Покой нам только снится

Хеймитч уже сотню раз извинился перед расфуфыренным столичным богатеем, а тот все никак не унимался, продолжая сыпать обвинения и вынуждая Эбернети чуть ли не в ноги ему кланяться. «Гад, и нашел же подходящее место и время», - подумал ментор. При всем своем огромном желании он не мог послать этого толстосума туда, куда ему следовало бы прогуляться. Кругом были репортеры и распорядители. Стоило только неаккуратное слово обронить и все… победителей тут же обвинят в необъективности, на весь Панем растрезвонив о том, что наставники ненадлежащим образом исполняют свои обязанности, лишая тем самым своих трибутов шансов на выживание. И если за себя Хеймитч не переживал, то с некоторых пор ему было небезразлично благополучие его бывших подопечных, а теперь коллег, Китнисс и Пита, которое могло зависеть и от того, как пройдут эти последние Игры. Собеседники сидели в низких креслах друг напротив друга. На краю маленького столика, разделявшего капитолийца и ментора, сиротливо стояла изящная кофейная кружечка, к которой Эффи даже не притронулась, покинув зал переговоров еще в самом начале встречи со спонсором. Житель столицы заметно нервничал и все время менял положение своего тучного тела, едва помещавшегося в довольно просторном кресле. Ментора же больше занимало другое: он никогда не думал, что доживет до того дня, когда «мисс хорошие манеры» выведет из душевного равновесия своего же собрата-капитолийца. Однако, несмотря на отчасти веселые мысли, вертевшиеся в голове мужчины, на данный момент его основной задачей было убедить потенциального спонсора в том, что все произошедшее лишь досадное недоразумение, о котором стоит поскорее забыть. - Простите, пожалуйста, мою коллегу. Она сегодня с утра не в духе, видимо не с той ноги встала, - пытался загладить неловкость Эбернети. От притворно вежливой улыбки, которая не сходила с лица мужчины, начинали болеть мышцы. Спонсор же, видимо, не собирался так легко отступать. Бывшему наставнику Двенадцатого впервые приходилось исправлять ошибку Эффи, а не наоборот. Это казалось ему каким-то неправильным, невозможным. Еще бы, куратор напрямую обвинила потенциального спонсора в безразличии, черствости и полном отсутствии сострадания. Хеймитч все усилия прилагал, чтобы убедить мецената в том, что мисс не хотела оскорбить столь уважаемого человека. Однако часть сознания ментора отказывалась верить в реальность происходящего. Он даже готов был поверить, что напился до чертиков и, вместо очередного ужаса с зубастыми монстрами и окровавленными трибутами, ему приснился такой вот изощренный кошмар с обезумевшей капитолийкой в главной роли. - Ох, я понимаю. Все мы очень напряжены и переживаем за этих детей, оказавшихся на арене, - с прискорбной улыбкой, согласился спонсор, - я все понимаю. Однако все же считаю, что вашей помощнице не стоит так вести себя со спонсорами. Не все ведь настолько лояльны и добры, как я, - добавил он. Капитолиец достал из кармана оранжевого пиджака белоснежный носовой платок и несколькими быстрыми движениями промокнул вспотевшую кожу на затылке и шее. - Я понимаю, она погорячилась, и я снова приношу свои извинения. И, конечно же, вы правы, я поговорю с мисс Тринкет, - вежливо улыбаясь, проговорил Хеймитч. Отвращение, которое в нем вызывал этот капитолийский сноб, возрастало с каждым новым движением гостя или произнесенным им словом. - О, я уверен, она и сама уже осознала, как была неправа. Передайте своей коллеге, что я не обижен на нее, - смилостивился спонсор. Он даже не удосуживался смотреть в лицо собеседника, видимо считая того недостойным столь широкого жеста. Капитолиец аккуратно расправил немного помятый носовой платок на колене и принялся медленно, с почти маниакальной точностью сопоставляя каждый уголок, складывать накрахмаленную ткань. - Да, конечно, - отозвался Эбернети. Его в который раз внутренне передернуло от приторной улыбки толстяка и от его слов. Была бы воля ментора, он бы давно уже высказал все, что думает о нем. Тогда слова сопровождающей показались бы этому «индюку», просто невинным детским лепетом. - Тогда я, пожалуй, пойду. Не буду мешать вам исполнять свои обязанности, - сообщил богатей, закончив возиться со своим платком. Он всё также не глядя на наставника трибутов, спрятал сложенный в несколько раз носовой платочек в карман и, довольно потерев ладошки, хлопнул себя обеими руками по коленям. - Хорошо, благодарю вас за понимание. Так что там насчет помощи? – заискивающе пробормотал Эбернети. Мужчина ненавидел такие моменты, когда приходилось чуть ли не стелиться перед столичными богачами, чтобы помочь подопечным. Однако ни раньше, ни сейчас он не мог ничего изменить. Тем более теперь, когда на арене осталось ровно половина трибутов, а у самого Хеймитча в живых остались только двое подопечных. К тому же, теперь за каждым шагом наставников следили толпы