Keep the Car Running

Когда Гарри возвращается в гостиную, Зейн сидит на диване и попивает скотч, как будто ничего не произошло. Он встает, когда видит Гарри, и лед звенит в его бокале так приятно – так элегантно, что Гарри приходится помолиться о том, чтобы ноги не подвели его и он не растянулся на полу. - Всё в порядке? – спрашивает Зейн, когда он останавливается напротив него, что тоже очень приятно: он будто вовсе не считает его блядью или кем-то вроде этого. Это ранит больше, чем должно, они были врозь всего несколько минут, а сердце Гарри уже стучит слишком сильно и слишком быстро, как будто он только что сошел с самолета, и Зейн встречает его. И так патетично – и довольно предсказуемо – что его безразличие заставляет Гарри желать его больше прежнего, но так оно и есть. Ему хочется добиваться его, притянуть к себе за волосы и провести языком по нижней губе и играться с ней, пока Зейн не откроет рот. Хотя учитывая, что они сделали только что – что Гарри делает большинство ночей – это очень глупо, желать поцелуя. По-детски даже. Но это всё, о чем Гарри может думать, и он надеется, что Зейн всё же приласкает его – прикосновения ладони недостаточно. Но Зейн не делает ничего, лишь отпивает скотча, пока Гарри ищет в нем признаки того, что он тоже не в порядке. Пот на шее. Следы на нижней губе, которую он, возможно, закусывал слишком сильно. Но он не находит ничего. Даже на его рубашке нет ни единой складки, и Гарри чувствует себя полным дерьмом, сглатывая. - Вызвать тебе такси? – твердо спрашивает его Зейн. - Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает он. - Я в порядке. Гарри смотрит в сторону двери. Его шея затекла, но он не замечает, что потирает её, пока снова не смотрит на Зейна и не видит, что тот хмурится, и, наконец - огонек беспокойства в его глазах. Это длится всего секунду, пока Зейн не спохватывается, и складка меж его бровей не разглаживается, но Гарри замечает. Он замечает. - Хорошо, - отвечает Зейн, пожимая плечами, что не волнует Гарри так, как момент до этого, но что-то внутри него по-прежнему не может успокоиться. - Хорошо, - повторяет Гарри, и он знает, что теперь может уйти, и не понимает, почему не уходит, почему стоит здесь и глядит на Зейна, как ждущая угощения собачка. - Что? – спрашивает Зейн, отпивая скотча. Гарри качает головой: - Ничего. - Никогда не был отделан так, правда? - Как? – напрягается Гарри, поднимая взгляд и как бы говоря им: «Не смей, блять». Но ему плевать. - Как проститутка, - Зейн смотрит на него, когда говорит это – прямо ему в глаза – и он мог бы с таким же успехом выплеснуть Гарри в лицо свой напиток. Он должно быть видит, как сжимаются челюсти Гарри, потому что уголок его губ дергается, когда он встряхивает бокалом, так что лед в нем звенит. - Ведь ты она и есть, не так ли? – он улыбается, и Гарри не доставляет ему лишней радости и не возражает, только опускает взгляд – его нервы натянуты, как струны пианино. – А я всего лишь глупый футболист, который понятия не имеет о том, что у него в гостиной висит работа Хельмута Ньютона. Это ранит больше всего – не то, что Зейн обозвал его шлюхой, но осознание того, что он не самого хорошего мнения не о том, чем Гарри занимается, но о том, каким человеком является. Оно посылает по его телу волну стыда, и, когда Гарри смотрит на Зейна, неуверенный должен ли он защищать себя или просить о прощении, тот выглядит удовлетворенным, облизывая губы и заставляя щеки Гарри гореть. - Это способ, которым ты зарабатываешь себе на жизнь, - кивает на диван. – Но ты не должен приходить ко мне в дом и совать везде свой нос, понятно? Гарри кивает. *** Однажды Гарри читал о разных уровнях горя. Не то чтобы сейчас он горевал по чему-либо, но буря эмоций, которую он испытывал, уходя от Зейна, была сравнима с той, как если бы он потерял кого-то. Не только Зейна, с которым он провел достаточное количество времени и занялся