Keep the Car Running

Эта часть перевода посвящается потрясающей девушке и Зарри-шипперу - Мэдди. С Днем Рождения, солнышко! Расти большой и не переживай слишком много по пустякам - всё у тебя будет! :* Всех остальных читателей с наступающими праздниками! Я люблю вас. ^^ *** Первый костюм появился у Гарри, когда ему было четырнадцать. Прежде у него был один – неудобный, темно-синий - который он надевал только по особым случаям; коленки на брюках этого костюма были ужасно потертыми, а сами брюки настолько коротки, что сестра Джемма буквально умоляла его не надевать под них белые носки. И Гарри не то чтобы ненавидел свой старый костюм, он просто никогда не задумывался о своем к нему отношении. Он надевал его от силы дважды в год, хотя тот всегда был поблизости, упакованный в пакет для химчистки, и каждый раз, когда Гарри заглядывал внутрь, он чувствовал себя так, будто открывал временную капсулу. Он находил конфетти в складках брюк и чувствовал исходящий от костюма запах лосьона после бритья, который его отец хранил в ванной комнате и которым он брызгался втихаря. И Гарри нравился тяжелый аромат от Paco Rabanne, что пах сладко, марципаном и белой глазурью, хотя на самом деле таких нот в этой туалетной воде и в помине не было. Но когда Гарри надевал костюм, он не чувствовал себя особенным. Неловким, быть может. Поначалу костюм был слишком большим, так что Гарри тонул в нем, улыбаясь фотографам во все тридцать два зуба и показывая милые ямочки. После - он стал слишком узким и грозил порваться, когда Гарри садился или пожимал кому-нибудь руку. И Гарри не очень-то беспокоился – в детстве он лазил по деревьям и прудам, пытаясь поймать лягушку, и не слишком интересовался одеждой. Он был одним из тех парней, которые всегда выбирают джинсы и футболки, и к тому моменту, как он начал задумываться о качестве футболок (его синяя от Jack Wills, которую он получил на Рождество, ужасно износилась), он всё так же прохладно относился к костюмам. Поэтому, когда однажды утром к ним в дом пришло приглашение на свадьбу кузена и мама Гарри заявила, что пора ему приобрести нормальный костюм, он не мог понять, почему это так важно. Но, очевидно, покупка костюма была большим событием, потому что отец согласился дать матери на него целых десять фунтов, и это было настолько неожиданно, что Гарри даже отвлекся от своей миски с хлопьями. Он никогда не видел столько денег прежде, но заметил, что мать очень и очень взволнованна. Она посматривала на него в зеркало заднего вида, пока они ехали в Crew, и улыбалась, но где-то на полпути уголки её губ начали опускаться, и для Гарри это зрелище было равносильно удару ножом в живот – так она выглядела, когда думала, что никто не видит; когда ждала, пока стиральная машинка сольет воду или кассирша в супермаркете пробьет покупки. Она хмурилась всё сильнее и сильнее, пока не вздрагивала и буквально не заставляла себя улыбаться, как бывало с бабушкой, когда та засыпала на диване, а после просыпалась под собственный храп. И Гарри винил себя в её грусти, ведь он, наверное, должен был вымыть за собой миску, прежде чем они ушли из дома, и не пререкаться с ней, когда она просила его не носить тренировочные штаны постоянно, потому что после ему трудно будет вылезти из них и начать подбирать себе нормальную одежду. Наверное, её немного огорчал тот факт, что он рос, что её маленький мальчик был уже не таким уж и маленьким, или, более вероятно, то, что отец рявкнул на неё перед выходом, говоря ей не покупать ничего на распродаже. И в этом тоже была вина Гарри. Как и в ссоре родителей неделю назад, когда он уговорил мать купить отцу на День Рождения книгу Мартины Коул, потому что думал, она ему понравится, или ещё на неделю раньше, когда он забыл сказать ей, что пойдет в библиотеку после школы. И точно так же, как он ненавидел своего отца, когда тот терял терпение и заставлял мать хмуриться, он ненавидел и себя. Небольшое воодушевление, которое он испытал при мысли о покупке нового костюма, пошло на убыль, когда он начал задумываться о том, что нужно выбрать правильный костюм, который его отец одобрит и за который не отчитает лишний раз мать. Джемма, должно быть, почувствовала его настроение, потому что, когда они подошли к Marks and Spencer, она мотнула головой в сторону Topman, говоря: «Ему четырнадцать, а не сорок, мам». И до этого момента Гарри немного волновался из-за того, что Джемма отправилась вместе с ними; он был уверен, что она посмеется над всем, что бы он на себя не надел, но сейчас он был по-настоящему благодарен тому, что она здесь. - Вот этот, - говорила она со скучающим видом, пока он тащился за ней следом, принимая всё, что она снимала для него с вешалок. – И этот. Попробуй с черной рубашкой. Гарри только молча кивнул, стараясь не уронить охапку одежды, а Джемма, опустив ладони к нему на плечи, подтолкнула его в сторону примерочных. Эта была суббота, так что Topman был переполнен, и Гарри встал в очередь между