Good night, my beloved. Rape me, my loveless

Поздравляю от всего сердца свою любимую и преданную читательницу с Днем Рождения! Анна, будьте счастливы и любимы, никогда не унывайте и всегда смело идите к своей цели несмотря ни на что. Жизнь полна трудностей и проблем, путь каждого человека сложен и тернист, но эта жизнь прекрасна, никогда не забывайте этого. Ведь даже в сложных ситуациях можно найти выход. Любите этот мир, цените своих друзей и знайте, что я всегда с вами. А раз мы вместе, мы преодолеем любые препятствия. Спасибо за все. Всегда Ваш, М.К.Б. Обложка: http://vk.com/matt_berry?w=wall136866371_7727 *** Не могу даже отдохнуть перед трудной ночью. Таканори мирно спит рядом, завернувшись в одеяло и беззаботно посапывая в подушку, измотанный событиями дня и расслабленный парилкой, а у меня нервы натянуты в тугие струны, которые вот-вот порвет секундная стрелка часов на стене, отсчитывающая время до полуночи мучительно медленно. Руки дрожат... Я еще раз пробегаю глазами по измятой от волнения в ладони записке, бросив взгляд на выложенный на столик сотовый, и вновь вздыхаю, забравшись с ногами на плетеное кресло, хватая сигареты. Я правда это сделал? Сглатываю, сжимая пальцами горло. Из-за напряжения не смог даже нормально поужинать. И, вроде, в этом безумстве нет ничего сверхъестественного и невыполнимого, но это все же... Я могу ему доверять? Мы ведь уже одиннадцать лет вместе. Все будет хорошо? Я нервно выдыхаю дым в сторону и от нечего делать тянусь к сотовому, принимаясь перечитывать сообщения в твиттере, надеясь хоть как-то отвлечься. Может, стоит немного выпить? "Ни капли в рот перед ночью. Это кардинально меняет ощущения от процесса", - тут же всплывают в памяти слова Руки, сказанные мне еще в начале прошлого месяца. И угрозы за нарушение этого правила, однажды исполненные в наказание за пару стопок сакэ, мгновенно выбрасывают эти мысли из головы. Не хотелось бы вновь нарываться на неприятности, ведь Ру настоящий спец по пыткам. И где только научился, мерзавец... Но он не лжет - он действительно знает мои пределы и степень выносливости. Пусть первые дни и казались адом, даже тогда я умудрялся кончать в его руках вновь и вновь, хотя не видел в этих пытках ничего привлекательного. Он настолько изучил меня и мои возможности, что теперь может играть с моим телом, как вздумается, будучи уверенным в том, что я буду биться в беспамятстве у его ног, прося о большем... Я не только привык к боли и унижениям, я полюбил это. И пристрастился к этому наркотику, поймав это извращенное удовольствие за хвост. Поняв, что это действительно до дикости приятные ощущения. Чертов садист испортил меня до неузнаваемости... Он приучил меня к своим увлечениям, он выдрессировал меня, как щенка, заставив подчиняться и слушаться. Он сделал из меня покорную блядь, которая умирает в ломке без острых ощущений, которая готова на все, лишь бы получать их вновь и вновь. Принуждая и тут же - раскрывая все прелести и тайны этого опасного занятия. Я шагнул в этот жестокий мир, который оказался таким ярким и необходимым, что уже не могу повернуть назад, в скучную реальность прошлого. Дрессированный, преданный пес у его ног... Я ужасен. Но это слишком приятно, чтобы отказаться. - Ты напряжен. Я вздрагиваю, когда ощущаю его ладони на своих плечах, едва не выронив телефон из пальцев. За своими мыслями и бесцельным пустым просмотром новых сообщений я и не заметил, как стемнело за широким окном, а электронные цифры в углу сенсорного экрана обратились в нули. - Давай я помогу тебе расслабиться, мой похотливый грозный зверек. Я даже задерживаю дыхание, судорожно вскинув взгляд к часам на стене, словно бы они покажут мне другое время, нежели на экране сотового, но, к их чертовой матери, оба механизма были точны, как никогда. - Руки... - Тшш... У нас много дел. Ведь ты уже все приготовил, верно? Отменить нельзя, - шепчут мне на ухо полные губы, когда как узкие ладони ползут ниже, к