Keep the Car Running

Он нарушает около семнадцати правил, когда едет к Зейну домой. Гарри не снимает парней в баре – это не работает таким образом. Все его клиенты должны быть тщательно проверены и испытаны или хотя бы записаны через Шарлотту. Она убьет его, если узнает, особенно когда поймет, что они познакомились во время встречи с Крисом. Гарри не знает, что он делает, почему он просто не дал Зейну свой номер, как сделал бы с любым другим парнем, но Зейн не любой другой - именно поэтому ему не стоит идти к нему домой. Дело даже не в сексе. Дело никогда не было в сексе. Контроль? Да. Деньги? Несомненно. Но не секс. Если бы дело было только в нем, он ушел бы ещё три года назад, после того, как первый клиент кончил ему в волосы, прежде чем он успел взять его член в рот. Но потом он смотрит из окна такси, наблюдая за тем, как они проезжают по набережной Челси, мимо ярко разукрашенных барж, моста Альберта, белого, как зубная паста, на фоне ночного неба, и его сердце екает от мысли, что он снова увидит Зейна. Три года он не чувствовал ничего, кроме мимолетных увлечений - бариста с татуированными руками и проколотой губой из кофейни или парень в метро, что читал «Пропавшую»*, и он хотел спросить его, что тот думает об Эми, но ничего большего. Ничего больше нескольких взглядов, которые ему не всегда удается перехватить и которые перестают что-либо значить к тому моменту, как он выходит из кофейни или на своей остановке метро. Он никогда не вспоминает об этих людях снова, а если и вспоминает, то только на мгновение, воскрешая в памяти их рты или длинные пальцы, когда сонный дрочит по утрам, но таких мимолетных воспоминаний недостаточно, чтобы задумываться о чем-то большем. Этого всегда недостаточно. Такой была его работа, и он должен был отключить чувства, чтобы выполнять её, поэтому больше он ничего не чувствует. Конечно, он по-прежнему возбуждается и вздрагивает, когда кто-то прикусывает кожу на его груди, но он никогда не пропускает эти ощущения через себя, через свое сознание. Это похоже на кофе без кофеина, у которого не совсем такой же вкус, как у обычного кофе, забывающийся через несколько минут после последнего глотка. Но на самом деле он и не хочет ничего чувствовать, потому что если он будет влюбляться в клиента всякий раз, его сердце просто не выдержит такого напряжения. И в этом проблема Гарри, он либо не испытывает к человеку ничего, либо всё сразу – промежуточных состояний нет. И теперь он волнуется, когда такси проезжает по набережной Челси, волнуется, как будто отправляется на первое свидание. Как будто ему снова шестнадцать, и он в костюме от Topman и в отцовском галстуке заезжает за Эммой Холланд для летнего школьного бала, и его сердце испытывает чувства, доселе ему неведомые. Мысли о Зейне заставляют его дрожать, и он не знает, почему из-за него. Он никогда не знает, почему выбирает того или иного человека. Когда кто-то нравится ему настолько, что заставляет его голову кружиться и мыслями уноситься далеко-далеко, пока он читает книгу или ждет, когда закипит чайник, он никогда не может объяснить, почему так происходит. Это не только от того, как эти люди выглядят или пахнут, или может быть, все сразу, но и от чего-то ещё, что заставляет его вставать посреди ночи и слушать одну и ту же песню на повторе снова и снова несколько дней подряд. Почему эта песня? Он не знает. Почему Зейн? Он не знает. *** Зейн присылает за Гарри машину, спустя полчаса как уезжает сам, так что Гарри не понимает, что едет по Cheyne Row, пока не видит расположенный в стороне от дороги дом Шарлотты с фиолетовой входной дверью и ставнями на окнах. Конечно же, блять, Зейн живет здесь. Он не может жить в Суррее, как все остальные игроки Челси, или в шикарном пентхаусе с видом на Темзу с черными шелковыми простынями и бассейном на крыше. Нет. Он должен жить здесь, через дорогу от Шарлотты. В окнах верхнего этажа горит свет, и Гарри