парнем, размышляющим о том, какую из двух одинаково ужасных рубашек взять, и парой, спорящей о том, в какой клуб им отправиться сегодня вечером. Гарри ненавидел шоппинг, и пока его руки ныли под тяжестью вещей, песня The Black Eyed Peas, звучащая из колонок, отдавалась в его правом виске, он думал, что всех этих усилий немного многовато для костюма, который он собирается надевать пару раз в год. И не то чтобы он почувствовал что-то, когда примерил первый – он не испытал никакого волнения, когда увидел себя в узком зеркале, хотя его плечи в костюме казались намного шире, а ноги – длиннее. Он не чувствовал ничего, пока не вышел из примерочной, чтобы показаться Джемме и маме, и все вокруг не уставились на него. Прежде на Гарри никогда не пялились, он никогда не был тем парнем, что заставляет людей останавливаться на полуслове, заходя в комнату, так что сейчас это было головокружительно. И его состояние не было чем-то вроде Боже-меня-сейчас-стошнит, что случалось, когда люди глазели на него, если он спотыкался или неверно отвечал на вопрос в классе, но было чем-то совершенно новым, таким, что заставило его приподнять подбородок и расправить плечи. «Гарри», - ахнула его мать, и он увидел слезы в её глазах, когда она прижала ладони к щекам, и он закатил глаза, но мог поклясться при этом, что его сердце увеличилось в размере вдвое, особенно когда Джемма одобрительно кивнула. «Хорошо выглядишь, младший братик», - сказала она со слабой улыбкой, и этого было достаточно, чтобы смутить его и попросить её заткнуться, шагая обратно в примерочную. Он прошел мимо пары, которая стояла позади него в очереди, и мимо парня, держащего в руках вешалку и смотрящего на свитер на ней так, будто он не понимал, нравится он ему или нет. И парень, увлеченный раздумьями, не видел, как его девушка улыбается Гарри – неожиданно и так глупо, что он снова краснеет, потому что Гарри никогда не был таким парнем прежде. Парнем, который заставляет чужих девушек улыбаться. И он понял тогда, из-за чего была вся суматоха. Одиннадцать лет прошло, а он всё так же, примеряя на себя костюм, испытывает чувство гордости и силы. Даже сейчас, когда он стоит перед зеркалом в Dior, каблуки его туфель плавно вращаются по мраморному полу, когда он оборачивается, чтобы взглянуть на себя со спины, его плечи распрямляются, и, когда он видит, как женщина, сжимающая в руках маленькую собачку, смотрит на него, он чувствует себя непобедимым, как будто он мог бы ограбить банк одной лишь улыбкой. Даже его лицо выглядит иначе – щеки не такие круглые, а кудри – милые. Он не похож на самого себя, и в этом весь смысл, как он потом понимает – не быть собой какое-то время. Мгновение до этого магазин гудел, полный туристов, щурящихся на ценники, но сейчас все затихли, чтобы обернуться и посмотреть на Гарри в безупречном черном костюме, и он почувствовал холодные пальцы менеджера по продажам, которые коснулась лацкана, когда та подошла сказать, что этот костюм так идеально подходит ему, что вряд ли удастся найти что-то лучшее. Гарри чувствует себя паршиво, потому что соврал Чарльзу о своем поезде, который на самом деле не отправляется с Gare du Nord так рано, но когда он стоит здесь, чуть склонив голову набок и оценивая свое отражение, он может не беспокоиться, потому что костюм не для Чарльза. Есть только один человек, который увидит Гарри в этом костюме, несколькими часами спустя, когда он вернется в Лондон, его пальцы будут расстегивать пуговицы на этом самом пиджаке. И как только он видит себя в нем, видит, как манжеты обхватывают его запястья, а свет падает на твердую линию плеч, он снова чувствует себя неуязвимым; костюм – его доспехи. И он нужен ему, думает Гарри, когда такси подъезжает к дому Зейна, и его пальцы снова дрожат, пока он отдает водителю двадцать фунтов. Когда Зейн открывает дверь, Гарри видит, что он так же одет в костюм, и он надеется, что производит на Зейна не меньший эффект, чем тот на него – Гарри кажется, что ему вышибли из легких весь воздух. Костюм Зейна фиолетовый, почти черный – цвета синяка, когда тот сильнее всего болит. Он одет во все фиолетовое, начиная с рубашки, что заставляет Гарри вспомнить о сладостях Parma Violets, которые он посылает Джемме в Сингапур каждый месяц, шелковый платочек аккуратно сложен в его нагрудном кармане, и Гарри, который обычно не удержался бы и прокомментировал бы его наряд пением Purple Rain, на этот раз помалкивает. Он просто опускает голову и бормочет: «Спасибо», когда Зейн приглашает его в дом. Гарри знает, что должен посмотреть на него, но он не может и не знает, костюм ли покалывает ему шею или чувство стыда, когда он вспоминает о том, что они делали в последний раз, когда он был здесь. Но Зейн ни капли об этом не беспокоится, даже не удосуживается предложить Гарри выпить, пока ведет его к лестнице. Гарри хочет было удержать его, но вместо этого оставляет на стекле лестницы отпечатки своих вспотевших пальцев, как хотел сделать, когда