Момент силы

В подернутой легкой рябью воде отражалось голубое небо. Запахи чабреца, сосны и кедра сливались в многогранный аромат прибрежной тайги, ставший за эти десять дней уже почти привычным. Кругом гомонили чайки, но даже их резкие крики странным образом не нарушали ощущения тишины и покоя. Умиротворение словно бы висело в воздухе, казалось почти осязаемым. В голову лезли глупые мысли: как здорово было бы зачерпнуть этот покой рукой, а лучше, надежнее, — собрать аспиратором, запереть в стеклянной пробирке и увезти с собой в лабораторию. Разобрать по атомам, найти формулу лучшего в мире лекарства. Уезжать не хотелось. Страшно было даже представить, что уже завтра он вновь окажется в своем домике в «Фермион-лаб». В тех самых стенах, где был заперт после несправедливого обвинения, куда дважды возвращался после пережитого кошмара. К тому же придется как-то объяснять коллегам, почему он исчез без предупреждения. Лисовский говорил, что ему официально оформили отпуск, но Лешка понимал, что и у Дэвида, и у остальных будет море вопросов. Вопросов, на которые он не сможет ответить. Все это — объяснения, разговоры — было лишним. Слишком сложным и муторным, отвлекающим от по-настоящему важных дел. Ему бы думать сейчас о работе, а не о том, как тяжко будет снова оказаться парией среди коллег. Лешка больше не чувствовал в себе потребности замыкаться, напротив, легкое, ни к чему не обязывающее общение было ему необходимо, чтобы вновь почувствовать себя цельным, живым. Но насколько он понимал ситуацию, как раз легко по возвращении и не будет. Ну да ничего, как-нибудь справится. Если плата за возможность вернуться к исследованиям — вынужденное одиночество, то он готов ее заплатить. Как же он соскучился по работе! По привычному миру строгих формул, красивых идей и дерзких гипотез. По стройным математическим моделям и рутинным экспериментам. По монотонному каждодневному труду, без которого не бывает ни крупных, ни малых открытий. Перед тем, как уехать домой, Лешка целый месяц разрывался между двумя лабораториями. Активно читал статьи как по родной кристаллографии белков, так и по промышленной экологии. Изучал современные методы очистки загрязненных почв и вод, причем особое внимание уделял микробиологическому подходу. Тогда он еще не понимал, в каком направлении его подталкивает научная интуиция, но как губка впитывал материал о взаимодействии генно-модифицированных растений с микроорганизмами в почве, об их влиянии на образование гумуса. Уже здесь, на Байкале, обдумывая прочитанное, Лешка вынужден был признать, что для полноценной работы в данном направлении ему не хватает знаний по биохимии и молекулярной биологии. Но почему бы не попробовать применить кристаллографию белков в экологии, как это делается в медицине? За последние десять лет метод драг-дизайна позволил создать уникальные лекарства для людей. Так что Лешка искренне верил, что и в создании лекарств для природы будущее за генной инженерией. Жаль, что в Челябинском университете, в аспирантуру которого он собирается поступать, нет кафедры биохимии. Зато он обязательно походит на спецкурсы к микробиологам и биоэкологам. Этой ночью Лешка принял важное решение. Имея доступ к пробам почв в Карабаше, было бы настоящим преступлением не заняться экологией всерьез. И его подход биофизика может тут весьма пригодиться. Писать диссертацию на стыке четырех наук: физики, химии, биологии и экологии будет сложно, но интересно. Он уже даже примерно представлял, чем именно займется. Осталось только найти толковых руководителей, заинтересованных в междисциплинарной работе, да убедиться, что со стороны «Фермион-лаб» с их глупой секретностью не возникнет препятствий. Но