представляет её, сидящую за туалетным столиком в атласном платье и расчесывающую волосы сто раз. Он почти смеется, когда выходит из такси, но не потому, что ему весело, а потому, что такое дерьмо могло произойти только с ним. Если она выглянет из окна своей спальни, то увидит его, и только он один стал бы рисковать всем прямо у неё под носом. Но он не может лгать самому себе – мысль о том, чтобы быть пойманным, заставляет его сердце биться быстрее. В конце концов, ещё не слишком поздно. Он может сказать водителю подождать и попросить Зейна о встрече в каком-нибудь другом месте, например, в The Gore*. Поэтому, когда он нажимает на кнопку, и ворота начинают медленно открываться, так что становится виден Range Rover Зейна, на котором тот покинул клуб, Гарри остается винить только себя самого. Когда Зейн открывает дверь, выглядит он так же безупречно, как в последний раз, когда Гарри его видел, вплоть до обуви. Гарри надеялся, что он стянул с себя пиджак и, может быть, расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке, так чтобы стал виден медальон у него на шее, но он выглядит точно так же. Даже его волосы лежат идеально – блестящие и черные, как смоль, так что Гарри невольно задумывается о том, поправлял ли он их, пока ждал его. Чистил он зубы или побрызгался ещё одеколоном, и такие мысли снова заставляют Гарри нервничать. Зейн приглашает его внутрь, и Гарри делает судорожный вдох, заходя и изумленно оглядываясь по сторонам. Его дом огромен - стеклянный потолок на высоте третьего этажа, сквозь который Гарри видит звезды, когда поднимает голову, чтобы рассмотреть его получше, только усиливает это впечатление. - Этот дом на улице Boo Radley. Вот почему я купил его, - поясняет Зейн, угадывая мысли Гарри. Гарри приподнимает брови и сдерживает смех, когда Зейн ведет его через гостиную. Всё здесь настолько отличается от дома Шарлотты, что это просто не может быть совпадением. Здесь нет хорошеньких диванчиков на изящных ножках и ваз с пионами, чьи розовые лепестки тонкие, будто страницы Библии, и Гарри вдруг понимает, что это тот самый дом, на который Шарлотта жаловалась ему в прошлом году. «Чудовище», - сказала она, когда позвонила ему, и Гарри знал, что это никак не связано с тем, каким современным дом был – каким мужественным, с четкими линиями и белым гипсом – но с тем, кто хотел бы его купить. Гарри ничего не ответил, просто согласился с ней, потому что отчасти она была права – это то, каким Лондон был. Он любил его разнообразие, то, как небоскребы влезают между разноцветными зданиями, похожими на свечки на торте, но каким бы общим всё это не было, каждый здесь знал свое место. Это старый Челси. Люди вроде Зейна не живут в старом Челси, вот почему у него заняло так много времени понять, где он находится. Игроки Челси живут в домах и квартирах на Слоун-сквер, в которых есть гидромассажные ванные и телевизоры, встроенные в спинки кровати. Старый Челси для старых богачей. Лордов и Леди, не для рабочего класса, пусть и получающего хорошие деньги. Неудивительно, что Шарлотту чуть не хватил удар, когда она поняла, что футболист переезжает сюда. Но Зейн нравился Гарри за этот поступок, за то, что он не постеснялся показать всем им средний палец. В том числе Шарлотте, которая раньше была парикмахершей. И как бы его дом не был похож на её, он всё равно точно такой, каким Гарри ожидал его увидеть: идеальный, но совершенно бездушный. Дом Шарлотты такой же, но иначе. Её дом тихий, такой тихий, что вы можете слышать звук ваших шагов. Это не тот дом, в котором бы вам захотелось присесть - то же и с домом Зейна. Гостиная похожа на зал аэропорта, разделенный на четыре секции: одна для отдыха, другая – для чтения, третья – для приема пищи, четвертая – для того, чтобы сидеть у чего-то вроде камина, выкрашенного в невзрачный серый цвет и имеющего внизу место из нержавеющей стали для разведения огня. Гарри ненавидит это. Ненавидит. Ему