первый раз проходил здесь, и ему просто интересно, что сделает Зейн, когда увидит их, сотрет ли он их тут же манжетой своей рубашки или нет, и мыслей об этом становится достаточно, чтобы Гарри возбудился, а пальцы его начали нервно подрагивать. Когда Гарри понимает, что Зейн ведет его в спальню, его сердце начинает стучать так быстро, что он не уверен, сумеет ли удержать его в груди, и это похоже на то ощущение, когда поводок выскальзывает из ваших пальцев, а вы не успеваете подхватить его в воздухе, и собака убегает прочь. - Это твоя комната? – спрашивает он немного разочарованно, оглядываясь по сторонам. Он представлял себе её, и, конечно, он знал, что она будет такой же сверкающей, как и остальная часть дома, что здесь всё будет из стекла, дерева и кожи, а в центре – огромная кровать, в которой, кажется, никто никогда не спал. Но на этом все. Здесь нет фотографий его родителей в рамке или ракушки, привезенной из отпуска, о котором он не хочет забывать - здесь просто стоит очень дорого выглядящая мебель, и большое зеркало в пластмассе висит на одной из стен. Зейн качает головой. - Нет, - говорит он, как ни в чем не бывало, и Гарри испытывает облегчение, потому что никто не может жить так – слишком аккуратно и слишком чисто. Может быть, поэтому они не в его спальне: Зейн не хочет, чтобы Гарри видел полупустую чашку чая на его тумбочке или не заправленную постель, на которую ему не хватило времени утром. Но потом, когда Гарри снова осматривается и отмечает ковер на полу и простыни, сложенные аккуратной стопкой, Гарри понимает, что нет никаких полупустых чашек чая или разобранных постелей. Зейн просто не хочет видеть его в своей комнате. - Боже, - смеется Гарри, стараясь игнорировать нахлынувшее на него разочарование, смотря на Зейна сквозь ресницы. – У тебя есть комната специально для секса? Зейн игнорирует его. - Я не говорил тебе раздеться, - замечает он, когда Гарри начинает стягивать с себя пиджак, и он не понимал, что делает это, и поднимает руки кверху, одновременно с этим снимая ботинки. Зейн наклоняет голову: - Ты делаешь когда-нибудь так, как тебе говорят? Гарри недоуменно смотрит на него: - Но как же простыни? - Плевать на них. Просто ложись лицом вниз на кровать. Они смотрят друг на друга, и сердце Гарри снова очень быстро колотится, так сильно, что он может чувствовать его биение, отдающееся в пальцах и в каждой клеточке его тела. Зейн облизывает губы, явно не собираясь извиняться, и Гарри хочется налететь на него, повалить на пол и разорвать на части. Его сердце бьется сильнее, когда он представляет, как Зейн дрожит и трясется под ним, пока наконец буквально не обжигает его изнутри. - Правило первое, - Гарри вскидывает брови, поднимая палец. – Не разговаривай со мной в таком тоне. Зейн и ухом не ведет. - Хорошо, - говорит он, стягивая с шеи галстук и наматывая его вокруг запястья. – Но тогда ты вообще не будешь говорить. *** Это повторяется каждую неделю: Гарри лежит на кровати, лицом вниз с заткнутым галстуком Зейна ртом и связанными за спиной его ремнем руками. Они даже не раздеваются, Зейн просто приспускает штаны достаточно низко, чтобы можно было трахнуть его, и это заставляет Гарри чувствовать себя бесполезным, как будто он ничто, но вместе с тем, он ощущает себя абсолютно всем, как будто Зейн – алкоголик, а он бутылка скотча, которую Зейн не может перестать пить. Даже на следующий день, когда каждая часть его тела ноет, Гарри продолжает прикасаться к уголкам своего рта, чтобы почувствовать следы, которые галстук Зейна оставил, впиваясь в его кожу, и воспоминания прошивают его ознобом, так что он утыкается лицом в подушку, чтобы ненароком не произнести имя Зейна, будучи с другим клиентом. И единственные мысли, которые остаются с ним к концу дня, мысли о Зейне, потому что ни один из его клиентов больше не трахает его так – так грубо, с непонятным отчаянием. Он даже не позволяет Гарри взглянуть на него, удерживая ладонь на его щеке, когда тот приподнимает голову над матрасом, и просит его не двигаться. В первый раз, когда он попросил его об этом, Гарри вспомнилось, как однажды, проходя мимо родительской спальни, он увидел, как отец плачет. Он был в ярости, когда увидел Гарри в дверях, губы его искривились, и он пнул дверь так сильно, что она захлопнулась у Гарри перед носом, и точно так же он чувствовал себя сейчас, когда Зейн не позволял ему смотреть на себя, как будто Гарри видел что-то, чего не должен был. И Гарри знает, что он на самом деле видит Зейна таким, каким не должен бы. Даже связанный и с кляпом во рту, он все равно владеет собой. Когда он приподнимается на пару сантиметров над кроватью, Зейну приходится делать то же и приподнимать свои бедра, чтобы после поддерживать его руками и входить в него так резко и глубоко, как он только может, и заставлять Гарри безмолвно кричать и стонать так, чтобы его язык упирался в шелковую ткань платка. И есть что-то почти звериное в том, как Гарри отплевывается, потеет