моей груди, отводя в стороны ворот юкаты и обнажая кожу, чтобы после остановиться на поясе, ловко развязывая широкую ленту. Верно, уже нельзя... Уже все сделано. Я сам же и сделал. Своей рукой... А значит... - Курьер приходил? - Да, - вспоминаю, что едва уложил Таканори спать, в дверь постучал молодой человек с большим пакетом в руках. Оказывается, еще вчера ночью, перед тем, как отдаться накрывшей нас с головой страсти, Руки успел разбудить нашего менеджера, что-то заказать и попросить доставить это следующим вечером сюда, заплатив за хлопоты хорошую сумму. - У дверей. - Смотрел? - Нет. - Хороший мальчик. Разложи сумку. Твердый приказ, и Руки отстраняется, выходя из-за спинки кресла и лениво направившись прочь, чтобы принять душ и привести себя в порядок, по пути захватив ожидающий своего часа фирменный пакет и косметичку. Времени мало. Так что я, бросив очередную недокуренную сигарету в пепельницу, тоже срываюсь с места, вытряхивая содержимое "походной" сумки на стол и пряча ее в тумбочке. Быстро сворачиваю футон и вдруг понимаю, что переоценил себя. Я не готов... Но уже поздно отказываться. Делаю глубокий нервный вдох, складывая мягкие одеяла в шкаф на нижнюю полку, и хватаюсь за собственную косметичку - без этого нельзя. Тени ложатся на подрагивающие веки умелыми быстрыми движениями, волосы небрежно взбиваются пальцами, не расчесанные после парилки и потому кажущиеся завитыми, и я стягиваю с себя юкату, опуская ее на спинку кресла. Минутная передышка, чтобы привести нервы в порядок. Не выходит. Осталось только выполнять приказы и указания, затолкав подальше свое мнение и право голоса - представление должно быть на высоте. Поэтому снова узкие черные брюки на голое тело и остроносые туфли, на которые, оказывается, у моего любовника фетиш - и больше ничего, как он любит. На этом подготовка ко встрече с хозяином завершена, и я прислоняюсь плечом к стене, вновь закуривая в ожидании мучителя, быстрыми затяжками уничтожая сигарету. Украшения сняты, тело еще днем приведено в готовность, лишенное любой растительности, остались только серьги в ушах и паника в бешено бьющемся сердце. Еще немного, и... Шаги в коридоре заставляют быстро затушить сигарету и отодвинуть пепельницу в сторону, и я опускаюсь на колени прежде, чем откроется дверь, впуская в комнату искусно накрашенного мужчину в юкате белого цвета с мертвыми черными ветвями сакуры по широким рукавам и спине... Только вот это великолепие до неприличия укорочено чей-то уверенной рукой, и полы одеяния едва-едва прикрывают ягодицы моего любовника, открывая взгляду... стянутые черными капроновыми чулками стройные ноги, оголяя бледные бедра над ажурной резинкой. Я невольно сглатываю, во все глаза оглядывая жестокого красавца, пальцы которого охвачены перчатками на пол-кисти с того нашего концерта под открытым небом, прячущими казанки, и контраст бледной кожи с черными вещами кажется мне нереальным в этом тусклом свете лампы... - Ты шел так сюда через всю гостиницу? - ошарашено выдыхаю я, заставляя его рассмеяться. - Понравилось? Для тебя старался, извращенец. - Сумасшедший, ты ведь... - Молчать. Глаза в пол. Я тут же опускаю взгляд, понимая, что на этом вчерашние любезности закончены, и передо мной снова надменный властный хозяин, не терпящий пустых разговоров и вольностей своего неизменного саба. Я вижу только, что его ступни не спрятаны какой-либо обувью, позволяя насладиться видом тонких щиколоток с выступающими плавностью косточками, и задерживаю взгляд именно на них, не имея возможности любоваться немного раздвинутыми краями широкого ворота, открывшего ключицы, но запахнутого плотно на талии широким черным поясом. И все мои ощущения смешиваются в тесной клетке ребер, заставляя голову гудеть от переизбытка чувств - от все того же волнения и отчаяния, до сладкого томящего предвкушения новой игры, которая обещала много потрясений под утро. Таканори усмехается, прекрасно зная, что творится со мной сейчас, но