Good night, my beloved. Rape me, my loveless

*** - Аой-сан? Это особое звучание, которое никто не сможет повторить, заставляет меня вскинуть голову навстречу. Стоящий на пороге кухни мужчина потеряно смотрит на меня, цепляясь пальцами за косяк, боясь даже дышать, словно бы глубокий вдох может привести к короткому замыканию в его голове вновь и выпустить на волю совсем другого себя. А я... Я забываю обо всем на свете, не в силах шевельнуться. Он проснулся... самим собой? Это утро не будет другим? Этот день не будет жестоким? Неужели я смог что-то изменить за эту ночь? Неужели это из-за того, что мы... Тело само подается навстречу, не успев дождаться работы мозга, и я подлетаю к мужчине бездумно, хватая в плен своих рук немного похудевшее за время стрессов тело, накрывая приоткрытые губы прерывистым взволнованным поцелуем, крепко прижав к своей груди того, кто был так дорог мне, чья значимость оказалась столь велика для меня. Таканори не сопротивляется, цепляясь пальцами за мои плечи и запрокидывая голову назад, с готовностью отвечая на ласку и позволяя проникнуть языком в теплоту своего рта, выпуская в мое горло тихий хриплый стон. Он сводит с ума своей мягкостью, оседая в глотке приятным напором, и я готов многое отдать за то, чтобы ощущать его вновь и вновь каждый день, что я могу провести вместе с музыкантом. Вчерашнее безумие врезается в мозг пронзительными воспоминаниями, закручивает все посторонние мысли в тугие спирали и облепляет их ватным туманом, отключая голос разума, заставляя желать этого упрямого внимательного мужчину так, что живот сводит в предвкушении. - Слава богу... Таканори, ты здесь... Он рвано выдыхает, плотнее прижимаясь ко мне всем телом, с готовностью и жаждой продолжая терзать мои губы жаркими поцелуями, запуская пальцы в мои волосы и сжимая их в ладонях, а я, кажется, совсем потерялся в этой страсти и облегчении, что теперь все будет как прежде, все будет хорошо, что "другой" Руки уже не вернется в нашу жизнь и не станет мучить моего вокалиста своими ужасающими душу поступками. Больше нет! - Аой-сан... - Лекарства, - выдыхаю я, стараясь оторваться от мужчины - необходимо закрепить результат, необходимо продолжить лечение, даже если сегодня все нормально, это нужно. Но если голос разума твердит об этом вновь и вновь, руки отказываются подчиняться, продолжая изучать желанное тело передо мной, пробираясь под футболку Матсумото и очерчивая каждый изгиб напрягшейся фигуры, обводя выступающие позвонки и лопатки под бледной кожей. - Надо принять... Я заставляю себя отпустить молодого любовника, прервав голодные поцелуи и отвернувшись, но взять себя в руки у меня не получается. Дрожащие пальцы неуклюже выдавливают какие-то капсулы из твердой шуршащей упаковки, а прижавшиеся к моей оголенной спине губы и вовсе заставляют выронить из рук освобожденный из пластикового плена препарат - овальная оболочка прокатывается по столу к самой чашке у компьютера, ударившись о фарфоровый край своим гладким телом. - Таканори, подожди. Я дотягиваюсь до капсулы и разворачиваюсь к Матсумото, сам протолкнув ее между припухших губ мужчины, подавая свой чай после. И Руки послушно глотает хранящийся в темном цилиндре порошок, осушая чашку с остывшим чаем быстрым, дерганным движением. - Хочу тебя... Сейчас. Юу... Никогда бы не подумал, как могут сорвать голову эти слова, сказанные мне не женщиной. Более того - я и представить не мог, какой сильный эффект произведет эта фраза низким голосом на мое тело от Матсумото, которого раньше я не воспринимал, как возможного любовника и вовсе. И вчерашний срыв, вызванный единым порывом, и те эмоции, что накрыли с головой во время нашего морального падения - захлестнули с новой силой. Я не ошибся в своих чувствах. Я действительно погряз в жажде обладать этим красивым мужчиной, действительно испытываю к нему нечто большее, чем дружеские или братские