и матерится. Зейн не разбирает его слов - галстук доносит до него только невнятное хрюканье, но Гарри не перестает просить его не останавливаться и твердить ему, что он лучший, что он, блять, самый-самый лучший. Но Зейн и сам не произносит ни слова, проглатывая их все и шепча что-то сквозь зубы, потому что он не хочет, чтобы Гарри услышал и понял, как он на самом деле хочет его. Нет, он не доставит ему такого удовольствия. И Зейн не понимает, что только больше выдает себя бесконечными «блять» или «пожалуйста», которых вполне достаточно для Гарри, чтобы кончить – неожиданно и бурно. Зейн всегда отстранялся от него на первых порах, когда он достигал оргазма, тогда Гарри перекатывался на спину и садился, а Зейн стаскивал с себя презерватив и ослаблял галстук, и он не говорил Гарри освободить свой рот или посмотреть на него, но он все-равно смотрел сквозь опущенные ресницы на то, как Зейн кончает. И тот издавал такой удивленный звук при этом, все его тело содрогалось, когда будто он не знал, что может кончать так сильно. Потому что, вероятно, он никогда не испытывал такого кайфа от оргазма. И в этом была вся правда: Гарри никогда не кончал так сильно тоже. Он занимался этой работой три года, и он думал, что знает о ней абсолютно все. Его дразнили и шлепали, как провинившегося мальчишку, его трахали с завязанными глазами, трахали двое парней сразу, трахали, пока он буквально не плакал, но все равно просил большего, и только ощущения ладоней Зейна на его бедрах или то, как тот упирается кончиком носа ему в затылок, заставляют Гарри достигать такого сильного оргазма, что он буквально трясется под ним. Это, должно быть, химия – какой-то магический, сводящий с ума баланс или дисбаланс между ними, то, из-за чего люди пишут книги и чему поют песни; то, что превращает их в сумасшедших. Наверное, поэтому, несмотря на то, как жестко не трахал бы Зейн Гарри, он не касается его никак иначе. Они не целуются, не разговаривают, не делают ничего, кроме этого. Зейн не дает Гарри ничего – абсолютно ничего – он даже не произносит его имени, просто вжимается в него, как будто не понимает, что он делает, но отчаянно в нем нуждается, и понимание этого заставляет Гарри кончать так, как будто это последняя вещь, которую он может сделать на этом белом свете. Иногда ему кажется, что он на самом деле может умереть – его сердце бьется настолько быстро, что, он уверен, оно может прорваться сквозь ребра, и прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз испытывал что-то подобное, чувствовал эту прекрасную агонию, желал кого-то так сильно, почти до боли, что плакал после не только от облегчения, но и от того, что следующего раза придется ждать целую неделю. Это все, о чем Гарри может думать: понедельник, девять часов вечера. Вся его неделя вращается вокруг этих нескольких моментов: ощущения подъема на головокружительную высоту от одного вида Зейна и после – стремительное падение от ощущения его ладони на щеке в момент, когда все заканчивается. Но когда Зейн спрашивает, все ли с ним в порядке, Гарри всегда отвечает «да», потому что, даже если он чувствует себя совсем не хорошо, у него банально не находится слов, чтобы ответить что-то другое. Так что он просто прижимается щекой к ладони Зейна ради того сладкого секундного момента, когда Зейн проводит пальцем по его губам, и это ничего не значит – он знает, что ничего – но почему же он чувствует себя так, будто это имеет значение? *** Наверное, его размышления звучат странно, потому что Зейн скорее всего не чувствует себя так, как Гарри, будто он находится в свободном падении рядом с ним, но одна вещь остается неизменной. Он может не чувствовать себя так же, но каждую неделю всё повторяется: Гарри приезжает к девяти, они обмениваются вежливыми приветствиями, затем быстро трахаются, и Гарри в такси уже в десять. Вы можете сравнивать свои часы по Зейну, как сказала бы бабушка Гарри, и как бы он ни пытался сломать эту систему, приезжая на восемь минут раньше или сдерживая себя так долго, как только мог, чтобы не кончить (его подбородок начинал трястись, а рубашка прилипала к спине), ему никогда этого не удавалось. Зейн просто поворачивает свои бедра таким образом, что, когда он входит в Гарри, того буквально пронзает оргазмом, и вот он уже сидит в такси в 9:52. Это сводит его с ума, на самом деле сводит. Гарри чувствует в себе силы разгадать его, узнать о нем намного больше, и он думает о том, какого бы это было, если бы Зейн поцеловал его - почувствовать его язык у себя во рту и зубы, оттягивающие его нижнюю губу. Он никогда не мечтал о своих клиентах прежде, но он думает о Зейне постоянно: в душе, перед сном и просыпаясь утром, - размышляет о всем том, что Зейн может скрывать под одеждой. Первый раз он задумывается об этом, когда смотрит телевизор. Это был воскресный вечер, и он лениво переключал каналы, пока не увидел игру «Челси» и Зейна. Это поразило Гарри настолько, что он выпрямился в кресле, и голова