Аромат

Накаяма Нори

Летом молчаливый, тихий, словно бы даже скупой на любые проявления обычных, нормальных эмоций, Киото – да, именно город, - оживает. Самый большой фестиваль в Японии собирает десятки тысяч людей, приехавших со свей страны просто для того, чтобы еще раз, хоть раз за весь год, ощутить свою причастность к чему-то несоизмеримо большему: к стране, к культуре, к безвозвратно уходящему геройскому прошлому, где, во всяком случае народ в это свято верит, существовали настоящие Люди. Люди, которым было не жалко просто вытащить из ножен хорошо заточенный меч и распороть им свой живот с левой до правой стороны, сохраняя на лице гордую улыбку победителя над самым страшным человеческим врагом – над смертью. Если ты не можешь победить своего врага, то ты можешь показать ему, что его величие не заставит тебя преклонить колени. Каждый самурай, со дня своего рождения - не формального, потому как родиться – еще не значит стать человеком чести - а с того дня как он возьмет в руки катану и принесет клятву своему господину, каждый самурай ищет смерти. Воина не должны волновать вечные вопросы, не его задача их задавать как и не его задача искать на них ответы: все, что нужно для того, чтобы жить и умереть с гордо выпрямленной спиной, можно прочитать в кодексе Бусидо. Свод простых, ясных, честных правил, и главное среди них, завершающее, всего одно: самурай прежде всего должен постоянно помнить, что он должен умереть – вот его главное дело. Умереть… Раствориться в жизни, уйти в нечто большее чем сам физический мир, не в этом ли счастье? Счастье, увы, не было бы так желанно и сладко, если бы ради него не стоило идти на великие жертвы. Забудь свою жену, детей своих, самого себя забудь – лишь будь верен единственному данному слову. Каких либо других обещаний самурай больше никогда не дает, потому как разве есть смысл обещать господину, например, спасение в битве? Задача самурая умереть за господина, задача самурая, если потребуется, умереть чужой смертью с улыбкой на губах. Честь, правда и бесконечный холод невыносимого одиночества в каждом вздохе. Ты этим одиночеством дышишь, ты им живешь и ты на него молишься. Во всяком случае это то, что, с самого раннего детства, я читал в семейных летописях. В мире строились небоскребы, бульдозеры рушили храмы древности, а император перестал быть сыном Неба, прямым потомков древних Богов, и превратился всего лишь в человека в европейском костюме, который наверняка не читал… ну хотя бы даже кодекса Бусидо. А я рос здесь, в этом всеми забытом месте посреди леса у подножия невысоких, но величественных гор. Я не жевал жвачку, не пил впервые попавшую в Японию из далекой Америки Кока-колу, не играл в телефон на перемене – меня учили другому: каллиграфии, искусству речи, счетов, военному делу, и, самое главное, меня учили понимать значение слова Честь. Мои учителя уже давно мертвы, и их прах упокоен в урнах на нашем домашнем кладбище. Мои учителя уже давно мертвы, и никто не скажет были ли правильными мои поступки. Пришло время взвесить свою жизнь пока у меня есть на то время, и, если быть совсем честным, ошибок в ней было более чем достаточно. И, что забавно, все эти ошибки так или иначе связаны с одним рыжим гайдзином, которого я, глупая честь, взял в свой дом ровно 17 лет назад. Я был совсем мальчишкой, глупцом. Я взял в руки плачущее, маленькое тельце ребенка, и в тот момент мне показалось, что в своих руках я держал саму жизнь. Это было удивительное и страшное открытие: реальное осознание того, что своими сильными жилистыми руками я могу просто взять и поломать этот еще толком не сросшийся позвоночник. Странная, даже злая и жестокая мысль, но именно она и заставила меня, тогда, много лет назад, прижать рыжеволосого ребенка к своей груди и поклясться, самому себе, в том, что единственная боль, которую этот мальчик будет терпеть в своей жизни, будет боль, подаренная мной. Европейцам не понять… Культура бесконечной любви воспитывающая из ребенка еще одного человека без характера, без личности, души и даже чести. Боль – часть этой жизни, и тот, кто ее причиняет, по-своему достоин благодарности. Видит Ками, я причинил ему слишком мало боли. Во мне, как оказалось, все еще было много человеческого: настоящим воином, настоящим самураем я так и не стал. Я слишком любил Эйджи. Сначала как отец: как неуклюжий, неопытный бестолковый родитель я пытался играть роль семьи, пытался своими холодными рыбьими руками показать ему физическую нежность. Позже, значительно позже, я не смог уже и этого. Я смотрел на него, и где-то в груди у меня замирало дыхание. Он не был красив той красотой, о которой меня учили… Он не был японцем. Трудно, наверное, найти того, кто, во всяком случае касаясь