чувства, я действительно, окончательно и бесповоротно в него... Та страсть, что завладела мной, роняет вокалиста прямо на стол моими же руками, отодвинув мешающийся ноутбук к краю, не в состоянии даже довести нас до широкой кровати в моей полупустой спальне. Я просто не могу ждать ни секунды больше... Он слишком сильно нужен мне, здесь, сейчас, немедленно! И плевать на остальное. - Доброй ночи, - улыбаюсь я, отодвигая кончиками пальцев светлую прядь с лица моего юного любовника, что выражает сейчас такое спокойствие и удовлетворение, что я забываю переживать за его голову, которая дала сбой не так давно, рождая в нем кого-то жестокого и надменного. Весь день мы провели в объятиях друг друга и порядочно устали, даже не заметив, что уже стемнело. И едва он засыпает под моим присмотром, я нехотя поднимаюсь с кровати - надо принять душ и разобраться с кое-какими вопросами: позвонить нашему врачу и рассказать о продвижениях в лечении, назначить прием, а после поделиться этим и с ребятами тоже. Так что я направляюсь в ванную без какого-либо беспокойства за вокалиста в моей спальне, чтобы еще раз обдумать произошедшее и привести мысли в порядок. Если бы я только знал тогда, что ничего не пришло в норму... Если бы я был внимательней и не позволил себе расслабиться и вздохнуть с облегчением. Если бы я не потерял бдительность! Ведь едва я вылезаю из душевой кабины и покидаю ванную комнату, возвращаясь в свою гостиную... - Наш гордый ублюдок закончил приводить себя в порядок? Этот жесткий тон останавливает меня еще на пороге, заставив вздрогнуть. Я уже почти привык к оскорблениям, таким частым в последние три недели, что почти стали частью моей жизни, но я совершенно не был готов вдруг услышать их снова после того, как решил, что наш кошмар подошел к концу. Взгляд выхватывает знакомую фигуру в кресле, вальяжно устроившуюся на обтянутой кожей обивке. Закинув ногу на ногу и выдыхая из ярко накрашенных губ струйку дыма от моей сигареты. Он бросал это дело, боролся с вредной привычкой так старательно, но разве это волнует зверя, завладевшего сознанием моего вокалиста так прочно, что прошлые стремления и решения оказались перечеркнуты этой красивой рукой в перчатке в один лишь миг? - Таканори. - Заткнись, мразь. Звуки твоего голоса отвратительны. Мужчина поворачивает ко мне лицо с надменной усмешкой, оглядывая ледяным взглядом с ног до головы, в котором вспыхивает высокомерие и ненависть. - Ничего особенного. И с этим телом ты возомнил себя идолом всех этих тупоголовых нимфоманок, приходящих на наши концерты только потому, что сгорают от глупой мечты быть замеченными тобой? Какой абсурд. - Така! - Что? Будешь защищать этих безмозглых шлюх, которые отдались бы тебе по первому требованию? "Это же наши поклонники, как ты можешь? Да если бы не они, мы бы никогда не смогли достичь всего этого!", - верно? Какая чушь. Они годятся только для того, чтобы развеять скуку, и то - слишком бездарны, чтобы на них можно было тратить свое драгоценное время. Я уже говорил тебе это, но, видимо, с первого раза ты не в состоянии ничего понять. Он откидывает голову на спинку кресла, с улыбкой затянувшись вновь и отбросив тлеющий окурок в пепельницу, не озаботившись тем, чтобы затушить рыжий огонек на его конце. - Мне скучно. Этот мусорный контейнер, в которым ты живешь и громко называешь квартирой... как ты посмел привести меня сюда? Как ты вообще смеешь произносить мое имя, да еще и в сокращенной форме? Ничтожество, возомнившее себя рок-звездой. Да что ты можешь? Это я сделал тебя тем, кем ты сейчас являешься. Это только моя заслуга. А ты сам - просто кусок дерьма, одним своим присутствием портящий все, что я с таким трудом построил. Я не могу возразить. Я не могу ответить ему так же грубо, не могу разозлиться и поднять руку на мужчину в моем кресле, только усмехающегося на мое молчание. Потому что я знаю, что причиню ему