репортеров. - Я думаю, мы договорились. Вот чек, - вырвав из чековой книжки подписанный заранее ваучер, проговорил капитолиец. - Вы знаете, кому адресована моя помощь, - продолжил он. Толстосум протянул собеседнику длинную белую бумажку с банковскими реквизитами и вписанной кругленькой суммой. - Конечно, вы можете не сомневаться. Ваша помощь дойдет до адресата, - уверил его бывший наставник Двенадцатого. Он встал вслед за поднявшимся с кресла спонсором, пожал протянутую ему руку и, вежливо улыбнувшись, откланялся, сославшись на неотложные дела. Проводить этого напыщенного индюка и охрана сможет, а бывший наставник «угольного» дистрикта видеть его больше не желал. Ментор покинул зал переговоров, всего на несколько минут заскочил в наблюдательный центр и, убедившись, что ничего нового с его трибутами не происходит, ушел к себе в отсек. Ему нужно было срочно спустить пар и выместить на ком-нибудь злость, что он сдерживал, общаясь со столичным богатеем. И подходящая кандидатура для подобного разговора, по-видимому, находилась именно там, куда направлялся мужчина. *** Вернувшись в свой отсек, он нашел куратора спокойно сидящей в гостиной. Однако мисс Тринкет, едва завидев надвигающегося на неё Эбернети, во взгляде которого, явственно читалось недовольство, быстро вскочила на ноги. - Тринкет, ты что творишь? – рычал Хеймитч, встряхивая капитолийку за плечи. За время вынужденной прогулки по Центру ментор немного остыл, однако абсолютное безразличие Эффи к произошедшему, снова вывело его из себя. - А в чем дело? Что тебе не нравится? Я всего лишь высказала свое мнение и все, - испуганно залепетала сопровождающая. Внезапная вспышка гнева мужчины напугала изнеженную даму. А когда он схватил её за руки, до боли сжимая сильными пальцами плечи и встряхнул, женщина и вовсе нашла в себе силы лишь на то, чтобы упереться руками в грудь метора, стараясь удержать его подальше от себя. - Она, видите ли, мнение свое высказала! - рявкнул блондин. - А мне что прикажешь делать?! Если ты не забыла, это наша работа, и мы должны выполнять ее качественно. В конце концов, кто из нас двоих всегда пекся о налаживании контактов со спонсорами?! Ты что, совсем с ума сошла?! – кричал Эбернети. Он, наконец, отпустил куратора и теперь стоял напротив, испепеляя её взглядом. Его колотило от злости, но сил продолжать кричать уже не было. - Я не собираюсь выслушивать твои упреки, Хеймитч. И с каких это пор ты стремишься качественно выполнять свою работу? – фыркнула капитолийка. Она опустила взгляд в пол, чтобы не были заметны слезы, выступившие на глазах от боли, и обхватила руками горящие огнем плечи. - С тех самых, как от этого зависит жизнь и благополучие Китнисс и Пита, - проворчал бывший наставник Дистрикта Двенадцать. Он и не надеялся, что сможет втолковать столичной дамочке, каким боком тут Китнисс с Питом. Она бы хоть поняла, что все что сейчас делается или не делается, может в дальнейшем отразиться на судьбе «голубков». - А при чем тут они? – спросила Тринкет, пожимая плечами. Женщина не могла взять в толк, при чем тут их бывшие подопечные? Раньше все было понятно. Режим Сноу, Голодные Игры, где трибутами два года подряд были Китнисс и Пит. Тогда все, что делал ментор Двенадцатого Дистрикта, он делал для них, а сейчас что? - Ты все равно не поймешь, - отмахнулся мужчина. Все же, втолковывать что-то глупой капитолийке было бессмысленно. Особенно, когда она не только не может, но даже и не пытается понять элементарных вещей. - Мне надоело, что ты считаешь меня идиоткой! - взвизгнула Эффи. Обида на Хеймитча, всегда относившегося к ней как к неразумному ребенку захлестнула женщину с головой. Если бы ментор хоть раз потрудился объяснить все нормально, без этих его полутонов и недомолвок, она поняла бы его. Не слабоумная ведь. Сопровождающая уже не стояла на месте, а нервно прохаживалась вдоль мягкого уголка, который отделял её от выхода из гостиной. - Только идиотка могла сорвать переговоры с таким важным спонсором, - отозвался ментор. Он больше не пытался что-то доказать куратору, вместо этого просто переругиваясь с ней. Мужчина подошел к бару, достал чистый стакан и, плеснув в него немного виски, повернулся к собеседнице. - Я… он… он меня просто разозлил, - сообщила вдруг капитолийка немного дрожащим голосом, - вся эта его деланная вежливость и участие в судьбе трибутов… Он же дает деньги только для того, чтобы вся эта возня растянулась подольше. Он же не печется о том, чтобы ребенок выжил. Ему только надо, чтобы эти дети как можно дольше развлекали его своими злоключениями на арене, - выдала она, украдкой взглянув на Хеймитча, потягивающего виски из громоздкого стакана. Женщина сама не поняла, с чего так разоткровенничалась с Эбернети. Он ведь все равно никогда её не поймет. Так стоило ли высказывать свои переживания бесчувственному алкоголику? - И ты только сейчас это поняла? – разозлился