не нужно осматривать остальные комнаты, чтобы знать, что здесь есть домашний кинотеатр и комната для видео-игр, стены которой увешаны футболками с изображениями Зейна и команды Челси. Наверняка где-то здесь есть место для парковки автомобилей, что уже совсем-совсем неоригинально. Это тот типичный дом футболистов, фотографии которого появляются в журналах – всё белое и в оттенках серого с фиолетовыми лампами и невероятной акварелью, развешанной по стенам, которая после, по мнению Зейна, будет чего-то стоить. Но Гарри нигде не видит его самого. Здесь нет фотографий на стенах и ключей на столике у входной двери. Кто угодно мог бы жить здесь. Но не живет никто. По сути этот дом – семь с половиной тысяч квадратных метров отеля, и Гарри хочется пробежаться по нему, перевернуть всё, заглянуть за книжные полки и спинки диванов, найти какой-то намек на присутствие здесь Зейна. Чек из его любимого ресторана или пачку сигарет, которую он прячет в ящике стола. И Гарри интересно, что Зейн сделал бы, если бы он поправил подушки на диванах или оставил отпечатки пальцев своей левой руки на стеклянной лестнице. Когда он смотрит на неё, сердце его подпрыгивает в груди, потому что Гарри понимает, что хочет оставить эти отпечатки, оставить что-то после себя. Мысли об этом, о чертовом Зейне, преодолевшем уже половину лестницы, заставляют его колени трястись, пока он старается не пялиться на его бедра, заставляют его задыхаться, когда он слышит звук шагов Зейна по мраморному полу и старается не отставать. Гарри не помнит, когда в последний раз размышлял так, когда в последний раз он смотрел на кого-то и хотел с ним переспать. Не должен был переспать, а хотел, и он понимает, что в этом вся разница, когда смотрит на шею Зейна, на полоску кожи между воротником его черной рубашки и черных волос, по которой ему хочется провести языком. Он закусывает нижнюю губу и засовывает руки в карманы брюк, чтобы не поддаться желанию или не опрокинуть вазу с орхидеями, чтобы посмотреть на реакцию Зейна, пока они, наконец, не приходят на кухню. Она тоже совершенно такая, какую Гарри ожидал – вся из мрамора и нержавеющей стали, но меньше гостиной, потому что он никогда ею не пользуется. Гарри думает о своей собственной кухне – о пустом холодильнике и двухдневных пакетиков от чая в раковине, и пытается представить Зейна, делающего сэндвич с жареными яйцами в воскресное утро или приходящего домой пьяным и разливающего масло от жареного мяса по мраморному полу, и не может. Он вероятно вообще никогда не пользовался духовкой. - Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает Зейн, обходя кухонный остров посередине. - Чашку чая было бы прекрасно. Зейн смотрит на него, как на придурка, и Гарри едва сдерживает улыбку. Он знал, что его слова разозлят Зейна, поэтому и сказал это. - Сейчас час ночи. - И? - Немного поздновато для кофеина. - Ты собираешься спать? – Гарри улыбается, но Зейн не позволяет себе того же, уголки его губ слегка подрагивают, когда он тянется за чайником. - Хорошо. Чай. Гарри кивает, и, когда Зейн поворачивается к раковине, чтобы наполнить чайник, он бредет обратно в гостиную. Он останавливается в центре её на некоторое время, прислушиваясь к тому, как Зейн движется по кухне, и пытаясь представить, каково жить здесь. Его квартира могла бы поместиться здесь, в углу, и что вероятно больше всего бесит Шарлотту, этот дом больше, чем её. Она бы, наверное, умерла за то, чтобы заглянуть внутрь, пройтись везде и посмеяться над журнальным столиком из книг по искусству и ковром из овчины, который Гарри хотел бы почувствовать под собой. Он облизывает губы, представляя запыхавшегося и тяжело дышащего Зейна на себе, его закрытые глаза и шепот - имя Гарри разносится эхом по комнате. Мысли об этом возбуждают его настолько, что он вынужден остановиться и прислониться к обеденному столу, чтобы проверить живые орхидеи на нем стоят или нет. Они