бесполезным сексом, или то, чем они могли бы стать и о чем он не позволяет себе думать, но часть себя – человека, которым, Зейн думал, он является. Это ранит больше всего прочего: он потерял возможность быть для него кем-то, кроме самоуверенной шлюхи, что развлекает его. Он всегда будет для него просто самоуверенной шлюхой, созданной для его развлечения. Гарри знал, что первая ступень – это отрицание, и он вспоминает об этом, пока едет в такси по набережной Челси. «Всё не так плохо», - говорит он самому себе, в то время как его щеки горят, когда он вспоминает, как Зейн смотрел на него. Сквозь него, на самом деле. «Я могу всё исправить», - говорит он себе, отправляясь домой и после - стоя под душем и отскребывая кожу до тех пор, пока она не краснеет. Он пойдет к Зейну утром, прихватив с собой круассаны и кофе, и расскажет ему о том времени, когда он проводил по двадцать минут, стучась в дверь к Кейт Эткинсон, чтобы после узнать, что она замужем за его профессором. Скажет ему, что он не сноб; что он смотрит «Настоящие домохозяйки Атланты»* и смешивает M&Ms с попкорном, когда ходит в кино. Он чертов идиот, но он не сноб. Он никогда не смотрел на Зейна сверху вниз. Никогда. Он не спит, размышляя об этом, о несправедливости происходящего. В три часа ночи он сдается и смиряется. Пять стадий горя по мнению Кюблер-Росс*: отрицание, гнев, попытки договориться с самим собой, депрессия и принятие. Гнев ударяет по нему пятнадцать минут спустя, когда он решает заняться чем-нибудь полезным и собрать вещи для поездки в Париж. Он достает костюм – темно-серый, почти черный, но не совсем – и думает о том, насколько он нравится Чарльзу, как его щеки самую малость розовеют, когда он видит его в нем, и как, даже если они в банкетном зале, полном чиновников, он старается коснуться его бедра под столом. Чарльз обожает Гарри. Он никогда не разговаривает с ним в том тоне, который позволил себе Зейн сегодня вечером. Никогда не относится к нему так, будто он ничто – ничего большего, чем рот, который можно трахать. Чем больше Гарри думает об этом, тем злее становится. К пяти часам утра он очень зол, к шести – кипит от злости. Если бы у него был номер Зейна, он бы позвонил ему и сказал, что тот мудак, на самом деле. Гарри может быть и проститутка (если Зейну хочется так думать, если так ему проще покидать клуб и встречаться с ним, игнорируя двух девушек, которые были там явно ради него), но он никогда никого не обижает преднамеренно. Если бы он задел Зейна, он бы перед ним извинился, но он бы не сделал этого специально. Зейн хотел уколоть его. Он прицелился и выстрелил. Так кто же здесь мудак? Но у Гарри нет номера Зейна, так что ему остается лишь дождаться, пока откроется тренажерный зал в восемь часов утра, и заниматься на беговой дорожке до тех пор, пока он не перестанет чувствовать ног. Обычно это помогает, но когда он уходит (его волосы всё ещё влажные после душа), он ловит себя на том, что закусывает щеку, и прошло довольно долгое время с тех пор, как он чувствовал себя таким непонятым. Ему будто снова пятнадцать лет, и он прячет книги от отца на случай, если тот захочет их выбросить. «Ты читаешь слишком много, парень», - часто говорил он ему, как будто чтение было какой-то дурной привычкой. «Ты должен быть в парке со своими приятелями, пить сидр и тыкать пальцем в каждую шлюху, что будет встречаться на пути». Его приятели были согласны. Они смеялись над ним на вечеринке, когда вместо того, чтобы уединиться с какой-нибудь девушкой, он придерживал ей волосы в саду, пока её рвало. Тогда все просто считали его странным, и, хорошо, он остается таким до сих пор, но теперь люди смеются над его шутками и совсем не против, когда он ссылается на Ницше. Они принимают его, поэтому, когда он видит приближающееся черное такси, он чувствует себя хорошо. - Cheyne Row, - говорит он водителю, залезая на заднее сидение, и мысленно отмечает, что