Аромат

Йошида Райден

Мою казнь назначили на вечер этого же дня. Торопиться было некуда и незачем: я все еще могу ходить, говорю, улыбаюсь и даже дышу. Все это, в совокупности, однако не является знаком того, что я являюсь живым человеком. Я мертв. Да, мое тело живо, полно сил и даже здорово, но вот моя душа… Мне ли говорить о душе, и есть ли она вообще у того, кто способен предать дважды? Может быть в этом и есть причина моего столь долгого равнодушия к собственным поступкам? По-настоящему живым я чувствовал себя только обнимая теплое, даже горячее молодое тело, готовое стать моим, отдаться мне без остатка. Не дорогая цена за минуты абсолютного, чувственного счастья. Смешно. Вот, я застыл на самой грани, на этой самой точке, после которой не будет ничего кроме забвения, но вместо того чтобы испытывать страх, я испытываю облегчение. Самурай один раз предавший своего господина не может продолжать жить, каким бы честным и чистым не было это предательство. Так когда же я умер, когда же умерло мое гири? Может быть эти 11 лет назад, в день когда я открыл запертому худому бледному подростку дверь в его будущее? Открыл, и закрыл одновременно другую, в будущее свое. Последние несколько часов я провел запертый в своей комнате, под конвоем, конечно. Теперь Рен не верит уже даже и в то, что у меня хватит сил и чести для того, чтобы достойно покончить со своей жалкой жизнью. Подобное отношение меня не злит, но и не кажется мне логичным. Наверное врачи списали бы это на истерику, но лично мне смешно. Когда я смеюсь в глазах, по неволе, образуется влага подозрительно напоминающая слезы. Смеюсь я часто: например, когда смотрю на подставку где сверкает вакидзаси (1), мой второй палач, помощник моей же собственной руки. Короткий, традиционный японский меч – вечная пара длинной, смертоносной катане. Кто-то из поэтов древности называл подобные клинки «хранителями чести». Иронично, учитывая то, что именно этим мечом самураи обычно выпускали себе кишки. Пожалуй сейчас, одетый в единственное нашедшееся в моей комнате старое парадное кимоно, смеющийся чуть ли не до слез при виде прекрасно наточенного меча… я точно не напоминаю самурая. Если честно, я никогда и не хотел быть таковым. Во мне, пожалуй, слишком много эгоизма. Я люблю жизнь чуть больше, чем люблю своего господина. От этой мысли я весь сжимаюсь, словно провинившийся школьник. Я слишком разошелся: думать о подобном постыдно по многим, по слишком многим причинам. Я не имею права судить Рена. Я могу им восхищаться, могу любить его как друга, как просто сильного духом человека, но судить его… Пожалуй даже моей человеческой глупости хватает для того, чтобы понять насколько же низким и глупым будет все сказанное в этом ключе. Мы с Реном слишком далеки друг от друга чтобы я имел право сравнивать себя с ним. Если и остались в этом гребаном мире настоящие самураи, то один из них управляет этим Домом. Самураем рождаются или становятся? Трудно сказать. Наверное, и то и другое. В тебе должен изначально полыхать этот истинно японский дух, полный тоски и грусти по ушедшему, по былому, что кажется реальным, и чего, может, и не было вовсе. Но если этот дух не воспитать, если оставить его среди тех, кто не видит ту, другую, тусклую сторону жизни, этот дух может просто умереть. Вот парадокс: самураи – самые сильные люди страны, но душа у них слабее чем у ребенка. Часы, где-то далеко, в самом сердце дома, бьют 11 вечера. Что же, пора. Я протягиваю руку и наконец касаюсь кончиками пальцев кожаной рукояти меча. Странно, но это прикосновение вселяет в меня уверенность и покой: я умру, а эта прекрасная выделанная кожа послужит еще не одному поколению дома Матсуда, и потом они даже забудут, что когда-то руки предателя осквернили этот меч. Но кровь предателя совсем скоро омоет лезвие, и все то, что я совершил, уйдет на другой, божественный суд. Этот меч был и останется совершенно чистым. - Время. – охранник не трудится стучать, просто широко раскрывая дверь в коридор. Еще несколько часов