Хеймитч. Он отставил опустошенный за пару глотков стакан обратно на барную полку и двинулся на капитолийку, остановившуюся в паре шагов от него. - А как же все те годы, когда ты преспокойно искала спонсоров для наших трибутов? Ты ведь тоже думала о том, чтобы оттянуть подальше момент их гибели, чтобы они подольше побыли на арене и позабавили твоих земляков своими страданиями. Тебя не волновало то, что они мучаются, что они гибнут на арене, - рычал он, неумолимо приближаясь к попятившейся назад Эффи. Тот факт, что капитолийская кукла осознала весь ужас Игр и порочность столичных жителей только после того, как увидела на арене своих со горожан, еще больше раздражал наставника Двенадцатого, приводя его в самое настоящее бешенство. - Неправда. Не говори так. Я переживала за наших ребят и всегда пыталась найти им спонсоров для того, чтобы у них был шанс спастись! - воскликнула куратор. Она пыталась отойти назад до тех пор, пока не уперлась в спинку кресла, так некстати оказавшегося на её пути. Женщина искренне не понимала, что так разозлило её собеседника. Он ведь и сам всегда говорил о том, насколько испорчены жители Капитолия. Теперь это вдруг, неожиданно для себя, хоть и частично, но все же признала сама Эффи, а он разозлился. - Ложь! Ты такая же, как все эти… Расфуфыренная кукла, мозг которой забит только нарядами, модой и развлечениями, любимым из которых являются эта чудовищная бойня под названием «Голодные Игры»! Да, сейчас ты запела по-другому, - вынужден был признать мужчина, однако тут же вскрикнул: - Но это только потому, что на арене больше не изголодавшиеся, умирающие дети из дистриктов, сейчас там такие же как ты! Девчонки, которые могли бы через пару лет превратиться в жалкое подобие человека, в такую же, как ты! Парни, которые больше похожи на существо среднего пола, чем на настоящего мужика! - все еще кричал ментор, но неожиданно притих. Вид капитолийки, испуганно уставившейся на него расширившимися от ужаса глазами немного отрезвил не на шутку разошедшегося Хеймитча. Он перестал надвигаться на собеседницу и сделал пару шагов назад, давая ей возможность отойти в сторону, чем сопровождающая не преминула воспользоваться. - Прекрати, Хеймитч. Это неправда. Я всегда переживала за своих трибутов. Да, я не осознавала, что в Капитолии есть насколько испорченные люди, как этот сегодняшний спонсор. Однако я всегда понимала, что эти дети умирают, что это не игра. Это жизнь, - растерянно бормотала она, отойдя от мужчины на некоторое расстояние. - А ты… ты тоже хорош. Ты никогда даже не пытался помочь своим подопечным. Если бы не Китнисс и Пит, ты бы до сих пор пил. Ты бы так и продолжал из года в год пялится в экран, где показывали бы жестокую расправу над очередным твоим трибутом, имени которого, ты даже не запомнил! - вдруг перешла в атаку Эффи. Обида на несправедливо обвиняющего её ментора затмила разум, и куратор вдруг ощутила потребность высказать то, что тяготило её не один год, ведь и в её словах была определенная доля правды. - Ты меня смеешь обвинять в смертях этих детей?! Да что ты знаешь о работе ментора? Думаешь, легко каждый год видеть две пары испуганных глаз подростков, которые уже никогда не вернутся в родной город? Думаешь, так просто ловить на себе умоляющий взгляд отчаявшихся родственников? Осознавать, что эти люди еще до рождения дочери или сына смирились с тем, что их любимые чада, которых они холили и лелеяли, могут не дожить до совершеннолетия? Что им придется собственными глазами увидеть гибель своего ребенка от рук безжалостных убийц? Думаешь, легко забыть все эти смерти и жить дальше? Ты считаешь нормальным, когда тот, кого ты знал жизнерадостным розовощеким малышом, погибает в бессмысленном побоище? А ты смотришь на этот ужас и ничего не можешь сделать. Ты лишь сочувствуешь ему и его родителям, поседевшим и осунувшимся от горя? А кому оно нужно, твое сочувствие?! – кричал Эбернети, наблюдая, как капитолийка с каждой новой фразой словно сжималась под тяжестью брошенных им слов. Он никогда и никому не говорил ничего подобного. Это была лишь малая часть того, что тяготило ментора долгие годы, однако, даже высказав такую малость, он ощутил, как полегчало на душе. Словно кто-то снял часть груза, навешенного на него суровой жизнью. - Хеймитч, я… - начала было Эффи. Она никак не думала, что всего несколько фраз, неосторожно оброненных в пылу ссоры, способны вывести Эбернети на подобные откровения. Куратор и не догадывалась, или просто не хотела замечать, что за непробиваемой броней безразличного ментора-алкоголика, скрывается просто несчастный человек. - Ты не тот человек, кто может упрекать меня в бездействии. Ты – капитолийка, одна из тех, кто десятилетиями приносил боль и смерти в семьи простых жителей дистриктов, - перебил её мужчина. По смягчившемуся, и даже немного виноватому тону сопровождающей, он догадался, что она не