нисколько не жалеет своего пленника, неторопливо подходя к столику, у которого я и замер и на котором лежали вытряхнутые из сумки вещи. Он внимательно оглядывает каждую из них, разбирая постыдный арсенал, и наконец останавливается на повязке, поворачиваясь ко мне. Я вздрагиваю, когда черная полоса накрывает глаза, туго затягиваясь на узел позади, вновь ощущая крошки паники в готовом разбиться о ребра сердце, но молчу, лишь приоткрыв губы для дыхания. Мир перестает ощущаться привычным образом. Это заставляет сосредоточиться на звуках и своих ощущениях, так что я стараюсь дышать как можно тише, слыша тихий звон тонкой цепочки рядом с ухом. - Ты умница, Юу, - шепчут родные губы в мое лицо, и я ежусь от прохлады кожаной ленты на шее - ошейник застегивается на прочный замок, а холодная цепь падает на плечо, вынуждая вздрогнуть. Это та самая вещь, которая заставляет возбуждение вернуться в податливое тело, ведь Руки так умело и красиво умеет дергать меня за поводок, заставляя двигаться по его желанию, что мышцы сводит от грубых резких движений... Я никогда не думал, что мне будет так нравиться подчиняться кому-то, что я буду так сильно желать быть управляемым кем-то. И правда, как игрушка. Кровь с шумом проносится по вискам, заглушая мысли, когда я понимаю, что мой палач заходит за спину, упирая ступню между лопаток и властным движением придавливая меня грудью к полу, не позволяя подняться с колен. Щека ощущает жесткое покрытие, но это только цветочки. - Руки, - командует Матсумото, заставляя одним словом завести руки за спину, и следующее, что ощущает покрывшаяся мурашками кожа - жесткое плетение веревки на предплечьях. Я закусываю губу, когда они сводятся вместе, кистью к локтю, и дергаюсь от первого резко затянувшегося узла посередине, давшего продолжение жестокой забаве. Не раз я подвергался подобному испытанию. И прекрасно помню те ощущения, когда впервые был привязан к стулу в своей квартире, не имея возможности шевельнуться. Веревки оставляют следы на коже, натирая ее грубостью плетения и силой натяжения, распространяя жжение по всеми телу. И когда ты двигаешься, оно лишь усиливается, рождая саднящую боль, заставляющую тебя впредь вести себя тихо и покорно... Так он ломал меня в первые дни, приучая к терпению. Так он развлекался, когда я совершал ошибки. Но даже не это нравилось самому Матсумото. Следы. Он приходил в восторг от остающихся на мне узоров после освобождения. От вырисовывающихся красных полос на теле. И я тоже... настолько заразился его увлечениями, что каждый раз, стоя перед зеркалом по утрам, обводил подушечками пальцев алые дорожки, намеренно пробуждая затаившийся в клеточках жар, который всякий раз ронял на колени перед ванной, вырывая стон из охрипшего горла... До такой степени, что вскоре я сам просил его о повторе. И то чувство плена, и та безграничная власть, которую он получал по моей воле - пьянили хлеще крепленого вина. Как и сейчас, когда жесткие концы веревки обвивали собой руки, минуя запястья, которые не выдержат подобных игр, пока не заживут хоть немного, и поднимаясь к плечам, скользя царапающей поверхностью и туго затягиваясь на новые узлы, прижигая и сдавливая мышцы. И руки фиксируются накрепко за спиной тем, что орудие сладкой пытки обхватывает собой мою грудь и живот, сделав последний узел на пояснице... - Ты знаешь, как я люблю тебя таким? - пальцы в черных перчатках проводят подушечками по ягодицам и спускаются ниже, пробравшись между бедрами и сомкнувшись на налившейся кровью плоти сквозь ткань брюк, выпуская наружу возбужденный стон. - Выпрямись. Удар ладонью по темной ткани заднего кармана, и я расставляю колени шире, отрывая грудь от пола. От движений жесткое плетение смещается, впиваясь в кожу и привычно обжигая, срывая дыхание, заставляя кровь закипать в венах. - Ты ведь знаешь, что это? Что-то металлическое прижимается к губам, и я ощупываю ими небольшой предмет, обводя языком холодные края, угадывая еще