1
11 февраля 2012 г., 18:26
Неизвестность – одна из самых страшных вещей в этом мире, как известно. Противное, ноющее чувство, свербящее где-то внутри, отдающееся в грудине томным, невыносимым отчаянием и сомнением. Больно, невыносимо больно сомневаться в взаимности чувств.
Если бы Такаши раньше сказали, что тот без памяти влюбится, да еще и в парня, он бы без сомнения ударил бы наглеца, посмевшего заявить такое.
Вчерашний ученик выпускного класса причислял себя к числу реалистов, глядящих на мир без «розовых очков». Парень отрицал общепризнанное понятие слова «любовь», отождествляя его с вечностью и о том, что способен любить сам, даже не задумывался.
- Такаши… - уже в который раз звала улыбчивая женщина, заправляя темную, выбившуюся прядь волос за ухо, - Отчего грустный такой?
От чуткого взгляда матери невозможно ничего скрыть. Нежные руки ласково касаются рыжих прядей, вытравленных краской против ее воли, убирая слишком длинную челку за ухо.
- Мам, все хорошо, - как всегда, немного нахмурившись, отвечает совсем уже взрослый сын. Нет, совсем неразумное дитя, совершенно не смыслящее в жизни, вчерашний выпускник школы, гордо держащий в руке аттестат, смысл жизни матери, уставшей от приятных повседневных забот.
Для мамы – всегда неразумный малыш, только-только твердо вставший на ноги.
Умиротворенное молчание, воцарившееся на кухне, изредка нарушаемое лишь редким шумом с глухой улочки, на которой стоял их дом, дополняло картину. Тишина. Но не та звенящая в ушах, без ножа режущая слух тишина, от которой можно сойти с ума, а мягкая, дающая это не сравнимое ни с чем чувство защищенности.
Щемящая душу тоска и руки женщины, готовой отдать жизнь за него. Такие моменты особенно напоминали о совсем недавно минувшем детстве, о разбитых коленках, первых неудачах, первой любви. Сердце больно кольнуло иголкой от одного только воспоминания об этом светлом и нежном чувстве, поселившемся в юном сердце. Тоска разрывала на части молодое сердце.
- Мама… - тихо прошептал одними губами сын, - мам…
- Что, милый? – женщина легко улыбнулась, так, что не осталось сомнения: она все простит и обязательно поймет, - Говори.
- Я люблю его.
Мгновение – и ту самую воцарившуюся в маленькой кухоньке тишину разрезал ее крик. Резкий, совсем не вяжущийся с мягкими чертами этой бесконечно доброй и безумно любящей женщины. Руки ее безвольно упали с плеч застывшего на месте парня. Казалось, он разучился дышать. И не только дышать. Видеть, слышать, чувствовать. Перед глазами, казалось бы, навсегда застыла эта картина, которую он никогда не сможет забыть.
Три слова, так неосторожно произнесенные парнем, вовсе не для того, чтобы сделать близкому человеку больно, слыли негласным табу в семье.
Парень уже успел бесчисленное количество раз пожалеть о том, что вообще открыл рот в этот злополучный момент.
- Мама… - отойдя от первого шока, прошептал парень, испуганно глядя на мать, - Ма…
Мальчишка мысленно вернулся в тот злополучный день, когда мама точно так же кричала от переполняющей ее боли, в тот самый день, когда Такаши в последний раз видел отца.
«Айя, пойми, я люблю его» - эти слова еще долгое время эхом звенели в ушах ребенка, невольно ставшего свидетелем разговора родителей.
Мальчик так и остался стоять у двери, не осмеливаясь отворить дверь, и дал себе по-детски наивное обещание никогда больше не делать маме больно.
То самое обещание, которое разбилось вырвавшимся из груди признанием, навсегда перечеркивающим былое, вскрывая в сердце старую рану, еще и посыпая белыми хрусталиками соли поверх.
- Такаши… - по щекам госпожи Сакамото потекли слезы, расчерчивая солеными дорожками бледную кожу, поднимая на бушующую поверхность океана боли, былые воспоминания, - Нет…
Самому же Такаши сейчас хотелось только одного: исчезнуть, чтобы мать и не помнила, что когда-то родила такого сына, способного причинить столько боли.
Парень опустился рядом с ней на колени, аккуратно, касаясь ее руки, словно та состояла не из плоти вовсе, а из тончайших нитей шелка, искусно переплетенных между собой умелыми руками мастеров, боясь разрушить хрупкое переплетение.
Он касался кожи тех самых рук, которые столько раз утешали, успокаивали, как и сегодня, парой минут раньше. Если бы он так беспощадно не испортил бы все. Если бы не причинил ей такую нестерпимую боль своими словами. Если бы…
Сейчас, как никогда, юному Сакамото хотелось повернуть время вспять. Отмотать в обратном порядке всего на пару минут назад, чтобы не сказать тех слов, стерпеть тот мимолетный порыв, порушивший все.
Осмелев, будто бы решившись на еще одно прикосновение, сын еще раз коснулся длинными, музыкальными, как часто говорили, пальцами ее руки. Почти невесомо, будто бы пытаясь загладить свою огромную вину, никак не ожидая того, что мать отдернет от него руку, как от огня, оставляющего ноющий след ожога на коже.
К горлу подступал огромный давящий ком, грозившийся вырваться несдержанным рыданием наружу. Как в детстве. В груди все горело адовым пламенем от боли причиненной близкому человеку. Будто бы от ее сердца тянулась ниточка, по которой передавалась боль, растущая в геометрической прогрессии к его, юному, судорожно сжимающемуся сердцу внутри.
Не в силах больше терпеть, парень поднялся на ноги и бросился бежать прочь, растягивая эту ниточку, соединяющую их сердца, надеясь на ее предел и то, что с расстоянием боль утихнет. Прочь, сбивая с ног, застывшего в дверях, совсем как он столько лет назад, младшего брата, оставляя за собой лишь легкое дуновение ветра, шлейфом тянущееся за ним, медленно утихающее и опускающее на пол последние его следы в этом доме.
Остается бежать. Неизвестно куда, не разбирая дороги, мимо пустыря, на котором совсем недавно ощущал бесконечное счастье, нежно касался чужих губ, вдыхая колышущий траву ветер, смешанный с породнившимся запахом. Бежать, не разбирая дороги сквозь пелену слез, искажающую реальность, застилающую глаза, сердце, стекающими морскими каплями на ворот клетчатой рубашки, пропитавшейся городской пылью и болью.
- Акира… - тихо прошептал Такаши в трубку, спустя невыносимое ожидание гудков, - Забери меня…