внешности, был бы еще большей противоположностью всего типично японского по своему проявлению. Его курносый нос, большие глаза, его веснушки, милые точечки по всему телу, в особенности на белых плечах и груди, казались мне уродством. Меня учили так думать, и я старался, я пытался заставить себя поверить в то, что эта красота мне чужда и незнакома. Увы, все это было значительно ближе к моему сердцу. Он был малышом, стал мальчиком, и мальчиком, до этого дня, и остался. Разумеется, с биологической точки зрения, он просто никогда не будет полноценным мужчиной: ему нужен партнер своего пола, тот, кто будет заботиться о нем как о настоящей женщине, как о ком-то, кто слаб и телом, и духом. Впрочем последнее, удивительная странность, в нем как раз было очень даже японским. Так же как и я много лет назад, в этом лесу, в этом поместье он вырос в кого-то удивительно далекого от всего современного. Я боялся, что ему захочется жить, что ему захочется испробовать эти людские удовольствия, но все, чего на самом деле хотел Эйджи, так это навечно остаться в этом доме, и чтобы длилась и длилась неспешная Киотская осень, во время которой мы часами гуляли по аллеям, собирая охапки разноцветных листьев. Ему только исполнилось 16 лет… - Чего ты хочешь, Эйджи-кун? - Я… У меня все есть. - Вот как. Но разве нет чего либо другого, чего бы желала твоя душа? День был погожий, а потому красное закатное солнце медленно, словно огромный грейпфрут, катилось куда-то за горы, наверняка в черные, холодные океанские воды. Мы сидели на веранде, и Рыжий, как всегда не по погоде одетый в легкое хлопковое юката, зачем-то рассматривал свои маленькие белые ладони. - Я хочу чтобы все оставалось таким, какое оно есть. Я хочу жить здесь, я хочу жить рядом с вами, Накаяма-сан. Мне больше никто и ничего не нужно… Это плохо? Что, что я мог ответить ему, если сказанное было всего лишь озвученным вслух моим собственным желанием? Жизнь состоит из изменений: жить – значит находиться в непрекращающемся процессе метаморфоз, и кто знает, что, после всего этого, останется от тебя и твоей жизни. Я привык ждать смерти с самого своего рождения, и я свято верил в то, что судьба моя расстилается передо мной словно прямая дорога в прекрасное забвение. На этой прекрасной дороге мне встретилась весьма упрямая рыжая кочка, и встав на нее, сойти я уже не смог. Я пытался удержать того, кто не хотел уходить от меня. Я пытался заставить меня любить того, кто любил меня с самого начала. Я пытался стать другим с тем, кому я нравился даже такой, с моей непрекращающейся тоской по былому. И если быть честнее и короче, то я просто любил Эйджи и люблю его по сей день. Во мне нет желания, во мне нет страсти: я только хочу вечно сидеть рядом с ним на этой веранде, смотря на то как красное вечернее солнце превращает рыжину его волос в плавленую медь. Пожалуй, и это не до конца правда. Где-то в солнечном сплетении, при взгляде на это хрупкое, почти игрушечное, кукольно красивое тело во мне рождалось стремление обладать без остатка. Будь я настоящим мужчиной, это конфликт разрешился бы просто, и Рыжий навсегда бы и остался рядом со мной в этом доме, уже как мой законный муж. Но я не мужчина. Это и дар, позволяющий смотреть на мир незамутненным рассудком, и проклятие, не давшее мне вкусить от моей любви радость единения не только двух душ, но и двух тел. Я – импотент. Дефект обнаруженный мной и моими родителями в моем раннем юношестве, поставивший на линии моего рода последний, решающий крест. До сих пор помню то, как поджимала свои белые губы моя мать, и как отец, увидевший меня во время тренировки по кэндо, выхватил из моих рук катану… - Меч держать может только настоящий мужчина. Я ничего не знаю о физической близости. Боги решили подшутить над желанием моей семьи достичь духовного просветления, и теперь передо мной расстилалась целая бесцельная жизнь, где каждый день я могу посвящать лишь этому. У меня не было и не будет семьи, детей, любовника или любовницы, я свободен от плотских желаний и стремлений… Но познав радость любви, я наконец понял, что же я потерял. Глупость конечно, но я даже говорил с шиноби. - Акихиро, скажи мне, каково это: заниматься любовью? – молодой человек задумчиво хмыкает, почесывая свою отрастающую щетину. - Это… Зависит. Но если тебе важен тот, с кем ты…делаешь это, то… - ловит мой нетерпеливый взгляд, - Прекрасно. - Вот как… Прекрасно. - Важен даже не сам процесс, важны эти мурашки внизу живота от переполняющего желания. Тебе хочется просто отдать все, что у тебя есть, дать ей, ну или ему, почувствовать внутри тепло твоего семени… Как часть тебя у нее, у него внутри. Знать, что она пахнет тобой, что другие знают это, и понимать, что когда она взглядом