не используемую Руки игрушку сразу, потому что сам покупал ее полмесяца назад. - Да... - сбивчивым шепотом отвечаю я, облизнув пересохшие губы и потянувшись навстречу присевшему передо мной мужчине. Я не знаю, какие ощущения приносит эта вещица, но, впервые держа ее в руках, хотел испытать. - Будет больно. - Прошу тебя... Тихий смешок, и через пару секунд - укол боли, укусивший темную горошину на груди, сжимая ее между металлическими пластинками. Зажимы... Сцепленные вместе одной цепочкой. Туго и безжалостно, вырывая судорожный вздох из горла, а после - стон, когда и второй сосок подвергается давлению металла. Перед глазами расплываются разноцветные круги, когда кончик языка Таканори облизывает сдавленную чувствительную кожу, и я едва не падаю на пол от разливающегося ноющего жара вокруг зажимов, прогибаясь всем телом вперед, вновь заставляя веревку натянуться... Окруженный со всех сторон острыми краями плена, начинаю подрагивать под легкими почти ласковыми поцелуями в шею, медленно покрывающими каждый сантиметр кожи, даря ложную надежду на мягкость партнера. Ведь после этого замок на брюках с шумом расстегивается, избавляя от давления ткани, но лишь для того, чтобы Руки, на несколько минут лишая кисть перчатки, пробрался под темный материал ладонью. Я утыкаюсь лицом в его плечо, в которое ударяется мой протяжный стон - тонкие пальцы по-хозяйски проникают в мое тело, царапнув ногтями снаружи, и толкаются резким движением еще глубже, вынудив податься вперед. Таканори растягивает меня медленно, двигая рукой наигранно-лениво несколько долгих, мучительных минут, а потом, отнимая от себя за волосы мою голову и накрывая ладонью мои губы, усмехается в ухо, оставляя в покое лишь на мгновение, и... - Он здесь. Я дергаюсь всем телом, когда одновременно с этой тихой фразой в него резким толчком погружается овальный предмет, прошибая нервы вибрацией, и кричу в крепко сжавшую мое лицо ладонь, теряя равновесие и падая на спину, выгнувшись дугой на жестоком полу, забившись под пристальным взглядом... Но этот взгляд не принадлежит Матсумото. - Проходи и садись. Но тебе можно только смотреть. Чувство стыда накрывает с головой, и я отворачиваю лицо к окну, заходясь громкими стонами от вибраций внутри меня, безжалостно обрушившихся на умело найденную чужой рукой точку удовольствия. Щеки заливает краской, дыхание перехватывает, но я не могу ничего поделать с собой, извиваясь на темном покрытии от завладевшего мной целиком и полностью возбуждения, позволяя веревкам стирать кожу и дергать мышцы, упираясь каблуками туфель в пол, бесцельно бороздя его подошвой... - Поверни голову, Юу. Этот приказ, которого нельзя ослушаться... Я всхлипываю, чувствуя себя дорогим аттракционом, призванным разжечь огонь в чужом теле, слыша заторможенные шаги третьего мужчины, который, онемев от шока, хватается пальцами за подлокотники плетеного кресла - слышно по скрипу - и опускается в него, продолжая оглядывать жадным, терзающим меня взглядом представшую перед ним картину. Двойное внимание ко мне выплескивает наружу все ранее скрытые эмоции, оголяя чувства. Две пары глаз, казалось, режут меня на части своим голодом, но... Я с шумом глотаю воздух в легкие, вдруг понимая, что это не забирает, а усиливает в несколько раз ставшее мучить меня возбуждение, нахально выглядывающее из-за ткани расстегнутых брюк. - Юу? - П...пожа...