боль. И мой срыв сделает только хуже настоящему Матсумото, который вернется завтра утром или послезавтра в эту квартиру, вновь принявшись корить себя за все, что вытворит сегодня этот "человек". Я не могу позволить себе потерю контроля. Не могу стать причиной еще больших страданий для человека, которого люблю - теперь я могу сказать это вслух, наплевав на чужое мнение. Да и смог бы любой другой? Зная, что сейчас его лучший друг не контролирует себя и не слушает голос разума, и любое неверное движение или слово может мгновенно вывести его из себя, и тогда, не отдавая себе отчета в действиях, он без зазрения совести и страха может и правда взять в руки нож... И последствия будут непоправимыми. И для меня, и для него, и для всех остальных, кто знает и дорожит нами за пределами этой комнаты. Поэтому, единственное, что я могу сейчас - молча слушать всю эту грязь в свой адрес и не двигаться, чтобы не позволить телу вступиться за уязвленную гордость и достоинство. - Правильно, Юу. Умница, - усмехается Таканори, лениво поднявшись с места. - Молчи. Когда ты молчишь, я даже могу смириться с твоим присутствием в этой мусорке. Но знаешь, я ведь не дурак. Я ведь все прекрасно помню - то, что ты посмел сделать со мной вчера ночью и даже сегодня днем. Омерзительно - знать, что к тебе прикасалось такое отродье, как ты. - Пожалуйста, остановись. - Что? - вдергивает бровь мужчина, смотря на меня так, словно я высказал нечто действительно глупое. - Остановиться? Правда? - Така... Пощечина, вновь обжегшая щеку, заставляет замолчать. Мокрые после душа волосы вздрагивают от движения головы, разбрызгивая по лицу и плечам стекающие с темных прядей капли воды. - Кажется, я уже говорил тебе - не смей называть меня по имени, - медленно проговаривает он, и я наконец замечаю в его второй руке сложенную вдвое широкую полосу моего же тяжелого ремня. - Если ты не в состоянии запомнить элементарных вещей, придется вбить их в твою тупую башку силой. Я не сопротивляюсь, когда пальцы в кожаной перчатке смыкаются на моих мокрых волосах, с силой дергая их вниз - вспышка боли на миг ослепляет, и я подаюсь навстречу грубому движению, падая на колени перед мужчиной и послушно запрокидывая голову назад по велению его же руки. - Для начала ты извинишься за свое поведение. И тогда, быть может, я не стану делать всех тех ужасных вещей, которые могли бы испортить это глянцево-соблазнительное личико и тем самым оборвать твою блистательную карьеру гитариста известной группы. Будь хорошим мальчиком и делай, что велено. Тогда мы обязательно поладим, Юу. ...Я не хочу вспоминать эту ночь. То, через что тогда пришлось пройти, едва могло уместиться в моей голове. Я чувствовал себя раздавленным, никчемным и слабым, будто действительно был ничтожеством, никем и ничем, не достойным уважения и сострадания. Я не хочу вспоминать эту ночь... Я не хочу прокручивать ее в голове вновь. Я стер эти картины алкоголем под утро, когда мой палач наконец погрузился в сон, вымотанный своими стараниями. Я стер это найденным в своем мини-баре сакэ. И только широкие алые полосы на спине и запястьях от ремня, синяки и длинные царапины на коже лопаток и жалкое выражение лица в зеркале ванной комнаты несли в себе информацию о том, что новым способом выплеснуть свой гнев для иного Руки стало нечто подобное, извращенное и дикое, что никогда бы не сделал настоящий вокалист. А я... У меня просто нет выбора. Вот и все. Вот уже месяц прошел. Диагноз не изменился, и преждевременная радость, вызванная тем утром, когда я не увидел зверя после пробуждения вокалиста, испарилась без следа. "- Вы просто перестроили время его пробуждения, - был ответ врача, когда я беседовал с ним после той ночи в больнице. - Но хотя бы днем он не будет проявлять свою темную сторону. А вот ночь... - Ничего страшного, - сухо отзываюсь я, стараясь не замечать обжигающей боли от ударов кожаным