сейчас его визит к Зейну - это не момент слабости, не праздничные брызги шампанского в зале суда, как было прошлой ночью. Всё происходит средь бела дня, и Гарри абсолютно, до больного трезв. Он никогда не чувствовал себя более трезвым на самом деле, и внутри него нет ничего, кроме кипящей злости, сжирающей все остальное, что продолжается, пока он не сует водителю двадцать фунтов и не нажимает на кнопку домофона на воротах Зейна, чувствуя дрожь в пальце. Сегодня воскресенье, так что улица более спокойна, чем обычно, и гудки домофона звучат в два раза громче. Он замечает, что шторы в доме позади него открыты, так что если Шарлотта выглянет в окно, она точно увидит его, но ему плевать, потому что Зейн не его клиент, и он точно не будет платить ей. Если она видит, значит видит. Зейн отвечает с коротким: - Да? - Это Натан, - говорит Гарри, переступая с ноги на ногу. - Какой Натан? Он почти ударяет по домофону. - Натан – проститутка. Домофон пищит, и ворота начинают открываться, но, не дожидаясь, пока они распахнутся полностью, Гарри протискивается в щель и шагает по дорожке в сторону дома, который при дневном свете выглядит иначе. Массивнее. Гарри может понять, почему Шарлотта ненавидит его – в аккуратной компании домов королевы Анны с их аккуратными окошками, скрывающимися под плющом и геранью, слишком белый, слишком высокий дом Зейна выбивается из общего строя, будто пятно красного вина на белоснежной скатерти. В нем нет никакой мягкости – ни штор на окнах, ни лавровых деревьев по обе стороны от парадного входа. В нем так же нет ничего знакомого – Range Rover исчез, сменившись желтым Ferrari, который Гарри от души пнул бы, не стой Зейн в дверях и не наблюдая за ним. - Не самый приятный сюрприз, надо признать, - Зейн приподнимает брови, когда он приближается – сумка с тренажерного зала бьёт его по бедру. Он выглядит так хорошо – безупречно, на самом деле, в темно-синем костюме и голубой рубашке – так что Гарри уже почти идет на попятную, но в итоге просто закатывает глаза. - Сегодня воскресенье и сейчас девять часов утра, - насмешливо замечает Гарри, протискиваясь мимо него в дом. – Какого хрена ты в костюме? Не самое лучшее начало. Зейн идет за ним, расстегивая манжеты на рубашке, и Гарри останавливается посреди гостиной, взлохмачивая волосы. Он чувствует аромат кофе, и это единственное, что кажется знакомым – почти домашним – и смягчает прохладную огромную гостиную: он представляет, как Зейн, поправляя примятые со сна волосы, попивает чашечку кофе, сидя за обеденным столом, и листает воскресные газеты. Но затем Зейн ухмыляется и говорит: «Мне нужно в суд», - и Гарри вспоминает, зачем он здесь. - Хорошо, - он держит себя в руках. – Может быть, я сноб. Может быть, я осуждаю людей, которые пишут «определенно» через «и» и считают «50 оттенков серого» лучшей написанной когда-либо книгой, и, может быть, я осудил тебя, основываясь на впечатлении от футболистов, которых встречал прежде, и мне жаль, - Гарри поднимает подбородок, чтобы взглянуть на него, но Зейн ничуть не изменяется в лице, и он не знает, чего собственно ожидал. После взгляда, которым он наградил его прошлой ночью, было бы глупо думать, что Зейн будет милосерден. И не то чтобы Гарри очень хочет, чтобы он простил его; чего бы он ни хотел, этого все равно не случится – Зейн смотрит на него, как на повернутую не той стороной вазу с орхидеями. Внезапно Гарри не понимает, зачем он здесь. Зейн очевидно уже составил о нем мнение, и извинения или неловкий анекдот о Кейт Эткинсон его не изменят. Гарри не знает, почему его волнует происходящее – Зейн не прав, он не прав, но он волнуется – его кровь закипает, когда Зейн оглядывает его потрепанные тренировки и пропотевшую худи и затем смотрит на что-то за его плечом, от чего он чувствует себя так, будто его больше нет в комнате. - Мне жаль, - снова говорит он, и он ненавидит, как звучит его голос, будто