луйста... - Умница. Таканори касается ступней моей шеи, медленно обведя пальцами сквозь капроновую ткань кадык и принявшись спускаться по гнущемуся телу вниз. Легко давит на ключицы, обводит линии веревок, разогнавших красноту по обе стороны от себя по коже, а после цепляет и несильно дергает цепочку зажимов на себя... Сквозь стоны вновь пробирается низкий развратный вскрик удовольствия от этого действа, пустившего пульсирующую боль по груди, и я широко раскрываю губы, боясь задохнуться в эмоциях, когда ступня любовника минует лаской напрягшиеся до предела мышцы на животе и накрывает твердую плоть, ощутимо надавливая на ствол носком и принимаясь неторопливо тереться о нежную кожу, лишая рассудка окончательно. Под мои хрипы и буйство голосовых связок я слышу посторонний тихий стон в ладонь, наверняка долго сдерживаемый наблюдателем, обжигаясь прямым взглядом, пожирающим меня на расстоянии, и почему-то это лишь подливает масла в огонь, едва не завершив пытку оглушительной разрядкой... но Руки знает не только мои возможности, но и границы моего терпения, вовремя останавливаясь. И я понимаю, что игра не закончится так скоро. - Терпеть. Хочется разрыдаться от продолжительности сцены. И работающая во мне игрушка облегчения не приносит... я замечаю чужой жар возле себя, толкнувшись бедрами навстречу, когда понимаю, что мой жестокий любовник садится между моих расставленных ног, склоняясь ниже и принимаясь осыпать поцелуями рвано вздымающуюся грудь. И из-за контраста ласки и боли, никуда не девшейся из-за жестких веревок на руках и торсе, я проваливаюсь в темноту греха, позволяя делать с собой все, что он только пожелает. Но мой персональный совратитель только целует и вылизывает горящую кожу, с пронзающей нервы нежностью накрывая лаской шею, плечи, живот, слизывая горькие капли пота с поврежденного полотна, оглаживая ладонями бедра и ягодицы, не прикасаясь к требующим его бесценного внимания местам покрытого влагой тела. - Ру... - слишком жалобно звенит в ушах, и глаза щиплет от стершихся с век теней. Не могу больше... - Сейчас, сладкий. Я не знаю, как вообще пережил это. Ведь сорванный с соска зажим позволяет крови резко хлынуть в онемевшую горошину раскаленным железом, срывая мои связки застрявшем в стенах эхом... Голова кругом, сокращающиеся мышцы тянет судорогой. Дыхания не хватает, легкие горят. В горле пересохло... - Прошу тебя! Чужой голос тихо бросает грубое ругательство в нашу сторону, и Руки смеется, наконец оседлав свою измученную жертву, упираясь руками в грудь. То облегчение, что я испытал, погружаясь в узкое горячее тело, никто не поймет. Это нельзя передать словами. Это вырывает весь воздух из легких, пережимает горло властной рукой, наполняет восторгом каждую клеточку, награждая за все перенесенные муки. Ты просто отключаешься, отдавая управление собой кому-то другому, кто так несдержанно и яро двигается навстречу мужчине, насаживающемуся на доведенный до предела орган, сжимая его изнутри так крепко, вновь и вновь, все глубже, сильнее и быстрее, пока темп движений не становится диким, выкачивая остатки сил... И два голоса звучат в унисон движениям, заполняя комнату истиной чистой похотью, будоражащей воображение, не сдерживая себя даже ради того, чтобы сохранить репутацию и не натолкнуться на осуждающие взгляды соседей завтра днем. И железный поводок, намотанный на руку и пристегнутый к черному ошейнику, натягивается привычным движением снова, заставляя оторваться от пола и сесть, чтобы мягкие губы напротив жадно накрыли хватающий воздух рот, увлекая в сумасшедший поцелуй, и... Все заканчивается, когда его рука избавляет меня от второго зажима, бросая в полубессознательное состояние забившееся в эйфории тело, рухнувшее на пол тряпичной изорванной куклой. Я еще жив?.. Голова совсем пустая и тяжелая. Ожоги дергают учащенным пульсом пораненную кожу. Колени дрожат. Я словно был выброшен из реальности, потерявшись в пространстве. Тяжесть на груди. Матсумото? Рваными вздохами пытающийся придти в себя. И я рад, что даже в таком состоянии он не забывает избавить меня от вибрирующей игрушки, отбросив ее в сторону включенной. И через несколько долгих минут я могу улыбнуться так же довольно, как вчера улыбался Таканори, лежа рядом со мной, и повернуть голову к нашему гостю, оскалив зубы в каком-то насмешливом победном жесте. - Извращенец. - Я?! Таканори смеется, стягивая повязку с моих глаз, и я прыскаю смехом, когда нахожу сбоку от нас трясущегося Уруху, ошарашенно оглядывающего любителей острых ощущений на