пропустила мимо ушей его монолог. Наставнику не хотелось выслушивать её извинения или того хуже, сожаления. Это было бы слишком. Взгляды Хеймитча и Эффи встретились всего на несколько секунд, но и этого мужчине хватило, чтобы увидеть в её голубых глазах невероятную палитру чувств, отражающих её нынешнее состояние. Ментор даже пожалел, что был слишком резок с женщиной. На какой-то миг капитолийка показалась ему настолько ранимой и слабой, что пропало всякое желание грубить ей. Однако сожаление быстро прошло, уступив место ярости в тот момент, когда мисс Тринкет, как бы невзначай обронила: - Я не виновата, что родилась в Капитолии. Куратор, глядя в безумно печальные серые глаза, ощутила какое-то непонятное щемящее чувство то ли сожаления, то ли еще чего-то непонятного. К горлу подступил ком, в глазах защипало. Разбираться, кто или что явилось причиной столь непонятных ощущений, Эффи не стала, как и не стала дожидаться ответа собеседника. Она отвернулась и, едва удерживаясь, чтобы не перейти на бег, покинула гостиную, а затем и отсек, на ходу смахивая дрожащими пальцами капельки слез, так некстати покатившиеся из глаз. Мужчина, глухо зарычав, тяжело опустился в кресло, и, свесив руки с подлокотников, несколько раз сжал и разжал кулаки. Он злился, но вот на кого? На Эффи? На того богатея, что решил потешить себя мнимой благотворительностью? На Капитолий? На себя? Наверное, на всех. Сейчас самым правильным решением для Хеймитча было бы напиться как следует, что он и решил сделать. Ментор с тяжелым вздохом поднялся на ноги, достал из бара бутылку виски и, плеснув немного коричневой жидкости в тяжелый стакан, вернулся на свое место. Вопреки обыкновению, после разговора с сопровождающей в душе мужчины остался какой-то неприятный осадок. Своими глупыми, совершенно необоснованными, как ему казалось, обвинениями, она умудрилась задеть его за "живое", вызвав бурю негодования. Злость постепенно сменилась раздражением, от которого Эбернети и пытался сейчас избавиться. *** - Хеймитч, зачем ты опять довел Эффи до слез? – только показавшись на пороге гостиной, спросила Китнисс. Девушка немало удивилась, когда на подходе к отсеку Эбернети на нее с Питом чуть не налетела рыдающая капитолийка. Мисс Тринкет, не обратив внимания на окрики Мелларка, умчалась прочь. Ребятам же оставалось только думать, что же могло произойти, из-за чего их бывшая сопровождающая так расстроилась? - Ты о чем, солнышко? – немного напрягшись, спросил мужчина. Ему, конечно, не было никакого дела до переживаний глупой капитолийки, однако тот факт, что недавний разговор так сильно подействовал на куратора, заставил ментора задуматься. - Она выбежала отсюда вся в слезах и умчалась куда-то, - ответил за спутницу Пит. Еще в коридоре он догадывался, что состояние Эффи – результат её общения с его бывшим наставником. Парень, зная об особой «любви» ментора Двенадцатого к Капитолию и его жителям, резонно предположил, что попавшая в свою стихию сопровождающая, перегнула в чем-то палку, чем вывела Эбернети из себя. Логично было и то, что Хеймитч не остался в долгу. Отсюда и все проблемы. - Да ничего я ей не сделал. Это она чуть не сорвала переговоры со спонсором, - отозвался ментор. - Мне с трудом удалось умаслить богатея после того, как «мисс хорошие манеры» наговорила ему гадостей, - проворчал он. Хеймитч отхлебнул очередной глоток виски и принялся с наигранным безразличием вертеть в руке ополовиненный стакан с алкоголем. - Эффи? Наговорила гадостей спонсору? Хеймитч, ты в своем уме? Она просто не в состоянии этого сделать, - усмехнулась Китнисс. Она удивленно взглянула на своего наставника. Девушка могла ожидать подобного поведения от кого угодно, но только не от той, которая два года неустанно твердила о хороших манерах и правилах поведения в приличном обществе. - Я сам удивился не меньше, но поверь мне, так все и было, - буркнул ментор. Он еще не успел напиться до полного отключения мозгов и по этой причине давал вполне адекватные ответы на задаваемые ему вопросы. - И что это с ней творится? – задумчиво протянул Пит. Мистер Мелларк всегда более доброжелательно относился к куратору и в последнее время стал замечать, что она как-то изменилась после приезда в столицу. Его поначалу очень удивляло то, что Эффи пребывание в Капитолии было как будто не в радость. Однако новоиспеченный ментор решил, что плохое настроение Тринкет может быть связано с тем, что в столице она временно, и перестал задумываться о проблемах капиотлийки. Тем более, у него и своих забот хватало. - Без понятия, - отозвался наставник. Разговор ребят о капитолийке заставил его почувствовать себя виноватым в том, что женщине сейчас плохо. Ментор тряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение, и снова обратился к своим бывшим подопечным, - вы пришли только за тем, чтобы пристыдить меня за неподобающее обращение с капитолийскими