живые, что удивляет его в отличии от вида самого стола. Очевидно, что им никогда не пользовались, возможно лишь для того, чтобы вдохнуть с него дорожку кокаина, но не более того. Мало вероятно, что Зейн из тех людей, что любят устраивать званые ужины. Он не может представить себе Зейна в мебельном магазине, выбирающим что-то. Его мебель – это не те вещи, которые вы выбираете в каталоге Икеа и собираете в воскресенье днем – деталь за деталью. Эта мебель, которую просто привозят в дом. Гарри думает об этом, направляясь к книжному шкафу, который скорее всего уже был здесь, когда Зейн въехал. Книги становятся для Гарри сюрпризом. Он предполагал, что они будут чем-то из золотой классики, вроде «Чувства и чувствительности» и «Больших надежд», но он вытаскивает с полки экземпляр «И пришло разрушение», которую изучал в университете. Он замечает, что она нетронута, ставя её на место и пробегаясь пальцами по корешку. Все книги стоят в ровный ряд, и Гарри проталкивает несколько из них внутрь, нарушая идеальный порядок. Затем он берет «Завтрак у Тиффани» и со смешком переставляет книгу на полку ниже, так что теперь она между «Хрониками заводной птицы»* и «Бледным огнем». Когда Зейн возвращается с кухни, Гарри у дивана, переворачивает одну из подушек. Зейн переворачивает её обратно, затем отдает ему чашку чая, и Гарри улыбается в кружку, думая о том, знает ли Зейн, что он делал здесь, в то время как Зейн ходит по гостиной и возвращает всё на свои места. Гарри видит, что он теряет терпение, сжав зубы и нахмурив брови, пока ходит туда-сюда по комнате. Гарри ждет, пока Зейн отчитает его, но тот лишь выключает лампу на столе и поправляет висящую на стене позади дивана черно-белую фотографию, с которой, Гарри был уверен, он не заметит, что что-то не так. - Мне нравится, - говорит Гарри, указывая на неё кружкой. - Спасибо, - бормочет Зейн, но не смотрит на неё, а отходит к столу и поворачивает вазу с орхидеей так, как только ему одному известно. - Мило, - продолжает Гарри. – Кто фотограф? Зейн не отвечает, и Гарри отчасти хочется, чтобы Шарлотта оказалась здесь и отвесила ему хорошую пощечину, потому что у него на стене висит работа чертового Хельмута Ньютона*, а он понятия об этом не имеет. «Какое счастье, что ты хорошенький», - думает Гарри, наблюдая за ним, и, Боже, он хорош даже когда злится, складка меж его бровей углубляется, когда он переставляет книги с тяжелым вздохом. Гарри извинился бы, если бы не наслаждался тем, что Зейн раздражается. Он обычно не возится с клиентом, но сейчас точно может сказать, что прошло довольно долгое время с тех пор, как Зейна кто-то выводил из себя, и Гарри хочет вывести его из равновесия, заставить его ругаться и плеваться от злости, наблюдать за тем, как он пытается сдержаться и не может. Предвкушение этого заставляет Гарри дрожать, и он уже не волнуется о чае, он просто хочет Зейна везде – на обеденном столе, на диване и на полу, пока черное-черное небо плывет над ними. - Итак, где ты хочешь этого? – спрашивает Гарри, обходя деревянный стул возле камина и обводя пальцем его спинку в форме сердца. – Здесь должно быть комфортно. - Иди сюда. Гарри ухмыляется. - Попроси вежливее. Зейн просто смотрит на него, и, когда он наклоняет голову, как бы говоря, делай так, как я сказал, Гарри знает, что он уже не просто зол, он в ярости. Он бы соврал, если бы сказал, что не испытывает удовлетворения, доводя его; от мыслей, как тяжело бьется его сердце или как горячи будут его щеки под пальцами. Это заставляет Гарри чуть пошатнуться, когда он отставляет кружку в сторону и возвращается к дивану, у которого стоял. Они смотрят друг на друга, и Гарри ничего не может поделать, кроме как стараться разглядеть его лучше – впитать в себя. Он невероятен, его лицо – ничего, кроме острых линий – его нос, его подбородок, его высокие скулы, о которых Гарри мог бы писать сонеты – но мягкость в нем так же есть, в его глазах