полу. - Широяма, ублюдок! "Приезжай после полуночи, мне очень нужно поговорить с тобой, не шуми"... - гневно шипит гитарист, впиваясь пальцами в подлокотники кресла, залившись румянцем стыда и возбуждения. Он на взводе, но этот похотливый взгляд под густо накрашенными веками... - Гребанные больные извращенцы! Да чтоб я еще хоть раз повелся... - Но тебе же понравилось, - лениво тянет Матсумото, пока я умираю со смеху на полу, не в силах забыть выражение лица друга. - Потому что я гей! А был бы тут Акира, вас бы давно по стенке размазало не художественной росписью! - Можешь не оправдываться, все и так понятно. Вуайерист несчастный. - Суки, - выдает мужчина, нервно дернув головой. - Где тут чертов душ?! - Как, ты не поделишься эмоциями? - Где?! - По коридору, до конца и направо. Эй, возвращайся, Кою! - Уроды, - шипит рванувший прочь из номера музыкант, не забыв показать обоим средний палец перед уходом. А у меня слезы текут по лицу и живот сводит от смеха, из-за чего чертовы веревки только сильнее вгрызаются в кожу. - Я же говорил, что тебе понравится. - Если ты насчет ощущений во время сессии, - хриплю я севшим голосом, закрыв глаза. - Черт... это было очень волнующе. Но мы больше не будем травмировать нежную психику Урухи. - Я и не настаивал. Но согласись, - поднимает меня мужчина, помогая сесть и принявшись развязывать узлы на руках и груди. - Приправа в этом блюде была острой, но приятной. - Хорошо... я признаю себя законченным извращенцем, которому понравилось заниматься сексом в присутствии постороннего человека. Ты счастлив? - До безумия. Но Такашима не посторонний, - усмехается Таканори, откладывая в сторону жесткие веревки, и я с тихим стоном откидываю голову назад, когда он принимается разгонять кровь по затекшим рукам пальцами, массируя деревянные мышцы. - Он наш друг, которому мы можем доверить наши самые извращенные тайны. - А, по-моему, он прибьет нас сразу же, как вернется из душа. - Но ведь он не ушел, - тихо смеется вокалист, покусывая меня за мочку. - Когда вошел в номер и увидел нас. Он остался. - Да потому что он еще больший извращенец, чем мы, - ставлю неоспоримый диагноз, прикрыв глаза. - Это же Кою. Теплая ладонь ложится на щеку, заставляя вновь повернуться к бессовестному развратнику за моей спиной. - Ты умница, Юу. Я не сомневался в тебе. И этот его взгляд, прямо направленный в мои глаза, заставляет сердце дрогнуть от щемящей боли, непонятно откуда вдруг взявшейся и почему. - Рук... - Я люблю тебя. Я забыл, как дышать. Я забыл, как говорить. Все смешалось и перевернулось с ног на голову, парализуя все тело. Я распахиваю глаза, застыв на месте, не веря ушам. - Что?.. - Ты окончательно доверился мне, так что теперь я могу это сказать. Я люблю тебя. Поэтому, ты мой. Я сделал тебя своим поэтому... Чтобы ты не смог уйти, зная, что никто, кроме меня, не сможет дать тебе того, что даю я. Только я. Он подается ближе, едва касаясь губами моих приоткрытых в потрясении губ, продолжая уже шепотом, не отрывая от меня темных выразительных глаз. - И никто другой уже не сможет забрать тебя у меня, ведь вернуться к прежней жизни нет возможности. Я испортил тебя, чтобы окружающие тебя люди потеряли лица, я испортил тебя, чтобы это стало помехой для иной связи. Я сломал твою гордость, потому что знаю, что ты ни за что не опустишься на колени перед кем-то еще, кроме меня, а это значит... никто не сможет удовлетворить тебя теперь. Окунуть в твою зависимость и излечить от ломки. Я сломал тебя для себя, Юу. Ты - мой. Я раскрываю губы, но не знаю, что сказать. И Матсумото только улыбается мне, накрывая мой рот чувственным глубоким поцелуем. И мне кажется, что я готов. Готов умереть в его руках. Прямо сейчас. Без сожалений. Я... не игрушка. Это же правда, Руки? Вот только... кто именно из них двоих сказал мне эти слова? И если днем я не нужен ему, что же теперь мне делать? Ведь я действительно уже не смогу уйти... Кажется, теперь я не хочу, чтобы он выздоравливал.