дамами? – спросил он, натягивая на лицо ехидную ухмылку. - Нет, мы хотели поговорить с тобой о другом, - ответила Китнисс. Она, не дожидаясь ответа своего наставника, плюхнулась на диван, оказавшись как раз напротив мужчины. - И о чем же? – без особого интереса спросил Эбернети. Он и без разъяснений понимал, что речь пойдет об Играх, однако сейчас ему не хотелось играть в дальновидного наставника. - О том, что будет дальше, - ответил Пит. Он, ожидая долгий разговор, последовал примеру Китнисс и тоже пристроился на диване рядом с девушкой. - А что будет дальше? Дальше будет все то же самое, что и раньше. Кто-то один победит в Играх. Его наградят, нарекут первым и единственным победителем Капитолийских Голодных Игр и все. Мы вернемся домой и будем жить, как и прежде, мучаясь кошмарами, к которым прибавятся еще одни Игры, и безуспешно пытаться забыть прошлое, - проворчал ментор. А что еще он мог сказать? Он и сам хотел бы, чтобы было по-другому, чтобы жизнь изменилась, стала лучше, спокойнее, но видимо, этому не суждено было случиться. Не для них было придумано счастье. Во всяком случае, не для него. Ведь, если у Китнисс с Питом еще был шанс построить относительно спокойную жизнь и шагнуть вместе в светлое будущее, то для него все двери уже давно были закрыты. Оставалось только доживать свой век в компании бутылки. Впрочем, ментора это не очень-то и расстраивало. - Умеешь ты обрисовать светлое будущее, - хмыкнула Китнисс. Девушка и не ожидала ничего другого. Сама ведь понимала, что ничего не изменится вот так спонтанно. Однако она все же надеялась, что мудрый наставник сумеет внушить хоть какую-то искорку надежды, как делал это раньше. - Ну, прости, солнышко, «долго и счастливо» - это явно не про нас, - выдохнул Хеймитч. Он встал и, собираясь покинуть гостиную, нетвердым шагом побрел в двери. - Хеймитч, - окликнул его Пит. Кроме вопросов о будущем, парня волновало и настоящее положение дел. Так что он не мог позволить бывшему наставнику уйти сейчас. - Я хотел спросить, с чего ты так рьяно взялся за спасение своих трибутов? В начале Игр ты обращал на них не больше внимания, чем на нас в первые дни знакомства, - спросил он, заметив, что ментор остановился и ждет вопроса. Мелларк интересовался не из праздного любопытства. Ему не давал покоя один разговор, который парень мельком услышал пару дней назад. Пит тогда шел из своего отсека к Китнисс и услышал разговор Хеймитча и Плутарха. Мужчины о чем-то оживленно спорили в зале для совещаний. В памяти парня прочно засела последняя фраза Хевенсби: «Помни, Китнисс и Пит все еще твои главные подопечные, и все что ты делаешь, ты делаешь для их благополучия». - Это моя работа, - буркнул Эбернети и пошел прочь. Мужчине не хотелось сейчас вдаваться в долгие рассуждения на какую-бы то ни было тему. Тем более, не было желания обсуждать с «голубками» свою нынешнюю стратегию. Всем и без того было известно, что Койн, желая укрепить свою власть не только в дистриктах, но и в Капитолии, ратует за проведение справедливых Игр. Однако не многие в курсе, что тем менторам, что не желали выполнять свои обязанности как полагается, как бы невзначай напомнили, где чье место. Да и не только менторам. Новый президент быстро вживалась в роль главного правителя. Так что она проводила активную политику по ненавязчивому подчинению окружающих своей воле. У нее могло бы не быть никаких рычагов давления на бывшего наставника «Угольного» Дистрикта, если бы не Китнисс и Пит. То, что они были для своего ментора больше, чем просто подопечные, не заметил бы разве что слепой. Альма Койн четко понимала, что намек на то, что от нынешней работы Хеймитча может зависеть светлое будущее его ребят, сработает безотказно. И она была права. Ничто так не стимулировало Хеймитча к работе, как нечаянно оброненная Плутархом фраза о его главных трибутах. - Хеймитч неисправим, - пробормотал Пит, глядя вслед уходящему наставнику. Он повернулся к сидящей рядом девушке и улыбнулся одними лишь уголками губ. - Да… - отозвалась Китнисс. Она понимала, что Хеймитч прав во всем, ведь жить не только счастливо, но даже просто спокойно – это мечта, недостижимая ни для кого из победителей. - А что ты имел ввиду, когда спросил у Хеймитча про его работу? – спросила девушка. Она слишком хорошо знала Пита, чтобы поверить, что он задал вопрос просто так. Да и её саму немного удивляло рвение, с которым её бывший ментор принялся вдруг за работу. Нет, конечно, для их с Питом спасения он прилагал в разы больше усилий, однако и сейчас не сидел сложа руки, подыскивая спонсоров для капитолийских детей, уговаривая их пожертвовать сумму побольше. К тому же мужчина стал чаще посещать наблюдательный центр и гораздо меньше пить, хотя и не отказался от алкоголя совсем. - Да так… Я слышал странный разговор пару дней назад. Между Хеймитчем и Плутархом. Хевенсби сказал Хеймитчу что-то вроде