ремнем, следы которых сейчас скрыты водолазкой с высоким воротом и длинными руками. - Зато теперь мы сможем продолжать работу. А ночью я за ним присмотрю. - У вас ведь все в порядке, Широяма-сан? - Умм... все отлично. Теперь главное - чтобы он перестал мучиться... А я справлюсь. Меня больше волнует другое. - Что-то еще? - У него... Он перестает помнить, что делает, когда "меняется". - Потеря памяти, значит. Не переживайте сильно, Широяма-сан. Это, скорее всего, просто защитная реакция организма. Чтобы оградить своего хозяина от страданий... Это должно немного облегчить состояние Матсумото-сан. Не останавливайте лечение." Вот уже месяц прошел... Я улыбаюсь сидящему рядом вокалисту, крепко сжавшему мою кисть в своей ладони, просматривая ноты новой музыки Урухи. День неторопливо клонится к своему завершению, на часах - семь двадцать. Мы снова работаем над песнями. Теперь, когда я сбил время появление "другого" в этом теле, а память Матсумото перестала хранить в себе ужасы ночных событий, он вновь может работать и писать тексты, иногда даже улыбаясь нам, вливаясь в привычный ритм группы. А о том, что происходит с ним в моей квартире, ребятам знать не обязательно. Я не сказал им, что он вылечился, потому что все понимали серьезность сложившейся ситуации, но и выкладывать подробности его поведения со мной тоже не стал. Теперь, когда я с ним, когда мои чувства к нему с каждым днем только возрастают несмотря на последствия его заболевания, я был намерен оберегать мужчину сильнее прежнего, не думая посвящать друзей в общие тайны этой связи. И с той же целью отказывался пересказывать Таканори события ночи, охраняя его психику и нервы от красочных описаний постельных сцен. Мы продолжали жить вместе, научившись проводить совместное время так, чтобы между нами не возникало лишних ссор и разногласий, и я бы с уверенностью назвал это время идилией в чистом ее виде, если бы не... Впрочем, это не так уж и страшно. То, что творится по ночам в нашей спальне - уже не так плохо, как было в тот первый раз. Я менялся так же стремительно, как Руки забывал темную сторону своей сущности, и это сначала пугало так, что хотелось сбежать подальше от мира, возлюбленного и даже самого себя, закрыв ладонями уши и зажмурив глаза. Но вскоре я привык. Привык ко всему безумию моего вокалиста, разглядев в нем и другие стороны. К тому же, чем тише и послушнее вел я себя наедине с этим трудоголиком, тем мягче были действия иной личности, уже не причиняя серьезных повреждений ни телу, ни душе. Я тешил чужое высокомерие и властолюбие, соглашаясь с собственной никчемностью всякий раз, как мне указывали на "мое место" в жизни группы и самого вокалиста, и довольный моим поведением мужчина не загорался ярым желанием доказать мне свою правоту в отношении всех окружающих его людей через жестокость, живущую в характере второй личности. Поэтому, выход из ситуации оказался не так уж и сложен, как я думал с самого начала. Все, что требовалось от меня в моменты унижения - подчиняться и молчать. Этот урок я усвоил быстро, но смирился с ним лишь недавно, переборов-таки свою гордость, которая вопила о том, что я не должен делать этого. Так и проходили теперь наши будни и выходные, становясь "нормой" жизни, как бы ужасно это ни звучало для чужих ушей. - Нам пора, - выдаю я, заметив, как вокалист рядом клюет носом, стараясь справиться с навалившейся на него усталостью. Из-за двойной жизни тело музыканта не выдерживало нагрузок, и Таканори отключался часов в восемь каждый день, чтобы наверстать отсутствие сна по ночам, и просыпался после двенадцати, когда приходило время другого Руки. И под утро, часов в пять-шесть до десяти, сбрасывая ночную усталость. В общей сумме - семь-восемь часов сна за сутки - довольно неплохо. Об этом я мог не переживать. - Конечно, тогда, до завтра, - улыбается лидер, кивнув мне - причины раннего ухода с репетиций знали