назад я был их начальником, ну а теперь я всего лишь предатель, живой мертвец, который своими руками прикасался к тому, что принадлежит лишь одноглазому Ящеру семьи Матсуда. Не уверен, в чьем сердце полыхает больше ненависти: в сердце Рена или в сердцах этих людей, для которых я был земным эквивалентом Бога. Я находил их на улицах еще молодыми бестолковыми ребятами, я давал им место в клане, давал им работу, а взамен просил быть верным и нести честь клана с достоинством в любой момент, в любую секунду их жизни. В этот раз оплашался я, и отрубленным пальцем мне уже не отделаться. Пустая искореженная фаланга чешется, и стоит мне только наконец взять в руку меч, взвешивая его на ладони, как чесаться она начинает еще сильнее: видимо издевается, напоминая о том, другом предательстве. - Иду. – в последний раз осматриваю собственную комнату. Ну да, как же я мог забыть! Быстро кладу небольшую бумажку в карман шелковой формальной накидки. Без этой бумажки моя смерть не считается актом завершенным. Слуги, самураи не оставляют завещаний: слишком много лишних, пустых слов. Все, что я оставлю после себя, так это один единственный стих, и чем лучше он будет написан, тем дольше будет жить память обо мне после моей смерти. Я не поэт, я не писатель, но я надеюсь, что в этих нескольких строчках я сумел сказать то, что мне важно. В последний раз, под конвоем из четверых людей в черных костюмах и черных очках, я прохожу коридору этого близкого, но не родного мне дома. Дома у меня как не было, так и нет. Человек "перекати-поле", кажется так говорила когда-то давно моя мать. - Он прибыл, Матсуда-сама. - Хорошо. – вот и все, что он может сказать. Говорить что либо другое нет никакого смысла. Мои охранники уходят, тихо захлопнув за собой раздвижную дверь: в комнате мы и Рен теперь совсем одни. Я, Рен и короткий меч в моей руке – такой же важный герой того, что совсем скоро произойдет на разложенном на полу белом куске хлопковой ткани. Ящер, одетый в темно-синие формальное кимоно, сидит в сейдза, ко мне спиной. Поворачиваться не спешит, но я прощаю ему эту слабость: сегодня он уже смотрел в мои глаза, и наверное то, что он там увидел, не принесло ему ничего кроме дополнительного горя. Рен, маленький мой мальчик, ну почему же жизнь твоя наполнена одними лишь страданиями? Зачем тебе эта честь, зачем эти правила? Не проще ли просто быть счастливым, поступая так, как подсказывает тебе глупое человеческое сердце. Ведь ты же знал, догадывался о том, кого так любит твой рыжий жених. Знал, но боялся спросить, потому что еще больше боялся потерять так тщательно тобой созданную иллюзию. Может быть и не зря вымирают эти понятия о чести, может и не зря все забыли о том, что такое настоящий героизм? Возможно, пришла пора просто жить так, как тебе хочется сейчас, в эту самую минуту: жить, не думаю о том, что тебя на твоем пути где-то поджидает смерть. Просто жить и любить отмеренное тебе время. Жить, а не бороться с врагом – своей человеческой сущностью. Мне уже поздно жить… А может я наоборот, жил слишком много. - Садись, Райден. – его голос не дрожит, потому что господин не может позволить себе подобного. Его голос строг и ровен: таким он отдает приказы, и я, конечно, ему подчиняюсь. Белый кусок хлопковой ткани весь этот вечер ждал только меня, и вот, наконец, я осторожно, зная, что же это за ворота и в какой мир они ведут, ступаю прямо на него. - Снимай хаори. – я снимаю, - Кимоно… - стаскиваю ткань с плеч, опуская ее еще ниже, как раз так, чтобы единственному зрителю был виден мой, пока еще обмотанный чистыми бинтами, живот. Совсем скоро эти бинты окрасятся красным, ну а затем по этому деревянному полу покатится, словно детский мяч, моя голова. Перед Реном, на постаменте, сияет фамильная катана дома Матсуда, и мне, как ни странно, это приятно. Что бы я не сделал, я все же достоин этой катаны, которая за все эти сотни лет наверняка отняла не одну тысячу жизней. И все же, я хочу поговорить с Реном сейчас, пока еще есть время. - Рен… - Молчи. – даже