того, чтобы он помнил, что мы с тобой все еще его главные трибуты, - ответил Мелларк. Сообщая новость Китнисс, парень искоса поглядывал на неё и периодически двигал соединенными перед собой в замок руками, - что ты думаешь по этому поводу? - спросил он, вглядываясь в задумчивое выражение лица любимой. Пит повернулся к собеседнице всем корпусом, усевшись на диване полу боком. Он заметил, что Китнисс заметно занервничала, услышав о разговоре ментора с Плутархом. - Пит… это, - заговорила девушка после недолгой паузы, - все начинается снова, - выразительно взглянув на Пита, пробормотала она чуть тише. Ей все было предельно ясно. Койн довольно быстро освоила и подогнала под себя систему правления Сноу. Она также, как и бывший президент, избрала метод настойчивого убеждения и запугивания в тех ситуациях, где простые уговоры перестают действовать. А это означало одно - близится время тирании Койн, сменившей на посту Кориолана. Вот только чего ждать от нового президента, никто пока не знал. - Ты думаешь? – с некоторым сомнением в голосе спросил парень. Он без лишних слов понял то, что хотела сказать ему Китнисс. Мысли о том, что новый президент идет по проторенной Сноу дорожке, не раз уже всплывали в голове Мелларка. Но он до последнего не хотел верить в то, что все, что им пришлось пережить, было лишь для того, чтобы очередной тиран дорвался до власти. Он вдруг задумался. Если все так, как они предположили, то выходит все те люди, что отдали свои жизни во имя революции, погибли лишь для того, чтобы Альма Койн смогла удовлетворить свои амбиции и стать главой Панема. В душе будто что-то оборвалось. - Да, - едва слышно прошептала Китнисс. Она посмотрела на сидящего рядом парня. В голубых глазах, которые всегда лучились теплым светом, отражалась зарождающаяся в душе злость. Девушке казалось таким неправильным то, что этот светлый, добрый, справедливый человек способен злиться и ненавидеть. Она наклонилась, приблизилась к Питу и, едва коснувшись головой его груди, ощутила, как сильные руки обняли её, прижимая к себе. Парень настолько тесно притянул к себе Китнисс, что между ними, казалось, не осталось ни миллиметра свободного пространства. Девушка счастливо вздохнула и, обняв своего «мальчика с хлебом», прикрыла глаза, наслаждаясь его теплом. Присутствие Китнисс, её тепло, нежные объятия, позволяли Питу расслабиться, забыть на время о том, что происходит вокруг. Он хотел всегда вот так прижимать девушку к себе, защищать её от всего и всех, наслаждаться приятным ощущением нежности, разливающимся по телу от одного только её взгляда. Раньше, борясь с приступами, он старался не думать о Китнисс, чтобы не провоцировать себя на непредвиденные поступки. Сейчас же, он стал замечать, что ему помогают справиться с очередным припадком ярости воспоминания о ней. Не те, что были раньше, измененные Капитолием, а новые, те, которых никогда не касались клешни приспешников Сноу, те, которые парень копил в памяти последние несколько месяцев. Искреннее беспокойство в глазах Китнисс, её нежная улыбка, обращенная к нему, теплые объятия, осторожные прикосновения мягких губ. Все это было настоящим. В этом Пит не сомневался, и это помогало ему справляться с приступами. *** После разговора с Китнисс и Питом Хеймитч проверил своих нынешних трибутов и, убедившись что его помощь им не нужна, отправился к себе. Не желая тревожить «голубков», оккупировавших гостиную в его отсеке, ментор заперся в своей комнате. Он снял поднадоевший за день галстук, сбросил пиджак и устроился в широком мягком кресле, которое стояло в дальнем углу просторной комнаты. Мужчина почти задремал, когда услышал в коридоре приближающийся стук каблуков по паркету. Сомнений в том, кто создавал такой шум, быть не могло. Только один человек в отсеке Эбернети способен ходить настолько быстро короткими шажками, да еще и на невообразимо высоких каблуках, которые как раз и были источником звонкого цокота. Шаги стихли, послышался звук открывающегося дверного замка, а затем шорох закрывшейся двери. Эбернети еще некоторое время просидел на прежнем месте, затем не спеша поднялся и, выйдя из своей комнаты, подошел к соседней двери. Он постоял некоторое время в нерешительности и, наконец, определился с дальнейшими действиями. Короткий, но достаточно громкий стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда Эффи умывалась в ванной. - Кто? – спросила капитолийка. По дороге из ванной она промокнула кожу лица мягкой салфеткой и приблизилась к двери. Куратор надеялась, что припозднившийся визитер не обратит внимания на её немного осипший от долгого плача голос. - Я, - отозвался ментор, отметив про себя изменения в голосе куратора. В голове промелькнула мысль: «Неужели она настолько серьезно восприняла мои слова, что проплакала несколько часов кряду?» - Уходи, Хеймитч. Если ты по поводу спонсора, завтра поговорим, - достаточно