все. - Жду завтра к одиннадцати, как всегда. - Прости, лидер-сан, это я виноват, что пришлось переносить встречи на столь позднее время, - снова говорит эту частую фразу Таканори, опустив глаза. - Я не хотел... - Перестань, все нормально, - Рейта легко хлопает ладонью по плечу друга, растягивая губы в ободряющей улыбке. - Зато мы высыпаемся наконец-то, так что это - только плюс. Басист украдкой бросает на меня обеспокоенный взгляд, но я только легко улыбаюсь в ответ - сам я лишен удовольствия долго спать. Четыре-пять часов - теперь моя ежедневная "норма", но я не могу отдать заботу о Матсумото кому-то из наших друзей. Нельзя им знать этого, нельзя подвергать их риску и пугать тем, с чем мне приходится сталкиваться день ото дня. К тому же... Теперь, когда я поглощен извращенной любовью к этому мальчишке, во мне начинает разгораться такая же извращенная ревность по отношению ко всему, что двигается и дышит рядом с моим вокалистом. Не сломаюсь. Не хрустальный. - Всем хорошего вечера, - оборачивается Таканори у дверей, окидывая полным грусти взглядом троих оставшихся тут мужчин. - Простите меня. Я отворачиваюсь, болезненно сведя брови. Эти просьбы о прощении теперь тоже норма. Каждый день по нескольку раз, а утром - ко мне - еще чаще, когда широко распахнутые глаза натыкаются на новые следы на моем теле, которые оставляет на коже другой он и которые так долго и тщательно зацеловывает он настоящий при свете утреннего солнца, погружая меня в удовольствие не сравнимое с любым другим. И ради этого стоит терпеть после вечерние пытки. Звучит страшно... но это так. Это - "норма". Я укладываю спящего мужчину на постель, еще раз оглядев спокойное лицо. Восемь тридцать. До двенадцати еще три с половиной часа. Тихо выдыхаю, ткнувшись лицом в его волосы и закрываю глаза. Хотя бы час сна... А после по будильнику в кармане брюк - пробуждение и дела. Я быстро прибираюсь в квартире, пряча в тумбочке бумаги с работы и ноты, готовлю завтрак на утро, чтобы не беспокоиться об этом завтра, и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок, прекрасно зная - "он" любит, когда мое тело покрыто каплями воды, а волосы не высушены и пахнут шампунем. И если я не встречу "его" таким, будут проблемы. А их нам не надо, верно? Выхожу из душевой, бросив взгляд в зеркало. Вчерашние следы на бедрах уже не такие яркие, а засосы и укусы - ерунда, которая не должна волновать. Натягиваю на ноги легкие черные штаны - из шелка и без замков и пуговиц, чтобы не мучиться с избавлением от них в нужный момент, аккуратно подвожу глаза и покидаю свое небольшое убежище, впиваясь взглядом в дверь спальни. Еще пять минут... Закрываю глаза, чтобы собраться с силами. Я должен ждать дольше. Минут пятнадцать после полночи. За это время "он" тоже успеет подготовиться к встрече. И того - двадцать минут в запасе. Быстро направляюсь на кухню, дрогнувшей рукой плеснув в чашку остывший черный кофе в чайнике кофеварки, поднося кружку к губам. Сигарета, щелчок зажигалки. Затяжка, глубокая. До утра возможности покурить уже не будет. Так что после первой - еще одна, чтобы наглотаться дымом до отказа. Я неотрывно смотрю в окно, допивая противный напиток как всегда поспешно, тушу третью сигарету в пепельнице и еще раз взбиваю пальцами мокрые волосы, замечая расположение стрелок на висящем на стене циферблате. - Пора. Это словно заученная команда. И я почти без эмоций выхожу из кухни и тушу свет, останавливаясь напротив дверей моей спальни. Пальцы смыкаются на дверной ручке и я тут же проворачиваю ее, делая шаг за порог. - Ты опоздал. Поднимаю взгляд на мужчину, вздернувшему бровь при этом жесте, и тут же опускаю взгляд в пол, осторожно прикрывая двери. Одно из наших правил - я не имею право разглядывать своего любовника. Так что научился лишь мельком ловить созданный на ночь образ. А сегодня - все те же высокие сапоги на шнуровке, черная распахнутая