и нежно-розовом рте, что по цвету походит на кувшинку на пруду. Гарри не знает, чего он хочет больше – нагнуть его над диваном и трахнуть быстро и жестко или потянуть время, взять его за руку и отвести наверх, заняться этим посреди его постели. Так что когда Зейн говорит ему развернуться, а он не делает этого, Гарри не напрашивается на ссору, он просто отвлекается на то, как его желудок связывается в узел. Не так, как это было обычно – со странным чувством решимости и чрезмерной уверенностью в себе. Когда я закончу, этот парень заплатит вдвойне. Обычно он не испытывает трепета, когда спит с клиентом впервые, и сейчас он боится, что ему не удастся совладать с собой. Он нервничает и с дрожью понимают, что пальцы его трясутся от мысли, что он может расстегнуть рубашку Зейна. Он занимался сексом так много раз, что, когда парни касались его, он просто-напросто ничего не чувствовал, но сейчас он нервничает. - Я сказал, повернись, - Зейн приподнимает брови, что говорит Гарри о том, что он не будет просить вежливее, и Гарри чувствует его настроение, когда поворачивается к Зейну с улыбкой, что должна сказать ему, мол, я делаю, как ты говоришь, но только на этот раз. - Убери руки за спину, - говорит Зейн, и сердце Гарри начинает стучать быстрее, как если бы он включил телевизор слишком громко, когда он слышит, как Зейн расстегивает ремень. – Ты дотронулся до достаточного количества вещей в этом доме сегодня вечером, - говорит он Гарри на ухо, его дыхание горячее и тяжелое, когда он связывает его запястья ремнем. – Ты не должен прикасаться ни к чему больше. Гарри хочет рассмеяться, сказать ему, что он сумасшедший – это то, как он поддразнивал Карла и смеялся над ним из-за всех тех заоблачных сумм, что тот тратил на неоновую подсветку для своего бассейна или на отвратительную скульптуру «Железного человека» в натуральную величину. Но голос Зейна так тверд, что желание пошутить над ним сходит на нет, и Гарри пытается сделать вдох, когда думает о том, что произойдет дальше, о том, что его, может быть, нагнут над диваном и трахнут быстро и грубо. Это пугает его: не то, что Зейн может навредить ему, но то, что он хочет, чтобы Зейн укусил его за плечо и обозвал шлюхой, трахнул так сильно, чтобы он смог почувствовать его. Он хочет почувствовать. - Повернись ко мне лицом и опустись на колени, - говорит Зейн, и его начинает подташнивать, потому что прошло достаточно времени с тех пор, как с Гарри разговаривали подобным образом. Он встречался со своими клиентами так долго, что не нуждался в указаниях. Он знал, кому из них нравилось ждать его в постели, а кому – чтобы он медленно раздевал их, прихватывая кончиками пальцев соски, пока они укладываются на него сверху. И позже, когда они входили в него, они могли сказать ему раздвинуть ноги шире или наклониться, но они никогда не разговаривали с ним так, будто он шлюха, и ему стыдно от того, как сильно его возбуждают эти слова. Это тяжело – держать руки позади себя, и на секунду он теряет равновесие, и Зейн удерживает его за плечо, что совсем не помогает – голова Гарри идет кругом от мимолетного контакта с ним. Это первый раз, когда они прикоснулись друг к другу, и в этом нет ничего такого, но он уверен, что чувствует тепло ладони Зейна даже сквозь костюм. - Не двигайся, - говорит Зейн, и его голос звучит так твердо, что Гарри уверен, он думал об этом с того самого момента, как увидел его с Крисом в клубе: в какой позе он хочет его и в какой комнате. Гарри надеялся, что они переместятся в спальню, что Зейн позволит ему увидеть ту сторону себя, которую он не хочет, чтобы видели все, возможно, фотографию его родителей или ракушку из отпуска, о котором он не хочет забывать, как было в случае с Карлом. Если честно, Гарри часто приходилось ощущать аромат духов его невесты на простынях или видеть её заколки для волос на прикроватной тумбочке. Однажды он воспользовался её лосьоном для тела вместо