об этом, пожалуй, он сможет поговорить с Лисовским. Да уж, с Лисовским! Наверное, в этом было что-то близкое к шизофрении, но в последние дни Лешке стало казаться, что весь мир схлопнулся до Баргузинского залива и окрестностей. Что нет ни прошлого, ни будущего, а есть только здесь и сейчас. Момент без контекста и без развития, как сценка в сувенирном стеклянном шарике. Такой шар он привез для мамы из Франции, но так и не успел ей подарить: она умерла всего через несколько месяцев после его возвращения из Бордо. И он тогда подолгу бездумно смотрел, как крошечные фигурки на фоне собора Парижской Богоматери гуляют по набережной Сены, а бесконечный снег падает им под ноги и на плечи. Он представлял, как обрадовалась бы мама этой простой, но красивой игрушке. Как напевала бы звучавшую на каждом углу «Белль» и мечтала бы вместе с ним поехать в Париж. Мама никогда не была за границей, но верила, что однажды они с Лешкой пройдутся по туристическим местам Лондона, Рима, Парижа, и шутила, чтобы он, ученый сухарь, не смел портить ей романтику долгожданных прогулок. В этом странном ограниченном моментом мирке люди тоже казались совсем не теми, кем были. И Лисовский производил впечатление не бездушного дельца, типичного капиталиста без совести и морали, а интересного, знающего собеседника. Как те аспиранты и молодые преподаватели, с которыми Лешка гулял, отдыхая в «Буревестнике». С ним можно было поговорить о физике и биологии, истории и культуре. Лисовский рассказывал бурятские легенды о местных достопримечательностях и вел себя… пугающе нормально. Пугающе — потому что Лешка все же отдавал себе отчет, с кем имеет дело. И вечерами, лежа в кровати после очередного насыщенного впечатлениями дня, ругал себя последними словами за то, как легко общается с этим монстром. С одним из тех, кого презирал с детства. Кто разграбил великую страну, захватил ее заводы и недра. С тем, кто, следуя сиюминутному порыву, способен напасть, унизить и изнасиловать. Походя, не задумываясь, растоптать. Попросту говоря — с настоящим преступником. Но эти ночные мысли были разрушительны и контрпродуктивны. Еще на «Тропе испытаний» Лешка решил, что если общение с Лисовским поможет ему восстановиться, стать таким, как прежде, до встречи с ним, то он готов принимать этот яд в малых дозах. Тем более что эта терапия продлится недолго: закончится отдых и каждый из них вернется в свою жизнь, чтобы больше никогда не встречаться. И все же… все же ему казалось, что общением с ним он марает себя, оскверняет куда хуже, чем сделал это Лисовский. Но ночь уходила, забирая с собой мучительные мысли. А день приносил новые поездки, новые красивые места. За интересными разговорами и шутками слишком легко получалось забыть, кем был Лисовский в том, внешнем мире. Но это и к лучшему. Лешка чувствовал, что с каждым днем, едва ли не с каждым часом его отпускает то напряжение, что весь последний месяц туманило сознание. И вот он уже снова готов ясно мыслить, генерировать свежие идеи. С плато Святого носа вертолет отнес их не домой, а на горячие источники. И Лешка с удовольствием омыл гудящие ноги целебной водой. Ее состав был идеален для лечения болезней опорно-двигательного аппарата, но и простую усталость она смыла на раз. Вчера неугомонный Лисовский повез его к Сувинским столбам, где скалы причудливым образом складывались в подобие готических замков и храмов с их башенками и колокольнями. К счастью, на вершину сопки можно было заехать на машине, не утруждая стертых накануне ног. Хотя, пожалуй, ради такого вида Лешка готов был прошагать весь путь пешком. Сверху получилось рассмотреть Баргузинскую долину, прочувствовать мощь гор и силу рек, красоту