у ребенка, который боится наказания. Не то чтобы Зейн слушал его, его взгляд перемещается на золотые наручные часы. – Я не должен был судить тебя, но иногда я это делаю, - Гарри замолкает, дожидаясь, пока Зейн посмотрит на него, но, когда тот переводит на него взгляд, это ни черта не помогает. Он с ужасом ощущает, как слезы жгут ему глаза. Он не знает, откуда они взялись, от вины они или от стыда, или он просто устал метаться между двумя своими состояниями, когда они продолжают сыпать все новые и новые доводы ему на голову. «Всё потому, что я отправлялся в Кембридж, и я должен был писать роман и…», - Гарри останавливается и трясет головой, когда понимает, почему он здесь и что это не имеет ничего общего с Зейном, но не может остановиться. – Я должен был стать кем-то, но в итоге вынужден сосать член, чтобы выжить. Так что может быть это немного больная тема для меня, - признает он кивком головы, и он, наверное, должен быть смущен, но, к черту, он никогда больше не увидит Зейна. - Ясно, - бормочет Зейн, снова глядя на часы. - Но я не ужасен, - заявляет он, - а твои слова прошлым вечером были отвратительны. Зейн смотрит ему в глаза впервые после того, как открыл дверь. - Неужели? Он говорит, как ни в чем не бывало, за что Гарри, честное слово, готов отвесить ему поклон. - Да, и ты понимал это – иначе бы промолчал, - говорит он, опуская руку с ремня сумки. - Почему? Что такого я сказал? Гарри смеется – неожиданно и немного истерично, закрывая лицо руками. Это всё звучит так глупо в огромной гостиной Зейна, что он смеется сильнее, вместе с тем понимая, какой же он идиот. Он не мог перестать думать о том, что Зейн сказал после его ухода прошлой ночью. Он гадал, что он сказал, что сделал и кем был, буквально разваливаясь на части, а Зейн даже не помнит, что он сказал. - Что? – слышит Гарри вопрос Зейна и старается взять себя в руки. - Прости, ты здесь ни при чем, - Гарри не остается ничего, кроме как улыбнуться и, поправив лямку спортивной сумки на плече, направиться к двери. - Уверен? – спрашивает Зейн, когда он проходит мимо, и Гарри даже не нужно смотреть на него, чтобы понять – он улыбается. – Мне казалось, тебе есть что сказать. На самом деле, да – есть; так что если он собирается высказаться, то нужно сделать это сейчас, потому что другого шанса у него может и не быть, и он устал держать всё в себе, лишь из-за того, что так проще – позволять чувствам и эмоциям разрушать себя изнутри. Ради этого он здесь – вот почему он так зол – и он должен был знать, что всё будет именно так, но прошло довольно долгое время с того момента, как он испытывал что-то подобное. Он останавливается и оглядывается на гостиную – на серый диван, серый ковер и серую каменную кладку камина и на Зейна в центре – выделяющуюся на общем фоне бирюзовую глыбу. - Отлично. Хочешь, чтобы я высказался, Зейн? Ты стал кем-то, - говорит он ему, в последний раз пожимая плечами. – Несправедливо напоминать мне, что я нет. *** Он доходит до середины Battersea Bridge, когда ему звонит Шарлотта. Гарри не хочет отвечать, но игнорирование Шарлотты никогда не заканчивается хорошо; она, будто мать, в конце концов обязательно его разыщет. Он вытирает щеки рукавом худи и делает глубокий вдох, прежде чем ответить, надеясь, что будет не очень заметно, что он плакал последние десять минут. - Привет, Шарлотта, - как можно более равнодушно отвечает он. – Что стряслось? - Как твое настроение этим утром, мистер Стайлс? - Всё хорошо, спасибо. Собрал кое-какие вещи для Парижа. - Машина за тобой приедет в полдень? - Вроде бы. - Хорошо, у тебя есть время, чтобы заскочить ко мне на минутку. Гарри останавливается и прикрывает глаза. Она знает. - Конечно, - как можно ласковее отвечает он. «Я заскочу к тебе, чтобы ты могла попытать меня». - Превосходно, - так же нежно отвечает она. – По моим подсчетам ты должен быть где-то на середине Battersea Bridge, так что увидимся