смазки и кончил быстрее Карла. Но может быть, они не в его спальне, потому что Зейн хочет его здесь, чтобы каждый раз, проходя мимо этого дивана, вспоминать стоящего на коленях Гарри. Может, они сделают это у стены в его спальне, когда Гарри будет стоять на носочках, прижимаясь щекой к штукатурке. Гарри надеется, он думал о том, что в каждой комнате есть кресло или ковер, на котором Зейн хотел бы его трахнуть. Или, может, он позволит Гарри взять его, медленно и глубоко, нашептывая Зейну на ухо, какой он красивый. Когда Зейн начинает расстегивать брюки, Гарри задерживает дыхание. Они оба полностью одеты, и, когда Зейн вынимает свой возбужденный член, вид обнаженной кожи немного шокирует. Головка его члена мокрая, так что Зейну не нужно просить Гарри открыть рот – тот уже приоткрыл его, и пальцы Зейна запутываются в кудрях Гарри, когда он притягивает его к себе. Язык Гарри первым делом скользит по головке, слизывая каплю смазки, а после медленно обводит её. Это заставляет Зейна шокировано выдохнуть и остановиться, но Гарри не останавливается, его глаза полуприкрыты, когда он наклоняется и берет его в рот. Зейн говорит ему подождать немного, когда Гарри полностью вбирает его, затем повторяет, и его бедра дергаются, когда Гарри игнорирует его просьбы и сосет, втягивая щеки. Ему приходится потянуть Гарри за волосы, чтобы остановить его, и блять, это так больно, что слезы наворачиваются на глаза, но это стоит того, чтобы увидеть, как Зейн теряет голову. - Не надо, - сквозь зубы произносит Зейн и отпускает волосы Гарри, откидываясь на спинку дивана, чтобы помочь себе другой рукой. Но Гарри не слушает и берет его немного глубже, настолько глубоко, что его губы почти касаются пальцев Зейна. Это заставляет Зейна придвинуться к нему, и звук, который он издает, он такой, блять, нуждающийся - Зейн, наверное, весь вспотел, и мысль о том, что позже он сможет снять с него рубашку и дотронуться до его влажной кожи, заставляет кулаки Гарри сжаться, а бедра – дернуться в отчаянной надежде снять напряжение, его эрекция упирается в молнию. - Подожди, - шипит Зейн, оттягивая голову Гарри назад. Серебристая ниточка слюны тянется от головки члена Зейна к нижней губе Гарри – это единственная вещь, что соединяет их, и Гарри почти не дышит, чтобы не разрушить её. - Чего? – спрашивает он, приподнимая подбородок, чтобы посмотреть на него. Зейн не отвечает, просто проводит по губам Гарри пальцем, кладет руки к нему на затылок и после снова направляет свой член к нему в рот. - Блять, - стонет Зейн, сидя на диване и удерживая Гарри за голову, когда тот обхватывает его ртом и начинает сосать. Зейн пытается направлять Гарри и оттягивать его волосы, чтобы он двигался медленнее, но у него ничего не получается, потому что Гарри, как бы вы не старались указать ему что делать, всегда найдет способ коснуться вас так, как вы и не ждали. - Твой рот, - выдыхает Зейн, и щеки Гарри горят, потому что даже под оглушительное биение своего сердца он слышит звуки, которые издает Зейн, и чувствует дрожь удовольствия, что Зейн ощущает во всем своем теле, когда Гарри сосет его громко и жадно. Это звучит так непристойно в библиотеке-гостиной, что он готов кончить себе в штаны, потому что никому ещё он не отсасывал так – с абсолютной отдачей – с самого первого раза, когда он сделал это, и после чувствовал себя так хорошо, так правильно, что плакал, идя домой. И он снова хочет плакать, его рубашка прилипает к спине, и он слушает, что говорит Зейн, и эти слова заставляют его снова и снова доставлять ему удовольствие. Это единственное, что у него хорошо получается. - Черт, я… я, - бормочет Зейн, и Гарри хочет знать конец предложения, знать, что у него в голове и что ему не хватает дыхания произнести. Назовет ли он его грязным, как это делал Карл. «Грязная сучка», - выплюнул Карл, когда Гарри впервые сделал ему глубокий минет, от которого тот кончил так сильно, что с трудом