его буквально пошла кругом, когда он попытался сравнить парня, бегающего по полю, с тем Зейном, которого он знал. Подтянутый, элегантный Зейн, который никогда не надевал одну и ту же вещь дважды и с удовольствием потягивал виски. Он не знает, как он в принципе мог забыть о том, что Зейн играет в футбол, но Гарри позабыл о многих вещах с тех пор, как они встретились, как будто каждый раз, как он думал о Зейне, о тепле его дыхания и о том, как трясутся его руки, когда он связывает запястья Гарри, все остальное отходило на задний план. Поэтому, когда Гарри увидел Зейна в форме «Челси» в этот воскресный вечер, он был поражен. Затем Гарри увидел их – татуировки Зейна, которых он никогда не видел прежде и которые покрывали его кожу, и шок от увиденного заставил Гарри кончить себе на живот с рваным вздохом. И теперь это все, о чем Гарри мог думать, когда они были вместе - о татуировках, спрятанных под слоями шелка и хлопка, и это ужасно бесило его, хотя он знал, что нуждается в Зейне, каждую долбанную неделю, и то, что они встречались, означало, что все у них под контролем. И пусть даже Гарри не мог контролировать себя, все чаще сочиняя в четыре утра сообщения Зейну и спрашивая в них, что тот делает, все было более-менее нормально до сегодняшнего вечера, когда Гарри звонит в домофон, а Зейн не отвечает, и он чувствует себя так, будто земля в прямом смысле уходит у него из-под ног. Он достает телефон из кармана брюк, чтобы посмотреть сколько время, и хмурится, когда видит, что Зейн звонит ему. - Я застрял в пробке, - говорит Зейн, прежде чем Гарри успевает с ним поздороваться. – Произошла авария на Battersea Park Road, и мы не движемся вот уже двадцать минут. - Все нормально, - отвечает он, задерживая дыхание и думая: «Пожалуйста, только не отменяй все. Я не переживу ещё неделю». - Где ты? – спрашивает он, уменьшая громкость радио. – У моего дома? - Да, но ничего страшного. Я могу подождать тебя в баре. - Или ты можешь заскочить к Шарлотте на чашечку чая, - смеется Зейн, и Гарри краснеет, как школьник, от внезапной мягкости его голоса. Он шутит? - Я мог бы, - отвечает Гарри с несмелой улыбкой. – Но Шарлотта ходит в общество анонимных социопатов по вечерам понедельников. Зейн смеется, весело и громко, и Гарри чувствует себя по-дурацки счастливым и думает, что бы ещё такого сказать, чтобы заставить его рассмеяться снова. Но Зейн говорит: - О, подожди, мы двинулись с места, - и улыбка Гарри становится шире. - Далеко ты? - Выезжаю на Battersea Bridge. - Хорошо. - Код на воротах 165616. Посиди в саду. Я буду примерно через пять минут. - Хорошо, - повторяет Гарри, сбрасывая вызов и мысленно умоляя его поторопиться. *** Сад Зейна – это скорее внутренний дворик с тротуарной плиткой и скульптурой в центре, которая несомненно заставила бы Шарлотту заскрипеть зубами. Здесь нет ничего похожего на её сад с аккуратными зелеными лужайками и кустами роз с шипами наподобие кошачьих когтей, ни капли не похожими на те, что вы покупаете в супермаркете, ничем непахнущие. Но Гарри нравится сад Зейна, он очень похож на него самого. И не то чтобы его успокаивает это, но он расхаживает по дорожкам и балуется с сигнализацией, то включая, то выключая её. Он не должен восторгаться своей игрой, как маленький ребенок (последнее, что ему нужно – это чтобы соседи вызвали полицию), но он наслаждается ею так сильно, что не замечает пепельницу, пока случайно не пинает её ногой. - Веселишься? – спрашивает Зейн, когда Гарри наклоняется, чтобы поднять её. - Я не знал, что ты куришь. - Я пытаюсь бросить, - говорит он, забирая у него пепельницу и ставя её на стол. - Я пытался курить дважды и чуть было не заработал себе приступ астмы. Когда Зейн хмурится, Гарри хочет слиться с каменными плитами, чтобы никогда не произносить этих слов и не выставлять себя дураком. - Почему дважды? Гарри пожимает плечами: - Я стараюсь все попробовать дважды. - Приятно слышать, - кивает Зейн, и уголки его губ приподнимаются, от чего ноги Гарри немного подрагивают, когда он следует за ним в дом. - Я с фотосессии, поэтому мне нужно в душ, - говорит Зейн ему, когда они попадают внутрь, и он включает свет. – Хочешь пива или чего-нибудь вроде этого? Я ненадолго. - Не нужно идти в душ только ради меня, - говорит Гарри, стараясь казаться беспечным, но правда в том, что он возбужден от одного только вида Зейна в аккуратном сером костюме. Зейн задумывается на секунду, затем кивает: - Позволь мне по крайней мере побриться, - говорит он, потирая щетину и разворачиваясь, чтобы направиться в гостиную. - Могу я? – говорит Гарри, останавливаясь в дверном проеме, заставляя Зейна тоже остановиться и обернуться, глядя на него с опаской. - Что? Гарри смотрит на него в ответ, шокированный собственной глупостью. Что он, блять, только что ляпнул? Он сошел с ума. Несколько мгновений проходит в молчании, а Зейн продолжает разглядывать его так, будто сомневается в его душевном здравии. - Ты хочешь побрить меня? – спрашивает