громко, чтобы её было слышно за дверью, проговорила женщина. Её все еще терзала обида на мужчину за его слова. Да и не в том она состоянии. Она и сама не могла понять, что такого он сказал, что она разревелась, как девочка? Ну да, в очередной раз указал ей на то, что она из Капитолия, опять назвал бездушной куклой. Так не впервой же? Сравнил с жителями столицы… с тем толстосумом, что сидел сегодня в зале для переговоров и нагло ухмылялся. Почему? Неужели он думает, что ей была настолько безразлична судьба всех тех детей? Да, она родилась и выросла в столице, да в её голову с детства вбивали идею превосходства капитолийцев над жителями дистриктов. И, как не прискорбно, до определенного времени она свято верила в то, что все, что делают жители Капитолия – правильно. Даже Голодные Игры, бессмысленные смерти детей ей казались чем-то геройским, возвышенным. И только много позже она осознала, что ничего нет прекрасного и великого в Играх и уж тем более, в смертях невинных детей. Но каждый имеет право на ошибку. Если потом исправляет её или хотя бы признает. А признала ли она сама, что была неправа? Она не могла сказать точно. Сейчас она только поняла, что что-то неуловимое стало отличать её от столичных жителей. Женщина могла с уверенность сказать одно - жизнь, в некогда любимом ею городе, теперь не казалась ей такой прекрасной, как раньше. А что стало тому виной, изменившийся город или что-то другое? На этот вопрос у сопровождающей пока не было ответа. - Эффи, открой. Это срочно, - не уступал мужчина. Он твердо вознамерился поговорить с капитолийкой. В первую очередь это нужно было для того, чтобы избавиться от противного чувства вины, не дающего ему покоя. Удивленная его настойчивостью, Эффи обреченно вздохнула и, подойдя к двери, открыла её ровно настолько, чтобы видеть Хеймитча. Она понадеялась, что этот её жест даст ментору понять, что на долгий разговор ему лучше не настраиваться. Мужчина, увидев Тринкет, стоящую перед ним с чуть растрепанными светлыми волосами, с наспех и не до конца смытой косметикой на лице, на миг растерялся. Он ожидал, что перед ним предстанет капитолийка, на которую еще пару часов назад кричал в гостиной, и не готов был к встрече с женщиной, которая жила с ним по соседству в его родном дистрикте. Он конечно понимал, что это один и тот же человек, но все же что-то неуловимо изменилось в его намерениях. - Что за срочность? – вздохнула женщина. Она оглядела позднего гостя с ног до головы. Пиджак и галстук отсутствовали. Несколько верхних пуговиц немного помятой рубашки были расстегнуты. Одна пола этой самой рубашки была заправлена в коричневые брюки, а вторая свободно болталась поверх кармана штанов. Да, вид у ментора был не парадно-выходной. В другой раз сопровождающая бы обязательно указала ему на этот недостаток. Однако сегодня ей было абсолютно плевать на то, во что одет наставник Двенадцатого и как он себя ведет. Капитолийку мучил лишь один вопрос: что ему здесь нужно в такое время? - Надо поговорить, - уклончиво сообщил ментор. Разговор на пороге комнаты Эффи не входил в планы мужчины и он предпринял попытку проникнуть внутрь... И потерпел неудачу. - Это может подождать до завтра, - устало протянула Тринкет и попыталась закрыть дверь. Она поначалу решила, что дело касается трибутов, и уже приготовилась выслушать новости, которые пришел сообщить Хеймитч. Однако догадавшись, что речь пойдет не о подопечных, попыталась избавиться от необходимости вести пустую болтовню с бывшим наставником Двенадцатого Дистрикта. - Не может, - возразил Эбернети. Он, небольшим усилием руки надавив на дверь, открыл её и проскользнул в комнату. - Хеймитч, что ты себе позволяешь?! – воскликнула женщина. Необходимость общаться с человеком, который не далее чем пару часов назад обвинил её в равнодушии и отсутствии сердца, приводила Тринкет в некоторое не комфортное душевное состояние. Мужчина молча отошел от двери и, повернувшись к собеседнице, взглянул на нее немного растерянным взглядом. Он внезапно осознал, что его желание попросить прощение было, в кой то веке, продиктовано искренним раскаянием. - Говори, что хотел и уходи, - снова заговорила женщина, поняв, что Эбернети не уйдет, пока не скажет то, зачем пришел. Она все еще держала ладонь на дверной ручке закрытой двери, как бы намекая на то, что мужчине не стоит задерживаться в гостях. - Я хотел извиниться, - выпалил Хеймитч. Для него было в новинку извиняться перед Эффи, ведь раньше до подобного не доходило. Обычно их ссоры заканчивались тем, что он, как всегда, напивался, не заботясь о том, что думает или чувствует капитолийка, а она, не особо размышляя над смыслом сказанным ментором слов, уже через несколько минут спокойно носилась по Тренировочному Центру, сверяя расписание и улыбаясь во все тридцать два зуба. - Ты? Извиниться? – опешила Эффи. Хеймитч извинился? Удивлению куратора не было