держался на ногах. И пусть Зейн назовет его так же – Гарри хочет, чтобы он назвал его так, чтобы он сказал, что тот сделал для него. Но слова, которые Зейн шепчет, короче, и он медленно сползает с дивана. Наконец, он движется резче, удерживая Гарри за голову, и это не то, чем Гарри обычно наслаждается, но Зейн издает такой беспомощный звук, когда его член упирается Гарри в горло, что бедра Гарри дергаются – член давит в ширинку так сильно, что Гарри выдыхает. Зейн морщится и снова подается вперед, от чего Гарри кашляет. Это заставляет их обоих задрожать, и Гарри думает, что Зейн чувствует, как сжимается его горло вокруг члена, потому что прежде чем Гарри успевает прийти в себя, Зейн надавливает ему на голову, заставляя принять себя немного глубже. На глаза Гарри наворачиваются слезы, когда он чувствует, как влажное пятно расползается по его брюкам до тех пор, пока белье не прилипает к нему, и он не перестает чувствовать давления на ширинку, что означает, что его вот-вот должен накрыть оргазм. Но Зейн немного грубовато тянет его за волосы, заставляя брать член глубже и глубже - он уже почти на грани и не собирается останавливаться. Гарри беспомощно скользит пальцами по ремню, удерживающему его запястья, потому что он хочет дотронуться до Зейна, и, может быть, это немного странное желание, учитывая, что он с его членом во рту, но Гарри хочет поцеловать его, сплетаясь с ним языками, проскользнуть руками под его рубашку и приподнять её, почувствовать его кожу и ребра под ладонями. - Черт, - выдыхает Зейн, подаваясь назад и, прежде чем Гарри успевает отдышаться, начиная трахать его рот короткими и резкими движениями, так что тот снова сжимает руки в кулаки. С последним рывком Зейн кричит и, наконец, выплескивается, чего достаточно для Гарри, чтобы кончить тоже. Кончить в штаны от Армани, как тринадцатилетний пацан. Гарри и не помнит, когда в последний раз испытывал такой оргазм. Не год назад, но годами и годами до этого. Он бы соврал себе, если бы не сказал, что чувствует себя хорошо - все его тело поет, как машина, сошедшая с холостого хода в морозное утро, когда Зейн опускает голову и выдыхает: «Всё», - но в этом нет никакой необходимости, Гарри проглатывает все и пытается высосать из него даже больше, закрывает глаза и сосет, пока Зейна снова не начинает трясти. Когда Зейн отпускает его волосы, Гарри отклоняет голову, чтобы сделать глубокий и отчаянный вдох, но этого недостаточно – его грудь тяжело вздымается. Судорожные вздохи не помогают, потому что всё, чего он хочет – поцеловать Зейна, попробовать его и дать ему попробовать себя – или наклонить его над диваном и трахать до полного изнеможения. - Ты удивительный, - произносит Гарри; его голова идет кругом, и он не узнает свой голос, когда открывает глаза и видит Зейна, смотрящего на него в упор - его лицо смягчается. - Всё хорошо? – выдыхает он, дотрагиваясь до щеки Гарри ладонью, и тот не может не прижаться к ней, чтобы почувствовать его тепло, и чуть ли не замурлыкать, когда Зейн скользит пальцем к уголку его рта, стирая с губ сперму. - Это было удивительно, - шепчет Гарри и хочет было лизнуть палец Зейна, но пропускает момент, когда тот встает. - Ванная там, - говорит Зейн, развязывая запястья Гарри и кивая в сторону кухни. – Я вызову тебе такси. Примечания переводчика: 1. Исчезнувшая (Gone Girl) — третий психологический триллер американской писательницы Гиллиан Флинн (Gillian Flynn), которая после публикации первого романа была названа одной из лучших писательниц США. 2. The Gore – пятизвездочный отель в Лондоне. 3. Хроники заводной птицы (яп. ねじまき鳥クロニクル) — роман японского писателя Харуки Мураками, написан в 1992—1995 годах. В центре произведения — человек, оставшийся наедине с собой, ищущий смысл жизни. Прочитайте – это невероятная книга невероятного автора. 4. Хельмут Ньютон - немецкий и австралийский фотограф и фотохудожник. Надеюсь, Вам понравилось. хх