебя, как у плохого студента, нет ни одного толкового вопроса, я начну с самого начала. А начало, как известно, всегда связано с историей. Немного истории… *** - Сенгоку, период феодальных войн, как ты знаешь, закончился ровно 87 лет назад, со вступлением на императорский трон Токугава Иэясу. Военное правительство, под давлением наших друзей с Европы, желавших открытой торговли, спустя двадцать лет сменилось на конституционную монархию, и сыновья Токугава более не могли крутить страной по своему усмотрению. Наступила эра Японии просвещённой, Японии открытой для иностранного влияния. Как грибы стали в Токио расти филиалы международных корпораций… Но какими разительными не были бы перемены, с прошлым закостенелому японскому народу расставаться трудно. В частности, примером рудимента (3) является аристократия, к которой ты и принадлежишь, пусть и не по рождению, но по бумагам. Почему рудимент? Да потому что кому вы нахрен нужны. Аристократы не работают, аристократы пьют сливовое вино и получают проценты прибыли с тех самых международных фирм, в которые они еще тогда, десятилетия назад, так успешно вложили свои сбережения. Аристократы – наследники великих семей, сыновья великих воинов, теперь ходят на светские вечера, где занимаются в основном тем, что обсуждают культурный упадок Японии, не очень понимая, что их поведение является примером этого самого упадка. Спаси нас Ками от золотых катан и сбритых бровей (4). Впрочем, это - самый верхний слой современного общества, его, если хочешь, свежие сливки. Внизу, значительно ниже, там, куда и обычные граждане боятся заглядывать, обитают немного другие аристократы: у них татуировки драконов и карпов ползут по телу открыто, пугая миролюбивых соседей, они творят порядок там, куда не достанет короткая рука императорского закона. Мафия, если понимаешь о чем я. Якудза. Как и аристократы, богатые потомственные главы семей могли позволить себе выкупить части растущих в городе фирм. Вполне естественно, что эти два мира, столь разных, но столь странно похожих, не могли не пересечься. Не знаю кто начал это, но в какой-то момент Якудза стали отдавать своих дочерей в жены аристократам. Два мира коснулись друг друга, пересеклись, ну а затем слились, чтобы затем стать одним целым. - Чем-то это напоминает сказки обо оборотнях: днем они аристократы, о них пишут в журналах, ими восхищается простой народ и сам император готов пригласить их во дворец на празднование Хана Мацури (5). Но позже, когда отгремят представления и светские вечера, они садятся в машины, едут на встречу в каком-нибудь небоскребе в Шибуйе и решают кто из их врагов сделал правильный ход, а кто просчитался. По телевизору они говорят о том, как им ненавистна идея проституции и наркотиков, а потом они же сами вкладывают деньги в такой бизнес, ставят туда своих людей… Деньги двигают планету и деньги двигают их. Когда-то у них была своя честь, свой кодекс, но он умирает, уступая место современным нравам. Якудза, путь отступника и своеобразного героя, теперь уже не романтичен, а полон грязи. Большинство из них разве что не хуже Китайских триад, которые получают удовольствие от того, что убивают невинного человека, например, вдесятером встав на его живот. - Время идет, они теряют гири и теряют честь. Я, как информатор, вынужден ежедневно иметь дело с человеческим мусором. Я даже работаю на человеческий мусор. И знаешь, что для тебя будет самое интересное? Твой Райден, твоя, как ты ее называешь, "любовь", сидел в тюрьме два года за непреднамеренное убийство (намеренное, если честно). Дело было в молодости, он был молодым якудза, совершил ошибку, и отрубил свой мизинец, оставив его для отца Рена. Такова традиция, и так расплачиваются за просчеты. Он убивает людей. По приказу Рена, и если того требуют обстоятельства… Он верен своему слову. Был. Ну а его господин… Пожалуй, это все что осталось от аристократии. Да, он долбанный псих, рядится в кожу и ездит на итальянском мотоцикле, но вот только Японского в нем больше чем во всех них вместе взятых. Пожалуй, сравнится с ним может лишь Накаяма Нори. Но Нори настоящий самурай, и в Токио его, с этими принципами и законами, съедят и не подавятся. Рен же устанавливает законы свои, и им следует. У него свои причины быть тем, кто он есть. - Ну а кто ты? Рыжий, ты – якудза. Ты, пусть и не настоящий, но сын потомка самурая. Ты такой же как они. Твоя задача вырасти, взять в свои руки бразды правления, умножить семейное богатство и защитить свою честь. Честь имени Накаяма. Ты будешь убивать, ты будешь отдавать тяжелые приказы, и порой твоя совесть будет мучить тебя годами всего лишь из-за какого-нибудь одного, тогда сказанного слова. Но это твое бремя и во все века военачальники несли его с гордостью. Не убивай то, что еще осталось. И не убивай мои ожидания. - Потому как сейчас все, что ты из себя представляешь, так это шлюху и предателя. Более того, ты не видишь и не слышишь того, что происходит вокруг. Ты говоришь, что Рен ненавидит тебя. Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что Ящер влюблен в тебя без памяти? Нет? А приходило ли то, что Райден просто трахает тебя? Ну а как насчет того, что вместе со своей несомненно пригожей зарницей ты плюешь в душу как Рена, так и Нори. Ты не можешь позволить себе подростковый возраст. У самураев не бывает детства. Либо ты вырастешь и станешь тем, кем должен стать, либо кто-то умрет. Райден ли, ты, Рен… Судьба решит сама. Теперь можешь открыть свой рот и наконец спросить то, что действительно важно. ------------------------------- 1. Округ Тайто - один из специальных районов Токио. 2. Район Санья - определенное место в округе Тайто, отличающиеся большим количеством нищих и дешевым жильем. В основном в нем живут простые рабочие. 3. Рудимент - орган, утративший свое значение в процессе развития организма. 4. Сбритые брови - древняя японская мода. Придворные дамы сбривали себе брови, чтобы было легче нарисовать новые. 5. Хана Мацури - японский неофициальный праздник посвященный дню рождению Будды. Так же, автор хочет подчеркнуть, что пишет об альтернативном мире, а потому история и даты не соответствуют действительности за исключением некоторых основных деталей.