целой россыпи больших и малых озер. И снова Денис готовил обед, а Игорь собирал травки для ароматного чая. Потом они поехали к Бык-камню, одному из бурятских священных мест, погуляли по Ининскому саду камней. А сегодня с утра вновь поднялись на борт «Агдистиды». В компании говорливого егеря высадились на каменистом пляже Тонкого острова, где в мае-июне можно встретить до двух тысяч нерп. Но и сейчас, на рубеже июля и августа, прибрежные камни и воды были усыпаны байкальскими тюленями. Они принимали солнечные ванны и кувыркались в воде, красовались черными и серебристыми шкурками. Слышалось громкое фырканье и похрюкивание, всплески волн, шлепанье ласт. Лешка терпеть не мог зоопарки и дельфинарии, все эти тесные вольеры и клетки, в которых в угоду любопытным зевакам содержат животных. Но здесь, на природе, зрелище резвящихся нерп завораживало, вызывало совершенно не свойственное ему умиление. На них хотелось смотреть и смотреть, купаться в исходящем от них ощущении свободы, неги и беззаботности. На Большом Ушканьем острове они побродили по мраморному пляжу. Здесь береговая линия была буквально выложена валунами розового мрамора разных оттенков и яркости. Лешка то и дело поднимал с земли гладкие прохладные камешки, сжимал в кулаке, чувствуя, как они постепенно согреваются в ладони. И так хотелось забрать хоть один на память. Но Лешка понимал: нельзя, заповедник. Если каждый турист возьмет с собой камешек, тут вскоре ничего не останется. Компания Лисовского, Дениса и Игоря для прогулок оказалась неожиданно… приемлемой, если не сказать приятной. Они проявляли удивительный такт при общении с природой. Не лезли к нерпам, как иные туристы в погоне за фотографиями, рвали растения не иначе, как только пару листиков для еды. Да… говорят, что первое впечатление о человеке обманчиво. Но Лешка теперь понимал, что и общение на отдыхе может ввести в заблуждение. Вызвать симпатию к тем, от кого лучше бы держаться на расстоянии. Те же Денис и Игорь — отнюдь не невинные агнцы. И какими бы милыми и приятными ни казались, не стоит забывать, что они люди совершенно иного круга. Не ученые-созидатели, а как раз наоборот, силовики-разрушители. Поэтому, как бы ни было ему грустно прощаться с Байкалом, хорошо, что уже завтра он вернется в «Фермион-лаб». И пусть ему придется объясняться и как-то оправдываться, но там он наконец снова окажется на правильном месте. Среди своих. Осталось только решить вопрос с аспирантурой и будущими публикациями, получить разрешение на полноценную работу с материалом из Карабаша. И тогда можно будет перевернуть все страницы своей жизни, связанные с Лисовским. Выдрать их из памяти и двигаться дальше. Пожалуй, теперь он был к этому готов. Пережитое насилие больше не властно над ним. Ну… по крайней мере Лешка надеялся, что там, в большом внешнем мире, хуже того, непосредственно на месте событий, кошмары к нему не вернутся. Окружающую тишину разорвала трель будильника, и Лешка с огромным удивлением обнаружил, что до ужина осталось всего десять минут. Как быстро все-таки летит время! Ему казалось, он всего пару минут простоял у причала, прощаясь с Байкалом, а нет, прошло уже полчаса. Он бросил последний взгляд на озерную гладь и темнеющий вдали силуэт полуострова Святой Нос, развернулся и быстрым шагом направился к дому. И даже успел прийти в столовую первым. Божественно пахло рыбой и овощами, свежей выпечкой, кедровыми орешками и медом. В животе громко заурчало, и Лешка вспомнил, что последний раз ел еще на «Агдистиде», часов шесть назад. Он подошел к своему месту и замер в нерешительности. Предыдущие два вечера к ним с Лисовским за столом присоединялись Денис и Игорь, но сейчас было накрыто