не оборачивается, только, как мне кажется, сильнее напрягается прямая, почти деревянная спина, - Молчи, потому что если ты не заткнешься, я убью тебя сам и прямо сейчас. И я молчу. Вдалеке шумит равнодушный многолюдный Токио: подростки идут гулять на набережную, офисные работники уже разъехались по барам, чтобы наконец пропустить стаканчик холодного пива, влюбленные парочки стоят под тусклым светом фонарей, улыбаются и боятся сказать о своей любви. Этому городу нет дела до того, что где-то все еще есть люди, для которых ритуальное самоубийство существует не только на страницах учебников истории. - Райден… Знаешь, я очень устал. – он все еще не хочет поворачиваться, для того чтобы посмотреть мне в глаза, но я знаю и без этого, что то, что он сейчас скажет, для него важно. Я знаю о нем все. Наверное, даже больше чем он сам. – Я не понимаю, что это за хрень. Я просто очень устал. Средний возраст или как там он называется… Я просто задолбался. Все, что я делаю, не несет никакого смысла, но я делаю это потому, что так надо. Кому все это твою мать надо, Райден? Богу? Да пошел он, этот долбанный Бог. Знаешь, сколько раз я молился ему в той комнате, чтобы чертов дед перестал трогать мою сестру? И что? А потом я взял катану в свои руки и убил его сам. Сам. - После этого я не молился еще очень долго. Пока не встретил Его… Глупо, но я молился за то, чтобы эта свадьба состоялась. Я даже пожертвовал в храм в Инари в Киото, большую торию (2). Там есть статуи лис, и мне показалось, что Богу может понравится подобное. Ну Эйджи… Он же тоже Лиса. Потом я молился, прося о том, чтобы хоть в этот раз мне повезло. Мне очень хотелось, чтобы он был счастлив и, ебаный эгоизм, чтобы он меня, меня и только меня любил. Наверное все дело в эгоизме, Райден. Ками не нравится эгоизм, и он его наказывает. Не находишь, что сегодня наказаны мы оба? И самое противное в том, Райден, что… Что мне срать на твою честь, на то, что ты предал. Я отрублю тебе голову просто потому, что ты отнял его у меня! ОТНЯЛ У МЕНЯ! – последние слова невозмутимый, холодный и злой глава клана Матсуда проорал. Впрочем, тут же шумно втянул носом воздух, дабы унять дрожь в руках, и продолжил так же спокойно, - Ну и не только. Еще, я хочу чтобы ты знал, я убью тебя за то, что ты, со своим эгоизмом, сделал больно Ему. Вот и все, Райден. Вот и все. Можно начинать. - Наверное говорить о том, что я сожалею – глупо. - Никогда не поздно просить прощения и говорить “спасибо”. - Тогда я скажу и то, и другое. Наверное, это глупо. У меня нет чести и достоинства, я не аристократ и не самурай, к тому же я еще и слуга – дважды предатель. Однако какой бы не была реальность, я не знаю лучшего способа попросить прощения просто за то, что я был тем, кто я есть. Отложив короткий меч в сторону, я сажусь в сейдза и, уперев руки в пол, совершаю самый глубокий поклон в своей жизни: мой лоб касается пола, и я могу ощутить приятный запах чистоты и стирки исходящий от хлопкового полотна, на котором мне и предстоит умереть. Пусть я и не вижу как Рен наконец обращает свой взгляд в мою сторону, зато слышу как он поворачивается, дабы наконец посмотреть мне в лицо. Смотрит он долго. Его взгляд может быть невыносимо тяжелым, и вот сейчас я чувствую, как невидимый желтый луч выходящий из его единственного глаза давит прямо мне на плечи, заставляя еще сильнее прижиматься лбом к земле. Мне необходим его вердикт, мне необходимы его последние слова, и хотя моя душа надеется на прощение, я знаю, что его не заслужил, как это знает и сам Рен. - Я ценю твои извинения, но я не могу принять их Райден. Ты знаешь почему. Ты мог бы отнять что угодно, но ты отнял то, чего сильнее всего желала моя душа. Простить тебя, значит быть милосердным. Я не милосерден, и ты это знаешь. Оставь милосердием слабым европейцам, пусть они прощают всех кого не попадя, но только не Мы. Ты не прощен Райден. И мы можем начинать. Это сигнал к действию. Я поднимаю голову, рука моя тянется к вакидзаси, которое, вот