просит доставить ей удовольствие… Никогда не откажешь. Он смотрит на меня с жалостью. Так гиды пытаются объяснить европейскому туристу в чем состоит гири, честь воина. Разве можно понять не почувствовав? Я никогда не почувствую и никогда не пойму, но звучало это действительно прекрасно. Если бы я только мог отметить собой, своим семенем моего Эйджи, то я бы не отдал его никому и никогда. Но есть здравый смысл, есть, опять же, почти забытая мной честь, и честь эта подсказывала, что мой единственный воспитанник никогда не станет тем, кто займет мое место в клане, в семье, если только не покинет родной ему дом. Я не хочу, чтобы мой род закончил свою историю столь бесславно: на жалком, ни на что не способном и так ничего и не сделавшем маленьком человеке, который, вот ирония, родился под знаком страшного морского зверя – акулы. Пусть Эйджи не мой сын, пусть Эйджи и не мой муж и даже не мой любовник, но я не хочу, чтобы его гири, его душа, погибли в его слабом теле. В какой момент я решил, что точно знаю имя моего приемника? И в какой момент я решил, что именно он сможет свести старые счеты… Я не пользуюсь им как прикрытием. Это не слабость. Разве что только отчасти. Просто я знаю, что единственный, кто сможет дать семье Накаяма будущее – это не я, это он. В чем заключается будущее? В смерти Матсуда Рена. Все мы играем в свои игры, и я, как и положено аристократу в моем положении, сыграл в свою. Мы оба, Рен и я, желаем смерти друг другу: ему нужны мои владения для того чтобы стать полноправным властелином центральной Японии, а мне нужна всего лишь надежда на то, что убив меня Рен разбудит хищника в том, от кого подобного никто не ожидает. Рен разбудит гири, родовую честь в моем неродном, но таком любимом сыне. Я, только я имею право причинять Тебе боль. Боль должна воспитать Тебя, сделать Тебя достойным боссом и правителем. Из боли рождается сила и из боли рождается героизм. Я уже причинил Тебе достаточно боли: Акихиро не спасает тебя от многочисленных обрушившихся на тебя бед только потому, что Я, Я дал ему этот приказ. А совсем скоро я умру от руки людей того, кого ты, по глупой неосторожности, на самом деле тоже успел полюбить. Из жалости, из сочувствия к его прошлому – не имеет значение. Ты станешь боссом, ты станешь главой своей семьи только если сумеешь переступить через остатки человеческих чувств. Ты станешь Накаяма только если своей рукой отрубишь Рену, как и Райдену, голову. Смешно… Райдена ты убил уже в тот момент когда своими губами впервые коснулся его губ. Стать воином, значит забыть о своей прошлой жизни и всегда помнить, что ты можешь умереть. Так не пора ли тебе стать тем, кем ты должен быть? Не по рождению, а по данному тебе духу. От связи с прошлым, от связи со мной, тебя избавит моя смерть. Если ты тот, кто, я знаю, ты и есть, то желание мести вспыхнет в твоем сердце. Я просто не хочу чтобы мой род закончился так печально. Я умру, и я к этому готов, но ты, Эйджи, ты будешь жить. Ты переживешь всех своих любимых, ты вырастешь из детских влюбленностей и ты будешь править Японией там, куда никогда не достанет рука закона. Просто убей Рена, Эйджи. Убив, ты получишь все. Только найди в себе силы поднять руку на то, что дорого твоему сердцу. - Господин, разрешите побеспокоить. Вам письма. - Вот как… - не глядя на слугу, протягиваю руку и тот вкладывает два конверта мне в ладонь. Один большой, из дорогой, подарочной бумаги, на а другой… Всего лишь сложенная записка, которую явно несли в кармане черного одеяния. Я знаю от кого каждое из этих писем. То, что побольше, знаю, нетерпеливо, вскрываю пальцами, даже порвав конверт в нескольких местах. Я так долго ждал этого момента, и вот, оно наконец здесь… Письмо от Эйджи. "Накаяма-сан, Я прошу прощения за…" Строчки мелькают перед глазами. Я ловлю каждое, столь желанное, стол долгожданное слово. Мне чудится что и от самой бумаги пахнет не только каллиграфическими чернилами, но и этим упоительным ароматом юношеского, никем так и не тронутого тела. Это порыв, жалкая эмоция, но я даже нюхаю бумагу: мне осталось совсем недолго, и перед самой смертью, наверное, я могу немного нагрешить. - Эйджи… Тебе как всегда не удается использование кандзи. – это письмо я перечитаю еще не раз. Но сейчас, конкретно сейчас, важнее эта маленькая записка, написанная неровным, быстрым подчерком. Таким же мягким и слабохарактерным как и его хозяин - шиноби. Руки дрожат, и дрожь эту простой силой воли унять не получается. Все то, чего слишком долго ждешь, кажется таким горьким… "Узнал. Скоро. Готовьтесь." - Минамото? - Да, господин? - Распорядитесь чтобы мою фамильную катану упаковали для отправки в Токио. - Вы желаете сделать подарок вашему сыну? - Подарок… Пусть так. Да, желаю.