предела. «Видимо он все же понял, что перегнул палку», - пронеслось в голове капитолийки. Она убрала ладонь с ручки и, отойдя немного в сторону, остановилась у светлого широкого комода. - Да, кажется, я был слишком резок сегодня днем, - пробубнил Эбернети. - Я просто был зол, ведь мне пришлось чуть ли не стелиться перед этим… кхм, спонсором, чтобы он забыл о твоей выходке и дал денег для Сноу, - ответил он. Мужчина взглянул на собеседницу, приготовившись выслушать очередную нотацию о хорошем тоне. Ну, или на крайний случай, стать свидетелем её триумфа, когда она осознает, что тот, кто долгие годы если не презирал, то, по крайней мере, не жаловал капитолийскую выскочку, пришел извиниться перед ней за свою грубость. - Ты тоже прости, - проговорила Тринкет, подумав немного, - я не должна была срываться. Просто это все… это так странно. Я как будто не в Капитолий вернулась. Я не узнаю город, в котором родилась и выросла, не узнаю людей, которые всю жизнь окружали меня. Здесь все так… изменилось. Я хожу по городу и все эти их улыбки, вся эта пафосная вежливость, деланная заботливость и приторное сочувствие… все это так неестественно, наигранно, фальшиво… раньше всего этого ведь не было? – вдруг выдала капитолийка. Откровения Хеймитча, еще недавно вызвавшие в ней сочувствие к нему, а теперь и его извинения, подтолкнули женщину высказать то, что накопилось и в её душе. Быть может, она даже надеялась, что ментор сможет дать ответ на не озвученный, но так волнующий её вопрос: что же происходит вокруг? Хеймитч поверить не мог в то, что слышит нечто подобное от самой Эффи Тринкет. Капитолийка начинала осознавать, насколько порочны и фальшивы большинство жителей столицы. То, что скрывалось от неё за розовыми очками долгие годы, наконец предстало её взору. Неужели она все же осознает, насколько все плохо в обожаемом ею прибежище монстров в человечьем обличье? Или это только временное «помутнение»? - Это не они… Это ты изменилась, - ответил он без доли сарказма или ненависти. Впервые разговаривая с Эффи, он не стремился уколоть её больнее. Это был первый раз, когда мужчина сказал куратору то, что думал, и в его мыслях не вертелась не озвученная колкая фраза в адрес недалекой капитолийки. - Неправда. Раньше все было по-другому, - не уступала женщина. Услышав от ментора ответ на интересующий её вопрос, она вдруг чего-то испугалась. Она не хотела думать, что он прав. - Раньше… - Нет, так было всегда, просто ты не хотела этого замечать, - прервал ее мужчина. Он понимал, что мисс Тринкет просто боится признать очевидную истину. - Нет-нет. Ты неправ, ты не можешь быть прав, - пробормотала сопровождающая. Она быстрым, неосознанным жестом окинула назад немного растрепанные волосы и сделала еще пару шагов вглубь комнаты, повернувшись к собеседнику спиной. - Я не буду ничего тебе доказывать. Ты сама все поймешь. Со временем, - вздохнув с какой-то долей облегчения, ответил Хеймитч. Он так и не обернулся вслед за Эффи, продолжая сверлить взглядом участок стены у двери. - Но, Хеймитч, - в замешательстве пробормотала капитолийка, оборачиваясь к ментору. Женщине хотелось узнать, что она должна понять и сколько времени на это нужно? И почему-то ей казалось, что именно наставник Двенадцатого Дистрикта способен ответить на все мучающие её вопросы. - Я пойду. До завтра, - перебил её мужчина. Он в пару шагов преодолел расстояние до двери и покинул комнату куратора, оставив Тринкет наедине со своими мыслями. Хеймитч был до глубины души поражен переменам, произошедшим с Эффи. И, как ни странно, надеялся, что это еще только начало. Не понятно по какой причине, но его радовало то, что именно она, наконец, начинает понимать что к чему в этом мире. Сопровождающая никак не хотела мириться с тем, что сказал ей Эбернети. Она испытывала искреннее недоумение. Если даже не шок. «Нет, он не может быть прав. Капитолий не был таким. Он изменился после революции. Или Эбернети все же в чем-то прав и изменился не целый город, а лишь один человек? Но как могло все так круто поменяться всего за несколько месяцев? Нет, нет… этого не может быть», - взволнованно размышляла женщина, прохаживаясь по комнате. Как внезапно разбуженный пытается удержать приснившийся прекрасный сон, так же и Эффи старалась сохранить в памяти свое прежнее представление о столице. Она всеми силами стремилась удержать воспоминания, которые словно фрагменты мозаики, составляли в ее сознании образ самого прекрасного города – Капитолия. Ведь теперь только воскрешая в памяти былые дни, она могла окунуться в прежнюю атмосферу беззаботного веселья и радостного общения со своими друзьями, которые теперь казались ей такими же фальшивыми, как и все вокруг. Тринкет, устало вздохнув, опустилась на край кровати. Как так вышло, что долгожданное возвращение в столицу не только не радовало истинную капитолийку, но, напротив, приносило только огорчение?