Зейн, когда молчание затягивается. - Чай, - он указывает в направлении кухни. – Могу я сделать тебе чашку чая? Складка меж бровей Зейна становится глубже. Он знает, что Гарри несет полный бред, но к счастью больше ничего не спрашивает и кивает в сторону лестницы. – Пожалуйста. - Я подумал… - начинает Гарри, но замолкает на полуслове и идет вслед за Зейном через гостиную, после поднимаясь по лестнице. Его пульс учащается, как это всегда бывает, когда они заходят в спальню. Зейн велит ему остаться, а сам идет дальше по коридору. Гарри задерживает дыхание и ждет, пока он вернется, меряя шагами комнату и не зная, стоит ему залезать на постель или нет. Но затем Зейн возвращается, Гарри ждет от него каких-то указаний, но он проходит мимо и открывает ещё одну дверь, которую Гарри прежде не замечал. Он понимает, что это ванная комната, когда Зейн включает свет, и, когда он заходит внутрь, оставляя дверь открытой, чтобы Гарри мог присоединиться к нему, тот снова сомневается в своей способности дышать. - Сядь, - говорит Зейн, кивая на выступ по другую сторону раковины и разворачиваясь к крану. Он включает воду и пробует температуру пальцами. Руки Гарри трясутся, когда он садится и чувствует холод мраморной стены сквозь ткань брюк, наблюдая за тем, как Зейн берет в руки бритву и споласкивает её. - Ты когда-нибудь делал это прежде? – спрашивает он и ждет, пока раковина наполнится, а пар поднимется к зеркалу. - Что? Брил кого-нибудь? Зейн кивает. - Нет, только себя. Зейн снова кивает, выключая воду и снимая пиджак. Когда он откладывает его в сторону к упаковке ватных шариков, Гарри не может отвести от него взгляда. Зейн все ещё в рубашке, но это большее, что Гарри вообще когда-нибудь позволялось видеть рядом с ним. Он видит очертания плеч Зейна через тонкую хлопковую ткань, очертания его ключиц и маленьких темных сосков, и, когда Зейн, разматывает узел галстука, стягивая его вниз, чтобы расстегнуть первую пуговицу, Гарри нужно приложить все усилия, чтобы не податься вперед и не лизнуть открывшийся участок кожи. - Вот, - говорит Зейн, поднимая деревянную крышку с мыла для бритья и передавая его Гарри, который принимает его, внимательно наблюдая за тем, как Зейн опускает кисть в раковину с горячей водой и после позволяет каплям стекать с неё. Он отдает её Гарри, и деревянная ручка очень теплая, затем обхватывает его ладонь своей, показывая, какие движения нужно делать для образования пены. Когда они получают её, Зейн опускает ладони к Гарри на колени и раздвигает его ноги, становясь между ними. От внезапного контакта у Гарри перехватывает дыхание, и Зейн наверняка слышит его судорожный вздох, и большая холодная комната не кажется такой уж большой и холодной, когда Зейн держит в руках полотенце и стоит меж его ног. - Веди медленно, - выдыхает Зейн; рука Гарри дрожит, когда он поднимает её, и ему почти становится плохо от такой близости, от запаха Armani Code и мятных конфет, смешивающихся с ароматом сигарет, которые Зейн наверняка курил, пока стоял в пробке. В другой руке Гарри сжимает принятое у Зейна полотенце, проводя по его правой щеке кистью так осторожно, как будто он сделан из бумаги и может в любой момент порваться. И он уверен, что Зейн слышит его частое дыхание, пока он покрывает белой пеной его щеки, обводя линии острых скул и спускаясь к подбородку. Когда пены становится меньше, Гарри наклоняется, чтобы обмакнуть кисть в раковину, а после снова окунуть её в мыло, ощущая на себе пристальный взгляд Зейна. Гарри проделывает то же самое с другой его щекой, и Зейн улыбается, когда Гарри останавливается, чтобы стереть каплю пены с его бриллиантовой сережки кончиками пальцев. И Гарри не может не улыбнуться в ответ, когда видит его улыбающимся, и это так мило, что возвращает его к тем временам, когда он поцеловал Эрику Мэллоун в песочнице, а после убежал. - Возьми, - говорит Зейн, передавая Гарри тяжелую, как подарочную бутылку шотландского скотча, бритву. – Осторожнее, - говорит Зейн, но ему не нужно беспокоиться, потому что Гарри никогда ещё в своей жизни не был так осторожен, задерживая дыхание и ожидая, пока дрожь его в ладонях не утихнет, прежде чем прикоснуться бритвой к щеке Зейна. Он так напуган, что почти закрывает глаза, но лезвия движутся плавно, охватывая слой мыла и являя слой идеально гладкой кожи. И Гарри думает о том, как бы не сорваться и не поцеловать его, пока не чувствует пульс Зейна под своими пальцами и не понимает, что опустил руку с полотенцем к нему на шею. Он никогда не прикасался к нему так – никогда – и, когда он смотрит на Зейна из-под опущенных ресниц, тот отводит взгляд. - Я продолжу сам, - говорит он, забирая бритву у Гарри из рук и отступая от него на шаг. – А ты подожди меня в спальне. *** Когда Зейн заканчивает, они трахаются – быстро и отчаянно – как и всегда. Все происходит так быстро – Зейн наклоняет его и входит одним резким движением, и только тогда Гарри понимает, что в этот раз он не связал его. Он