всего два прибора. И как бы ни уговаривал себя Лешка, что привык к компании Лисовского, а перспектива остаться с ним наедине откровенно нервировала. Сразу возникали вопросы: к чему это, что еще тот задумал? — О, вы уже тут? Вот что мне в вас нравится, так это пунктуальность, — раздался сзади раздражающе-бодрый голос Лисовского. Он прошел к столу, снял крышки с блюд и, не дожидаясь пока Лешка сядет, положил рыбу сразу на две тарелки. — Вот, попробуйте, омуль в кедровых орешках, вам должно понравиться. Что будете пить? Морс, вино, что-нибудь покрепче? Это был первый раз с момента их встречи в Москве, когда Лисовский предложил ему алкоголь, и Лешка поспешно согласился на морс. Не то чтобы он был убежденным трезвенником, на праздник в приятной компании он мог с удовольствием выпить бокал вина или рюмку своего любимого сладкого черри-бренди, но не с Лисовским же! Да и кто пьет без повода?! Омуль был восхитительным, впрочем, как и все, что готовил здешний повар. Они с Лисовским оба сосредоточились на еде, и в столовой на какое-то время установилось молчание. — Что ж. Вот и заканчивается ваш отпуск. Надеюсь, вам тут понравилось, — последнее прозвучало столь категорично, что становилось понятно: вариант «не понравилось» не рассматривается в принципе. — Через час я улетаю, так что пора вам дать ответ на мой вопрос. — Что? Какой вопрос? — удивился Лешка. Новость об отъезде Лисовского была внезапной, днем он ничего подобного не говорил. И хотя перспектива наконец-то избавиться от его общества, несомненно, обрадовала, но не так сильно, как была бы должна. Нужно же еще улучить момент и спросить о возможности писать диссертацию, используя материалы из Карабаша. Как бы в спешке и суете все не испортить. — А у вас есть варианты? — хмыкнул Лисовский. Было очевидно, что непонимание Лешки его весьма позабавило. — В том-то и дело, что нет! — Лешка нахмурился, пытаясь вспомнить, задавал ли Лисовский в последнее время какие-нибудь вопросы. По всему выходило, что нет. И эта его манера говорить загадками раздражала неимоверно. — То есть над ответом вы даже не думали. Знаете, — Лисовский сделал паузу, внимательно разглядывая Лешку, и под этим взглядом вдруг сделалось неуютно. Но это и к лучшему! А то в последние дни Лешка что-то уж слишком расслабился, забыл, с кем имеет дело. — Если бы речь шла о ком-то другом, я бы решил, что вы так глупо набиваете себе цену. Но в вашем случае… — Я правда не понимаю, о чем вы. — Ну конечно. Помните наш с вами московский разговор? — Д-да. И что? — Лешка почувствовал, как начинают пылать лицо, шея и уши. Настроение резко испортилось. Это же надо было такой замечательный день отравить напоминанием о той встрече и обо всем, что к ней привело! — Значит, возможно, вы помните, и о чем мы договаривались? — Что по возвращении из отпуска я смогу вернуться к работе. — Ледяной озноб пробежал вдоль позвоночника. Представилось, как сейчас Лисовский скажет, что это была жестокая шутка, что на самом деле никто и не думал вновь допускать его в лабораторию. — А что? Что-то не так? — Это вы мне скажите. За время отпуска вы должны были подумать о компенсации. Итак, чего вы хотите? От самых очевидных вариантов вы в прошлый раз, помнится, отказались. Тон Лисовского сделался деловым и сухим, и весь он преобразился. Перед Лешкой вновь сидел не вполне сносный товарищ по прогулкам, а пришелец из чуждого мира власти и денег. Лешке почудилось, будто он расслышал звон, с которым разбился его воображаемый шарик. Вот и все. Отпуск, и правда, закончился. А вместе с ним — и возникшие было иллюзии. Снова сделалось тошно и страшно, и Лешка отчетливо понял: по возвращении в «Фермион-лаб» ему придется даже сложнее, чем