через десять минут, да? Гарри смотрит туда, где мост заканчивается, и с тоской вздыхает. - Увидимся в десять. *** Гарри надеется, что Зейн не увидит его, снова проходящего мимо его дома. Он не должен волноваться об этом, но он всё же натягивает капюшон и опускает голову, когда поднимается по лестнице ко входной двери Шарлотты. Его впускает экономка – крошечная, нервная женщина по имени Марла с мягкими руками и волосами, что по цвету точь-в-точь как у Зейна – черные, как смоль. Она работала на Шарлотту дольше, чем он, по непонятным для него причинам: у неё был потерянный, расфокусированный взгляд, какой можно увидеть в новостях у женщин, сбежавших из подвала, в котором их держали десяток лет. В это утро она особенно неугомонна и бросается к нему навстречу, обнимая так, будто он пришел спасти её жизнь. - Мисс Шарлотта очень-очень сердита, - шепчет она, отпуская его. Гарри сглатывает. Карикатурно так сглатывает. - Насколько сердита? - Садись возле буфета, - она берет его за руку и сжимает её. - И используй подсвечник в случае чего. Обычно Гарри рассмеялся бы на такие слова, но он слишком хорошо знает Шарлотту, чтобы поверить, что Марла не напрасно всё предусмотрела. Он бы не удивился, если бы узнал, что в каждой комнате есть что-то, что, по мнению Марлы, можно использовать в качестве оружия. Шарлотта ждет его в консерватории – большой и мягкой комнате, блестящей, как стекло в солнечный день. Она полностью белая – стены, ковры, кресла – всё, на фоне чего сад выглядит невероятно зеленым, будто бы нарисованным. Шарлотта грациозно сидит в кресле – так же белом – её светлые волосы собраны в объемный пучок, а очки спущены на кончик носа. - Я вижу тебя, - говорит она нараспев тем самым образом, по которому Гарри не может понять – довольна она или собирается вцепиться ему в глотку. Он думает, что она разговаривает с ним, и останавливается, но её внимание обращено на садовника снаружи, обрезающего розовый куст и загораживающего ей солнечный свет. Она закатывает глаза с обреченным вздохом, когда он отбегает в сторону, но прежде чем Шарлотта успевает потянуться за газетой, она поворачивает голову и видит стоящего поблизости Гарри – она осматривает его сквозь стекла очков, и её розовые губы сжимаются, будто она понятия не имеет, кто он такой. - Доброе утро, Шарлотта, - говорит Гарри, снимая капюшон. - Мистер Стайлс, - отвечает она, нахмурившись. – Я не узнала тебя в… Она запинается, небрежным взмахом руки обращая внимание на его одежду. - Тренажерный зал, - объясняет он, глядя на пропотевшее худи и понимая, что наверное, пока он бежал, его волосы высохли и превратились в спутанную копну. Она кивает, указывая ему на кресло напротив. Оно такое белоснежное, как первая страница абсолютно чистой записной книжки, что ему страшно садится в него, но, когда он колеблется, она говорит ему сесть, и, если Шарлотта Гордон скажет вам сесть, вы сядете. - Спасибо, что пришел, - говорит она с улыбкой, которая совсем не затрагивает её глаз. - Без проблем. - Хочешь чаю? – спрашивает она, кивая на кофейный столик между ними. Шарлотта очень цивилизованная, поэтому он не удивляется, видя пирамиду из пирожных и фруктов. Она может быть и собирается разорвать его на части, но почему бы для начала не выпить чаю? Вы можете сказать о ней что угодно, но одно ясно совершенно точно – она безупречная хозяйка. Гарри кивает, и Марла появляется из ниоткуда, потому что не дай Бог Шарлотта сама поднимет заварочный чайник (или просто она не доверяет его Гарри), и, когда Марла исчезает, Шарлотта берет свою чашку и блюдце и усаживается поудобнее, склоняя голову набок. - Ты в порядке, Гарри? - Конечно, - говорит он и тянется за кувшином с молоком. - Ты плакал. Его руки немного дрожат, когда он поднимает кувшин, и ему остается только надеяться, что она не заметила. - Терри звонил, - отвечает он – ложь так легко срывается с его языка, но он не может