понимает это, когда вскрикивает от ощущения Зейна внутри себя, и, если произошедшего в ванной было недостаточно, чтобы заставить его кончить, то понимания того, что Зейну так не терпелось трахнуть его, что он даже изменил своим привычкам – вполне. Но Гарри не хочет напоминать ему об этом, поэтому он утыкается лицом в одеяло, чтобы заглушить звук в случае чего, но к его удивлению Зейн не позволяет ему этого, удерживая его за волосы и оттягивая голову назад. - Как тебя зовут? – шепчет он ему на ухо. Вот оно: вопрос, который ему всегда задают и на который он никогда не отвечает. - Натан, - выдыхает он. Зейн тянет его за волосы: - Черт, как тебя зовут на самом деле? - Натан. - Скажи мне настоящее имя. - Я не могу, - стонет Гарри, но Зейн вдалбливается в него с такой силой, что рот Гарри распахивается в беззвучном крике – он хочет произнести имя Зейна, но не может выдавить из себя ни звука. - Скажи мне. - Не могу, - шепчет Гарри, зажмуриваясь. И он не может – не может – но он чувствует Зейна внутри, как тот движется в нем снова и снова, и, когда он накручивает его волосы на кулак, оттягивая, Гарри скулит, потому что он ощущает себя не так, будто он готов кончить, но будто он может развалиться на части в любую секунду. - Не смей, - предупреждает его Зейн, перехватывая Гарри за запястья и вжимая его в матрас, когда он хочет дотронуться до себя рукой. – Не смей, пока ты не скажешь свое имя. Гарри трясет головой: - Я не могу. - В самом деле? – Зейн тяжело дышит, и Гарри ненавидит то, какие звуки он издает – почти что жалобные, будто он вот-вот заплачет, когда приподнимает бедра над кроватью, выходя из него. - Не останавливайся. Пожалуйста. - Скажи мне. Зейн тянет его за волосы ещё раз, но Гарри не поддается. - Дай мне кончить, и я скажу тебе. Зейн входит в него одним резким движением, что заставляет каждую клеточку Гарри дрожать. - Гарри, - стонет, кончая, и он не знает, выиграл он или проиграл только что. *** Когда Гарри спускается с лестницы, Зейн делает то же, что и всегда – потягивает скотч, как будто ничего не произошло. И он должен идти, потому что рано утром его ждет самолет в Нью-Йорк, но ему даже не нужно упоминать об этом, потому что такси вероятно уже ждет его снаружи. Но прежде чем он успевает что-то сказать, Зейн кивает на кофейный столик. - Ты сделал мне чай? – спрашивает Гарри, уставившись на чашку. Зейн никогда не делал ему чай. Все, что он по возможности старался сделать – это выставить его из дома как можно скорее. Он стоит возле книжного шкафа и улыбается, глядя, как Гарри берет в руки кружку. - Спасибо за «50 оттенков серого», - говорит он, салютуя ему бокалом, и Гарри смеется и от неожиданности чуть было не проливает чай. – Когда ты успел принести книгу? - На прошлой неделе, - признается Гарри, подходя к нему. - Я… эм… пролистал её, - говорит он с притворным отвращением, возвращая книгу в аккуратный ряд на полке. - Я купил её в благотворительном магазине. Зейн, кажется, в ужасе, и его вид настолько забавляет Гарри, что он смеется – слишком громко для такой большой гостиной – и прикрывает рот рукой, извиняясь. - Так что с тобой и книгами? – спрашивает Зейн, потягивая скотч и ожидая, пока Гарри выровняет дыхание. – Каждый раз, как ты приходишь сюда, ты возишься с ними. - А что с тобой и книгами? – спрашивает Гарри в ответ, глядя, как Зейн проводит большим пальцем по корешку книги с той же заботой, с какой обычно прикасаются к детям. - Я должен был стать учителем английского. - Заткнись! - Ты выглядишь удивленным. - Нет, - Гарри машет руками, когда видит, что Зейн сжимает челюсти. – Нет, не в этом смысле, просто моим первым… понимаешь, единственным, наверное, был учитель английского. - В Кембридже? - Да, - говорит Гарри, обращаясь к пальцам Зейна, поглаживающим корешки книг, и вспоминая утро после их знакомства, когда он пришел к нему в дом и высказал все, что о нем думает. – Так я узнал, что… - он сжимает губы. – Я имею в виду, я знал, но не был уверен, пока не встретил его. У меня была девушка на тот момент, но кончить я мог, только когда думал о нас двоих в библиотеке. Зейн смеется. - В библиотеке? Гарри приподнимает подбородок и улыбается ему. - Ты не читал Искупление? - Нет, но мне стоит, наверное. - Они сделали это, прижавшись к книжным полкам. Что может быть в принципе горячее? - О, да? Гарри глядит в свою кружку. - Мне повезло, что он был моим первым. Он был очень осторожным и терпеливым, - он останавливается, когда чувствует, что следующий вопрос, который он хочет задать касается того, как все было у него, и Зейн подходит ближе. - Ты когда-нибудь занимался этим в библиотеке? - К сожалению, нет, - Гарри закатывает глаза. - Он слишком любил свою работу. Зейн облизывает губы. - Это досадно, - говорит он, ставя свой стакан на полку. Гарри не понимает, что он делает до тех пор, пока он не забирает кружку из его рук и не ставит её рядом со своим стаканом. – Вот так? – произносит Зейн ему на ухо, становясь позади него