он опасался. — Ничего я не хочу, просто оставьте меня в покое! — резче, чем собирался, ответил он. — Алексей Викторович, — Лисовский тяжело вздохнул, вновь на глазах смягчаясь. Но Лешка больше не обманывался этой метаморфозой. Ему было неприятно, пусто и грустно. Хотелось как можно скорее закончить этот тягостный разговор, навсегда попрощаться с Лисовским и… нет, даже не отправиться вновь на причал, а лечь спать. Чтобы утром, проснувшись, вернуться в свою нормальную жизнь. — Давайте начистоту. Я искренне желаю вам добра и хочу помочь. Ну хорошо, не нравится вам слово «компенсация», пусть будет подарок от благожелателя. Так что? Чего вы хотите от жизни? Кем видите себя, допустим, через пять лет? Лешка едва удержался от возмущенного фырканья. Этот вопрос «Кем вы себя видите через пять лет?» ему постоянно задавали прошлым летом на собеседованиях, на которые его отправляла Наташа. Тогда он не представлял, что отвечать. Он не собирался оставаться на «правильной» и «цивильной» работе дольше необходимого и при первом же удобном случае уволился бы, чтобы поступить в аспирантуру. Другое дело, что такого случая могло бы и не представиться. Все-таки ему повезло, что тогда его никуда не приняли! А то бы он целый год прозябал в каком-нибудь офисе. Никогда не сошелся бы близко с Сергеем Николаевичем, не познакомился бы с Иваном Петровичем, не получил бы приглашение приехать в «Фермион-лаб»… так, стоп, а вот это даже было б и к лучшему. Но на этот раз Лешка знал, что ответить. Он явно видел свой жизненный путь и на пять, и на двадцать пять лет вперед. Он вернется в науку и будет работать, работать, работать. Возможно, возобновит переписку с Катей, все-таки съездит к ней во Францию и сделает предложение. Хотя нет. После всего пережитого о женитьбе пока думать не стоило. Но семью — уютную тихую гавань, где тебя безусловно поддерживают и понимают, — все же хотелось. — Защищу кандидатскую, буду работать, — произнес он вслух. — А конкретнее? Вы бы хотели остаться в «Фермион-лаб»? — А у меня есть варианты? Вы же сами в Москве напоминали про контракт. — Насколько я помню, контракт у вас на три года. А что потом? Да и… если вы хотите именно этого, контракт можно расторгнуть. Ну же, Алексей Викторович, не разочаровывайте меня. Вы же умный человек, не упустите свой шанс. — Шанс? — Лешка не удержался, скептически хмыкнул. Но говорить Лисовскому все, что он думает о таких «шансах», не стал. Зачем? Если уж тот, создав собственную лабораторию, не понимает, как устроен мир науки, то и не Лешке его просвещать. А вот слова о возможности расторжения контракта заставили серьезно задуматься. Допустим, он и правда сейчас решит попрощаться с «Фермион-лаб». И что тогда? Куда ему податься? Договоренности о французской аспирантуре давно просрочены, там нужно будет списываться с возможным руководителем заново. И не факт еще, что в конце лета у них все места не распределены. Самому поступать в аспирантуру в тот же Челябинский? Вернуться в Москву? Варианты были, но… Лешка вдруг понял, что не хотел бы возвращаться к чистой кристаллографии белков. Он уже настроился на новую интересную тему, чувствовал, знал, что исследования на стыке биофизики с экологией куда важнее и перспективнее. — Нет, расторгать контракт не нужно, — покачал головой он. — Наоборот… я вот хотел спросить, можно ли мне писать диссертацию по материалам из Карабаша? — Вы это у меня спрашиваете? — искренне удивился Лисовский. — Пишите, почему бы и нет? — У вас же там сплошная секретность и подписки о неразглашении, — фыркнул Лешка. Мало ли, вдруг Лисовский не знает подобных деталей о работе его лаборатории. — А о закрытых диссертационных советах вы не слышали? Это было