сказать ей правду. К тому же, Шарлотта не любит утруждать себя мыслями о такой глупости, как эмоции, и он знает, что если обвинит во всем отца, она не будет давить на него. - Он вернулся? Гарри трет глаза. Даже мысли об отце изнуряют его. - Он вернулся. Это правда отчасти, даже если Гарри не ответил ни на один из его звонков. Шарлотта кивает, прихлебывая чай. - Что ж, это всё объясняет. Гарри не стоит продолжать эту тему, но ему кажется, что будет слишком подозрительно, если он замолчит. - Объясняет что? – спрашивает он, пристально глядя на свою чашку, как будто надеясь, что жидкости в ней перемешаются сами по себе, как во время фокусов ученых, смешивающих химически опасные вещества. - Кто такой Зейн Малик? Гарри собирался взять свою чашку, и он рад, что не сделал этого, потому что от шока расплескал бы весь чай. Он не разливает ничего, но его уши горят даже от мысли, что он мог бы запачкать белую скатерть и белое кресло, пока Шарлотта ждет от него ответа. И он не знает, что сказать, попытаться отшутиться или сознаться во всем, потому что Шарлотта обычно не задает ему столь прямых вопросов. Она любит вести светскую беседу, расспрашивать Гарри о его дне или жаловаться на погоду, но сейчас всё иначе, так что, наверное, Марла права – Шарлотта в ярости. - Он играет за Челси, не так ли? – осторожно начинает Гарри, глядя на неё сквозь ресницы. Она улыбается и пьёт чай, и его живот сжимается, потому что он знает эту её я-дам-тебе-второй-шанс улыбку. – Это не имеет значения, Шарлотта, - признает он с тяжелым вздохом. - Мы познакомились в клубе прошлой ночью. - Когда ты был с Карлом? - После. Он ушел, - Гарри садится немного прямее – его щеки горят. – Что такое? Я не имею права заниматься сексом с кем хочу? Каждый должен платить мне за него? - Конечно, нет, Гарри, - говорит она, отхлебывая чаю. Он кусает нижнюю губу и не может уговорить себя остановиться, пока она ставит чашку на блюдце и глядит на него поверх очков. – Тогда почему мистер Малик позвонил, настаивая на том, чтобы оплатить вчерашний вечер? Живот Гарри снова скручивает, так неожиданно, что он опускает локти на колени и обхватывает голову руками. Гарри твердит себе, что с ним творится неладное, потому что Шарлотта буквально вырезает ему сердце ножом для масла этими словами, но он так же чувствует, как горячи его щеки, и вспоминает, как лед звенел в бокале Зейна, когда тот покачивал им. - Я объясню, - говорит он. - Он тебе нравится, - отвечает она со вздохом. Он слышит, как её чашка мягко опускается на блюдце, когда она ставит их на стол, и он поднимает голову, готовый к тому, что она отошлет его куда подальше, но видит её нежную улыбку. – В конце концов что-то такое должно было произойти. Он немного расслабляется. - Как с тобой и Максом? Она легко смеется, и её смех звучит, как перезвон хрустальной люстры. – Ох, не глупи. Она берет виноградину и прокатывает её между двумя пальцами. - Всегда есть кто-то ещё, - она приподнимает подбородок, глядя на него. – Это не конец. Гарри кивает, потирая лицо ладонями. - Поэтому с некоторой неохотой, - говорит она с трагическим вздохом, - я передаю тебе предложение мистера Малика проводить вечера понедельника с ним. - Что? Но… - он останавливается и глядит на неё – его щеки жжет, когда он вспоминает о своей вспышке в гостиной Зейна. – Ты уверена? - Абсолютно. Он только что позвонил, и он рад будет увидеть тебя в понедельник в девять часов вечера, - говорит она с натянутой улыбкой, и сердце Гарри снова пропускает удар. Примечания переводчика: 1. «Настоящие домохозяйки Атланты» (The Real Housewives of Atlanta) – американский телесериал. 2. Элизабет Кюблер-Росс - американский психолог швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным. Первая подняла вопрос об ответственности врача не только за здоровье умирающего, но и за то, чтоб последние дни жизни больного были прожиты с достоинством, без страха и мучений.