и опуская ладони на бедра Гарри, чтобы развернуть его лицом к книжным полкам. Гарри кивает, хотя на самом деле все совсем не так, но он очень боится, что Зейн остановится, поэтому не издает ни звука, лишь тянется наверх, ухватываясь за одну из полок, когда Зейн прижимается к нему, чтобы он почувствовал его возбуждение. Он подталкивает Гарри к шкафу, так что тот упирается коленями, грудью и животом в полки, резко выдыхая воздух. - У тебя есть? – спрашивает Зейн, его горячее дыхание щекочет ухо Гарри. Он слабо кивает: - В кармане. Когда Зейн расстегивает свой пиджак, Гарри начинает трясти. - Не отходи, - предупреждает его Зейн, и сердце Гарри колотится, как сумасшедшее, когда ладонь Зейна скользит под его пиджак к заднему карману. Он находит маленькую бутылочку смазки и упаковку презервативов, и, когда он выкладывает их на полку, Гарри смотрит в сторону и пялится на «Завтрак у Тиффани», что стоит на нужном месте, пока Зейн расстегивает брюки. «Дотронься до меня», - почти просит Гарри, но сжимает губы и задерживает дыхание, когда Зейн спускает с него штаны, и они собираются вокруг его лодыжек, и запускает пальцы под его белье, стягивая трусы только с его задницы, так что его эрекция по-прежнему упирается в черную хлопковую ткань. Когда Зейн берет в руки смазку, Гарри прикрывает глаза, давясь вздохом несколько мгновений спустя и чувствуя проникающие в него влажные пальцы. Он подается назад, а Зейн вперед, и ему так хорошо в этот момент, что со стороны это на самом деле звучит так, будто он задыхается и пытается сделать вздох. - Все хорошо, - шепчет Зейн ему на ухо, проникая пальцами немного глубже. – Я хочу слышать тебя. - Спасибо, - выдыхает Гарри, не сдерживая стон. - Скажи это снова. - Спасибо, - говорит он, когда Зейн сгибает палец ровно настолько, чтобы заставить Гарри приподняться на цыпочки и удариться подбородком о полку. Зейн никогда с ним так не говорил – предпочитал отмалчиваться, будто его вовсе и не было рядом – и этого просто слишком много для Гарри, и он дрожит, когда Зейн вводит в него ещё один палец. Не так резко и быстро, как он делает это обычно, но медленно – очень медленно – как будто хочет, чтобы Гарри действительно почувствовал его, а не просто потому, что так проще толкаться в него. - Нравится? – спрашивает Зейн, и Гарри кивает, костяшки его пальцев белеют, когда он вцепляется в полку. – Так бы ты хотел, чтобы он поступил с тобой? Скажи. - Да. Вот так, да, - стонет Гарри, насаживаясь на пальцы Зейна до тех пор, пока ему не становится настолько хорошо, что он почти что падает. - Хочешь, чтобы я трахнул тебя? - Да. - Скажи. - Трахни меня. Зейн оттягивает его за волосы, и Гарри не может видеть его, но он знает, что тот ухмыляется. - Попроси вежливее. - Трахни меня, пожалуйста, - Гарри закусывает губу и трется о книжные полки. – Пожалуйста. И он делает это – он трахает Гарри до тех пор, пока тот не начинает задыхаться, а буквы на корешке «Завтрака у Тиффани» не начинают расплываться у него перед глазами. Но Зейн снова не касается его. Он не целует его в щеку и не прижимается к нему носом, он лишь удерживает его за бедра, входя так глубоко, как только может, пока Гарри скользит вспотевшими пальцами по черному дереву, стараясь хоть как-то удержаться на ногах. Гарри кончает первым, за ним через мгновение следует и Зейн, и Гарри убеждает себя не делать этого, но отклоняет голову назад, опуская её к Зейну на плечо, и глядит на книжные полки, пока звездочки перед глазами не перестают кружиться. - Ты в порядке? – говорит Зейн ему на ухо, водя пальцами по его шее. Но Гарри не говорит «да» на этот раз – он трясет головой. - Я думаю, если ты по-настоящему прикоснешься ко мне, я просто умру, - говорит он, вздыхая, и он не понимает, что произносит это вслух, пока не чувствует, как губы Зейна прижимаются к его щеке, и его сердце не вспыхивает мгновенно, а после не гаснет; резко, будто перегоревшая лампочка. *** Это ничего не значит. Он повторяет себе эти слова снова и снова, уезжая от Зейна; он говорит себе это всякий раз, как тот касается его щеки. Это ничего не значит. Но Гарри не может заснуть, вспоминая о том, как Зейн нашел его ладонь и сжал в своей в момент оргазма, как он простонал его имя сквозь зубы – Гарри, а не Натан – и не отпускал его до тех пор, пока они оба не смогли успокоиться. Он должен был обернуться, когда Зейн отодвинулся. Он должен был обернуться. Он должен был просто взять его лицо в ладони и поцеловать. Почему он не поцеловал его? Гарри бросает попытки заснуть, когда часы показывают пять утра, и идет в круглосуточный Tesco за круассаном с изюмом. Он покупает два и пакет молока и идет к киоску с газетами, чтобы прихватить себе номер the Guardian. Он не знает, зачем смотрит наверх, должно быть, краем глаза он просто замечает фотографию Зейна, и он там – на обложке ОК!, и Гарри роняет молоко, когда взгляд его скользит по обложке: «ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ: ЗЕЙН МАЛИК ПОМОЛВЛЕН».