рубашка и шорты на манер костюма Урухи - только без чулков, с тяжелым ремнем на бедрах и большой пряжкой. Пальцы затянуты в перчатки, сжимают кожаную ручку стека с резиновой пластинкой на другом конце. Да, теперь в моем доме можно найти и такие вещи - "он" приказал купить. И я купил. Чтобы все это безумие не переросло в насилие и агонию новой ночью. - Прости, Руки-сан. - Так не пойдет. Стук каблуков заставляет сердце подстроиться под монотонный мерный звук. Я задерживаю дыхание, когда прохлада перчаток касается моей груди, скользя черной мягкостью по коже от ключицы до живота. Простое действие, а мое дыхание учащается... Но "он" добился своего. После этого месяца я... - Разве я так учил тебя извиняться? Ладонь поднимается выше, рисуя невесомые линии по груди, и опускается на мою щеку. Большой палец сминает губы, заставляя раскрыть их, и я, уже приученный ко всем этим жестам, наклоняю голову, обводя языком черную лаковую кожу по кругу, сжимая губами фалангу и втягивая в рот, продолжая смотреть вниз. - С каждым разом все лучше и лучше, Юу. Какой хороший мальчик... Усмехается, отнимая руку, и я закрываю глаза, когда на шее смыкается тонкая лента ошейника с цепью на конце, которая натягивается уже в следующую минуту чужой рукой, вынуждая наклониться. - Проси прощения, как положено. Таканори делает шаг назад, и я резко выдыхаю, опускаясь на колени перед ним самостоятельно. Опираюсь ладонями в пол, наткнувшись взглядом на сапоги мужчины, и, уже не видя в том ничего ужасного, нежели раньше, подаюсь еще ниже, касаясь раскрытыми губами щиколотки под блестящей кожей. "Не прикасаться, не смотреть, выполнять указания" - теперь не трудно. Скольжу языком по носку, оставляя влажные дорожки на черном материале, ощущая спиной довольную усмешку. Но на самом деле не трогает. Я заразился... Я тоже стал другим. Уступив место другой личности, только вот без сбоя в мозгу. Потому что даже если передо мной не настоящий Таканори, я все равно хочу его. Ужасно? Наверное. Вот только эта неправильная любовь к моему вокалисту такая сильная, что я и без его приказов готов припасть поцелуями к стройным ногам музыканта, получая с этим действом какое-то мазохистское удовольствие. Легкое похлопывание по щеке резиновой пластинкой стека - одобрение и даже похвала. Совсем не больно, без следов и ожогов. И он продолжает жадно наблюдать за тем, как я покрываю ступню в обуви поцелуями и влагой, не прерывая до тех пор, пока ему не надоедает это действо. - Достаточно. Свое опоздание ты замолил. Еще один хлопок по плечу резиновым наконечником, чтобы я поднял на игрушку взгляд и проследил за ее направлением - цепь тихо звякает при движении, когда я нахожу взглядом кровать. Сегодня что-то новое? Подавать голос запрещено, так что я только поднимаюсь и направляюсь к постели, присаживаясь на ее край. - Сними эту безвкусицу и ложись. На спину. Сие минутное подчинение. Тон его голоса - даже он теперь заводит. Это последствие слепой любви? Или я действительно испорчен донельзя? Брюки отправляются на пол, и я ложусь на матрац, закрывая глаза, чтобы подавить соблазн взглянуть на моего мучителя. Кожаные наручники - привычная вещь. Они обхватывают запястья крепко, сдавливая в своем плену, пристегиваясь к спинке кровати в молчании, вытягивая руки над головой. Вздрагиваю, когда вторая пара схватывает щиколотки, лишая движений и вовсе, замерев цепями на противоположной ажурной раме в ногах, и на глаза опускается черная повязка, заставив запаниковать. Я рвано глотаю воздух, лишенный возможности следить за происходящим. - Тише, все хорошо, - наигранно ласково шепчет знакомый голос, и прикосновение губ к губам такое неожиданное, ранее никогда не позволяемое "им" со мной. Это в первый раз, когда он целует меня, издевательски медленно, кусая губы и сжимая бедра двумя руками в длинных пальцах. И из-за того, что мне была подарена запретная ласка, паника