немного не то, что Лешка имел в виду, ему, конечно же, хотелось публикаций в крупных международных журналах. Но да, по крайней мере это был вариант. — Значит, вы предполагаете осесть под Челябинском? — Наверное… получается, так, — Лешка и сам услышал, что в его голосе прозвучало маловато энтузиазма. Мысли о возвращении в «Фермион-лаб» наводили на него тоску. Ну да ничего, как-нибудь справится. Скорее для самого себя, чем для Лисовского, он с преувеличенной радостью произнес: — Ну да! Поступлю в междисциплинарную аспирантуру, займусь экологией. Жаль только, в Челябинске нет крупных специалистов по биоинформатике. — Это как раз не проблема. Вы всегда можете поступить в аспирантуру в Москве, а в Карабаш приезжать в командировки. — Правда? Это возможно? Меня точно допустят к закрытым материалам «Фермион-лаб»? — Какой-то странный у нас с вами получается разговор, — покачал головой Лисовский. — Мне точно нужно объяснять вам очевидные вещи? Конечно, вас допустят, вы же останетесь нашим сотрудником. Насколько вы помните, у нас заключены договоры с рядом университетских и академических лабораторий, вы вполне можете поступить в аспирантуру в любую из них. К тому же, в Москве находятся наши “Биотехнологии”... ну да сами разберетесь, не маленький. — О! Спасибо! — Лешка радостно улыбнулся. Он настолько сильно не хотел возвращаться в «Фермион-лаб» — ходить теми же дорожками, что и месяц назад, общаться с людьми, ставшими невольными свидетелями творившегося там с ним ужаса, — что теперь чувствовал себя буквально окрыленным. — Спасибо, — еще раз повторил он. — За что? Вы так ничего и не попросили. Договориться о возвращении в Москву, как и о переезде в любой другой город, где есть наше представительство, вы могли бы и со своим куратором. В конце концов, сотрудники «Фермион-лаб» — не крепостные, вольны работать, где им удобнее. Ладно… раз для себя вы ничего не хотите, примите хотя бы образовательные гранты для племянников. Это пока они маленькие, но дети быстро растут. — Спасибо, не нужно. Они и сами… — Понятно, что сами, — не стал слушать его Лисовский. — Учиться за них никто не станет. Но не лишайте их возможностей, пусть выбирают среди лучших мировых ВУЗов. Если они вырастут хоть немного похожими на вас, считайте это моим вкладом в будущее. — Хорошо, — поколебавшись, Лешка все же согласился принять подарок. Пусть для его племянников сразу будут открыты все двери. Хотя, честно говоря, он считал, что его родной физфак дает образование ничуть не хуже любого западного университета. И уж туда-то абитуриент обязан поступить сам. — Ну вот и отлично, значит, договорились. Что ж, Алексей Викторович… обстоятельства нашего с вами знакомства сложились не лучшим образом, но надеюсь, теперь у вас все будет хорошо. Искренне желаю вам успехов, — Лисовский встал, а вслед за ним поднялся и Лешка. Пришла пора наконец попрощаться. Лисовский обошел вокруг стола, и Лешка испугался, что сейчас тот протянет руку, напоследок поставит его перед ужасным выбором: обменяться с ним рукопожатиями или проявить вопиющую невежливость. Оба варианта были абсолютно неприемлемы! Но к счастью, Лисовский лишь понимающе улыбнулся и кивнул на прощание. Уж было направился к двери, как вдруг вернулся, положил на стол визитную карточку. — Вот, возьмите. С вашим талантом влипать в неприятности вам не помешают контакты Дениса. Если вдруг снова что-то случится, не стесняйтесь, звоните ему, он поможет. — Спасибо, — вновь поблагодарил Лешка. Конечно, никакому Денису он звонить не собирался, но визитку сунул в карман. Потом как-нибудь выбросит. Лисовский вышел, и Лешка наконец-то остался один. Впервые за долгое время при мысли о будущем его наполнял оптимизм.