уже совсем скоро прервет мою жизнь… - Не торопись, Райден. У тебя будет зритель. В этот момент, словно за дверью все это время ждали этих самых слов, створки раскрываются и в комнату вступает Эйджи… Бледный, растрепанный, заплаканный, одетый в то самое фиолетовое кимоно, он, это видно, сдерживает подступающие прямо к глазам слезы, и наверное, если бы его не поддерживал за руку охранник, Лис уже давно бы упал, ибо ноги его не держали. Я старался абстрагироваться от мысли о том, что моя смерть сделает с этим мальчиком, но увидев его сейчас, признаю, что-то в груди словно сжимается, пару секунд не давая мне вздохнуть. Эйджи ловит мой взгляд: не знаю, что же он там видит, но от этого вдруг нервно сглатывает и отталкивает охранника, бросаясь в центр комнаты, ко мне. Мужчина, разумеется, успевает схватить Рыжего за локоть, но Рен кивает, давая знак отпустить. Возможно этот глупый порыв выжал из юноши все силы, потому как стоит охраннику только отступить, закрывая за собой дверь, как Лис плавно сползает на пол, где и остается. Просто сидит, в своем неумело завязанном фиолетовом кимоно, подаренном Реном, и смотрит мне в глаза. - Все, то что произойдет здесь, касается нас троих. Он будет здесь, Райден. Таков мой приказ. Это вранье. Происходящее сейчас не касается Рена, ведь то, что происходит между двумя людьми уж точно может быть только их личным делом. Еще никогда я так остро не ощущал насколько же я любим. Любим этой глупой детскою любовью, но ведь только дети и подростки способны любить так беззаветно, так полно и так глубоко. Я вижу это в его покрасневших от слез глазах, вижу в груди, вздымающейся от частого дыхания, ровно как вижу и в том, с какой неуверенностью затянут пояс кимоно: ткань спала с одного плеча, обнажая белую ключицу, на которой, вот смех, моя метка, метка от моего поцелуя. Рен не может ничего сделать, Рен может только смотреть на то, как его единственная любовь, его жених, взглядом, только лишь взглядом, признается в любви ко мне, к предателю, которому суждено умереть. - Райден… - Лисенок… - это все, что я могу произнести. Я бы хотел сказать больше. Я бы рассказал о том, как же мне чертовски стыдно за то, что я так играл с его чувствами, как же я хочу чтобы он закрыл глаза, не смотрел на мою казнь и просто забыл о том, что человек по имени Райден вообще существовал в его жизни. Но вот незадача, все то, что казалось и было правдой несколько часов назад, становится ложью. Видит Ками, любовь бывает разная и я, за всеми своими проблемами и крутящимися в голове ненужными мыслями, так и не распознал то, что мое звериное желание – это всего лишь выражение чувств, всего лишь их подмена. Я хочу утереть его слезы, я хочу прижать его к груди, и просто пообещать, что все будет иначе, что я научусь быть таким, каким он меня хочет видеть. Это жалость? Возможно. Пусть так, с этим чувством жить проще и удобнее. - Стихотворение, Райден. Читай. – Ящер сжимает кулаки, смотрит куда-то на алтарь, где горит одинокая свеча. Он торопит, потому как он не может вынести… Кто бы смог. К тому же он еще и злится, и мне безумно жаль тянущего ко мне руки Эйджи. Жаль потому, что я не знаю какая его ждет жизнь после случившегося. Я эту жизнь искорежил и испортил тем самым эгоизмом. И за все, рано или поздно, действительно приходится платить. Из кармана хаори я вынимаю смятую бумажку. Я не хочу читать это, в первую очередь потому, что мне уже противна возможность услышать собственный голос. Эти слова, какими бы они не были, принадлежат всего одному человеку: не Рену, которого я когда-то так любил, почти как собственного сына, которого у меня забрала жена, а принадлежат тому, кто, пусть и ненадолго, научил меня чувствовать. Я протягиваю бумажку Лису, и тот, с почти детской непосредственностью, вытерев свой хлюпающий нос рукавом кимоно, осторожно берет ее своими неловкими белыми пальцами. Разворачивает, закусывает губу, пока читает и вдруг осторожно, совсем быстро, но улыбается. Наверное это все то, чего я хотел в этой жизни.