только усиливается. - Руки... - Не убью. Иначе где еще смогу найти такую увлекательную игрушку? - За... зачем это? - Забыл правила? Или напрашиваешься еще и на кляп? Резко мотаю головой, понимая, что если угроза будет выполнена - а она будет выполнена, сомнений нет, - я точно не переживу этой ночи. - Правильно. Так намного лучше. Но вот это тебе все равно пригодится. Кусай. Между зубов протискивается кожаная рукоять стека, и я хватаюсь пальцами за узорчатую спинку кровати, чувствуя, как тело бросает в холодный пот от неизвестности того, что на этот раз обрушится на меня новым испытанием. Пауза и тишина только усугубляют мое положение, заставляя нервно вздрагивать при каждом слабом шорохе в ставшей вдруг такой огромной комнате. Несколько минут пыток неизвестностью просто сводят с ума, заставляя напряженное тело покрыться каплями пота, а дыхание стать шумным, частым и рваным, таким громким сейчас, что я мог бы оглохнуть от собственных попыток не задохнуться... - Как извелся. Дергаю головой в сторону на насмешливый голос. - Да, я здесь. Все еще здесь. Наблюдать за тобой сейчас - тоже своего рода удовольствие, знаешь? В такой ситуации только опытный саб смог бы сохранить самообладание, полностью сосредоточившись лишь на своем возбуждении. Но у нас впереди еще так много нового... ты научишься, Юу. Скрип стула и стук каблуков, а после вновь затишье на пару секунд, и я наконец чувствую, как прогибается матрац под весом второго тела, оседлавшего мои бедра уверенным движением. - Скинешь меня - не встанешь утром с постели. Я замираю на простынях, стараясь уловить и понять чужие действия, вот только... Резкая вспышка боли прогибает все тело невольным, дерганным движением, выпуская наружу тихий вскрик. Зубы впиваются в рукоять, когда эта боль слишком медленно угасает где-то на груди, не отпуская до последнего, и я судорожно глотаю вышедший из легких воздух с шумом, падая на простыни в попытке перевести дыхание. - Не ври, не так уж и больно. Свечи. Раскаленный воск. Я крепче сжимаю пальцами железный узор, ощущая ладонь на своем животе, на которую Матсумото опирается, призывая вжаться в матрац вновь. Остывшая капля у ключицы стягивает кожу, разгоняя тепло вокруг себя, которое проникает в мышцы под приклеившейся к коже коркой. - Вот так, хорошо, - возбужденно шепчет мужчина мне на ухо, едва заметно подрагивая - его заводит вид моих мук, я давно знаю это. Влажный след по выгнутому горлу от ямочки между ключицами до подбородка - кончиком его языка, заставляя перенять настроение моего палача. - Видишь, совсем не страшно. Даже следов не останется. Мышцы расслабляются, потеряв источник боли, и именно в этот миг она возвращается вновь, накрывая жидким жаром сосок - глухой громкий стон из горла с силой ударяется в кожаную рукоять, которую я крепко сжимаю в зубах, стараясь отвернуться от новых ожогов. Чувствительная кожа ноет сильнее, чем в первый раз... Я хрипло тяну кислород в горло, возвращенный уверенной рукой в исходную позицию, и восковые кляксы принимаются покрывать мою грудь почти без остановок, впитываясь в тело резкими вспышками. Цепи на запястьях и щиколотках гремят от невольных резких движений тела, удерживая руки и ноги на месте, и мне остается только извиваться под неровно дышащим вокалистом, восторженно наблюдающим за сладкой агонией пленника. Да, не послышалось - сладкой агонией. Потому что эта длительная боль, остающаяся на коже до тех пор, пока не застынут капли, начинает обращаться в новый вид удовольствия после пары минут издевательств, внедряя в мозг мысли о собственной испорченности. Я выпускаю из хватки рукоять стека, откидывая голову назад при очередном касании горячего воска к телу, позволяя низкому стону разлететься по комнате жаждой к продолжению, и Руки смеется, тихо и хрипло, прервав свое занятие и принявшись поглаживать пальцами неровный слой бывшей свечи на моей груди, поддевая его освобожденными от перчатки ногтями, царапая покрасневшую кожу. - Это было так пошло, Юу... И раз уж ты выплюнул стек, скажи... - Ру... Руки... - Ммм? Я задыхаюсь в своих ощущениях, всхлипнув от касания черных ногтей к залитому воском соску, вновь потревоженному соскабливанием с него жесткой корки. Мышцы сводит от постыдного возбуждения, которое нельзя скрыть от музыканта, ощутившего на своих ягодицах твердость налившейся кровью плоти. - Продолжай... пожалуйста... Снова тихий смех, движение бедер, принявшихся тереться о мой пах, бросая меня в крупную дрожь. И новые обжигающие капли запрещенного удовольствия, ставшие прокладывать себе путь вниз, оставаясь застывшими кляксами на животе и боках. Все это... погружало мозг в плотный туман, лишая способности думать о чем-либо, кроме как о моем прекрасном мучителе, выгибало мою спину навстречу теплу, остающемуся глубоко под кожей, разгоняя кровь в венах, отравляя ее нестерпимым желанием. Я извивался на простынях, поддавшись ощущениям, заполняя комнату громкими развратными звуками, раскрывая губы бездумно, уже не сдерживая буйство голосовых связок. - Как же ты мне нравишься, вся измазанная страстью, Бэтти, - протягивает восхищенно-дрожащий голос в мои губы, когда тяжесть чужого тела перестает прижимать мои бедра к простыням, заменяясь ожогами, все ближе подбирающимися к паху... Я выпускаю наружу вскрик, который ловят накрашенные алым губы, размазав помаду по моим собственным. И жадно отвечаю на контрастный ласковый поцелуй, перерастающий в насилие, собственнически имея мой рот горячим языком. Это вырывает из реальности окончательно, заставив отдать все свое внимание извращенной игре. - Еще чуть-чуть... Ослепительная вспышка. По телу прокатывается тягучая сладость, вызванная сорвавшейся с горячей свечи каплей, что обрушивается на меня нестерпимой эйфорией - пятно воска обжигает жаждущий разрядки орган, замерев на головке, и я прогибаюсь дугой под чужой стон возле уха, достигая пика мгновенно... Мой голос ударяется в стены спальни завершающим эхо, и я падаю на простыни без сил, позволив крупной дрожи схватить меня в свои объятия. Так сильно, что повязка на глазах пропитывается слезами. Это... правда я? - Юу! Как горячо, - улыбаются полные губы в мою шею, и его пальцы срывают черную ткань с моего лица. Я осторожно приоткрываю отвыкшие от света глаза, щурясь от огоньков свечей на тумбочке, находя взглядом сидящего рядом вокалиста. - Ох, какой взгляд... Красивые пальцы смахивают черные слезы с кожи под веками, размазывая тени по вискам. А я могу только рвано дышать, разглядывая лицо своего возлюбленного, сейчас такое живое, искаженное в восторге от новой игры, что кажется, будто вторая личность музыканта на миг покинула его. Глаза щипет от теней, заставляя их слезиться, а стянувший кожу воск почти не причиняет дискомфорта, напоминая о недавнем сумасшествии. - Ру... - Тише, я и так не откажу в награде. Усмехается, поднявшись с кровати, и отставляет свечу, чтобы после вернуться ко мне вновь, прямо на моих глазах избавившись от черных шорт на узких бедрах - медленно и так развратно, что я вновь дергаюсь от возбуждения, не в силах оторвать взгляда от любимого тела - теперь можно, теперь я не нахожусь в немилости жестокого мальчишки. - Давай уберем это. Он соскабливает ногтем красное пятно воска с головки, обхватив пальцами ствол, заставив снова застонать в голос и дернуться в оковах. А после весь мир размывается на грязные пятна, едва мужчина вновь перекидывает ногу через мои бедра и опускается на них одним резким уверенным движением, позволяя погрузиться в узкий плен раздразненного игрой тела... К черту утро. Я могу любить тебя несмотря ни на что, Таканори. Лишь бы только ты оставался рядом. И даже эти ночи, если им суждено повторяться вновь и вновь... - О боже... пожалуйста! Пусть. Rape me, my loveless... пока хватает дыхания и сил. Еще и еще!