Жемчужная нить – Жизнь моя, ты исчезнешь, Так исчезни скорей! Боюсь, если ты продлишься, Молчать недостанет сил. (3)

- Я не умею писать стихи. - Ага. Совсем не умеешь. – наверное это что-то типично женское, но сказав это, Лис, Лисичка, прижимает листик к губам, целуя эти, написанные моим некрасивым почерком, строчки. Пожалуй, это лучшее из того, что я когда-либо видел в своей жизни. Ну и увижу. - Не грусти. Оно того не стоит. - Не стоит. - Я не стою. - Нет. - Тогда почему ты все еще плаче… - Хватит! Хватит. – похоже мы оба забыли о том, что в комнате мы не одни. Эйджи нервно вздрагивает, тут же отдвигаясь от меня и занимая свое место в углу, откуда и положено человеку его положения наблюдать за казнью. Что до Рена… Вспыхнувшая в нем холодная злость быстро угасает: он выглядит постаревшим и очень усталым. Ящер всегда был рядом со мной, но всегда так далеко. И все же, кто теперь будет охранять тебя от ночных кошмаров? Кто будет держать в тайне твое пристрастие к детским игрушкам? Кто подаст тебе чашу с сакэ во время твоей свадьбы? Я сделал для тебя слишком мало. Ты слишком многое сделал сам. – Да очистит Ками руку мою и меч этот от твоей крови, и да будет кровь твоя невинна, как сорвется с губ твоих последний вздох. Умри смертью слуги, предавшего своего господина. Рен берет в руки катану. Рыжий смотрит и смотрит на меня своими широко открытыми глазами. Отвернись, закрой глаза, моргни – что угодно. Но вместо этого Лис продолжает как завороженный смотреть на то, как уже я поднимаю с белой хлопковой ткани свой короткий, но такой острый меч. Поднимаю, и приставляю острие к левой стороне живота, тщательно обмотанного бинтами. Будет больно. Я знаю, будет очень больно. Но мне уже так долго было больно из-за всех совершенных ошибок, что эта боль, пожалуй, не так уж и страшна. Все, что нужно, так это один сильный, точный удар. Я всегда был готов к этому удару. В последний раз я смотрю на Эйджи. Прости меня, милый мой Лисенок, прости за то, что во мне недостаточно аристократического и японского для того, чтобы быть таким же как и ты. Я хочу сказать больше, еще и еще, но у меня больше нету слов: церемония началась и я теперь нем. Рена я не вижу, но знаю, что он стоит у меня за спиной с занесенной для удара катаной. Закрыв глаза я даже чувствую его присутствие: едва уловимый аромат сухости, горячего хищного зверя, рептилии, которую я сам и окрестил Драконом. Великий страшный зверь, полный сил и невиданной мощи, такая судьба тебе уготована. Надеюсь, что если и есть следующая жизнь, то в ней мы встретимся снова, чтобы исправить все то, что было в этой. Нет, чтобы я исправил. Надеюсь, что в той, следующей жизни, ты будешь счастлив. Прости меня, Рен, прости. Нет, не прощай, потому что оно того не стоит, но знай, что я сожалею о каждом сделанном вздохе. - АААААА! – удар. В моем сознании все темнеет от рвущей боли, и только одна мысль: "еще чуть-чуть, почти все, давай". Ткани живота поддаются с трудом, ведь трудно своими руками разрезать собственную же кожу. Веди, веди, нажми сильнее, уже почти все… Кожа рвется, пуская меч дальше и дальше, прямо к правой стороне живота. А потом боли уже нет: тело мое начинает клониться вниз, и я слышу только вскрик и шуршание - легкий звук с которым острая катана рассекает воздух. Потом мгновенная боль в шее, ну а потом шеи у меня уже и нет. Все угасает. Ничего нет: ни боли, ни прекрасного забвения, просто ничего… И в этом ничего, последнем и решающем, всего одна мысль. Эйджи не должен ходить по поместью в шелковом кимоно, ведь сейчас ночь и он может простудиться… ------------------------------------------- 1. Вакидзаси - короткий традиционный японский меч. В основном использовался самураями и носился на поясе. Его носили в паре с катаной. 2. Тория - ритуальные врата, устанавливаемые перед кумирнями, или святилищами, японской религии синто. Традиционно они представляют собой выкрашенные в красный цвет ворота без створок, из двух столбов, соединённых поверху двумя перекладинами. 3. Написано Сикиси-найсинно. В произведении проходит как стихотворение (танка) авторства самого Райдена.