Keep the Car Running

У Шарлотты было много главных правил. Кажется, что как минимум одно новое появлялось каждый раз, как они встречались. В прошлом месяце правило гласило: они платят за тебя и только потом получают, а на этой неделе она напомнила Гарри не давать свой номер клиентам. К главным правилам так же относились два, по которым он должен был всегда использовать презерватив и не спать с принявшими на грудь клиентами. За последние три года он нарушил каждое из этих правил хотя бы раз, но правда была в том, что пусть даже она настаивала на том, что каждое из этих правил самое главное, Гарри знал, что есть только одно правило, которое он никогда не должен нарушать. - Ни к кому не привязываться, - сказала она ему, когда они впервые встретились, и Гарри сидел напротив неё в гостиной, а башенка из нежных пирожных и сэндвичей возвышалась между ними на кофейном столике. Он устроился в золотом стуле времен Людовика XV – совсем не таком, какой был в кукольном домике его сестры, когда та была маленькой - стараясь не ерзать и слушая хорошо отрепетированную речь Шарлотты о том, что в конечном итоге от него ожидается. - Когда почувствуешь, что привязываешься к кому-то, - продолжила она, делая паузу и поправляя кольцо на пальце так, чтобы бриллиант был ровно посередине, - а когда-нибудь это непременно случится, ты должен будешь остановиться, потому что ни к чему хорошему это не приведет, Гарри. Он кивнул, соглашаясь, но её наставление показалось ему немного странным, учитывая, что самой себе она позволила привязаться к клиенту. Не то чтобы Гарри волновался, что подобное может случиться с ним. Он не хотел того, что было у Шарлотты. Он собирался работать с ней ровно до того момента, пока не нашел бы другой работы, чтобы оплачивать учебу. Затем он собирался увидеть мир, взобраться на гору, влюбиться и написать книгу об этом, рассказать историю о том, как он сломал лодыжку в Гималаях и как ему разбили сердце в Париже. Поэтому он не беспокоился о том, что может влюбиться в клиента. К тому же, Гарри редко к кому-либо привязывался. В детстве у него даже не было любимой игрушки, как говорила его мать. Если Джемма таскала с собой повсюду свое любимое желтое одеяло, он был намного более непостоянным. Он мог брать с собой в школу игрушку супермена в течении недели, затем поменять её на Оптимуса Прайда и после забыть о них обоих, получив велосипед. Даже сейчас он либо залпом прочитывает книгу, либо откладывает её, дойдя до середины, чтобы больше никогда к ней не возвращаться. Но если бы он и переживал о том, что может влюбиться в своего клиента, то он точно не собирался делать этого после того, как один клиент кончил ему в волосы, прежде чем он успел взять его в рот, а другой использовал недостаточно смазки, и Гарри рыдал в душе, вернувшись от него домой. Был ещё один, который всегда называл его шлюхой в момент оргазма, и другой, которому нравилось пороть кого-нибудь. «Это возбуждает меня», - говорил он Гарри каждый раз, как тот всхлипывал, шлепая его снова с такой силой, что на следующее утро Гарри находил синяки в форме ладони на своей заднице. Но со временем Гарри научился наслаждаться всем происходящим, находить черту между агонией и экстазом, и уверил себя в том, что никогда её не перешагнет. Его клиенты никогда не были такими мужчинами, к которым он мог бы привязаться. Да, некоторые из них были куда как добрее других, они нежно целовали его и раздевали так осторожно, будто он был выполнен из фарфора и мог развалиться у них под пальцами, но этого всё ещё было недостаточно, чтобы он почувствовал что-то. Даже потом, когда он доводил их до исступления своим языком, заставляя тем самым оттягивать ему волосы и кусать за плечо, называя шлюшкой, и он потел, дрожал и позволял им кончать себе на лицо, к тому моменту, как он садился в такси, все это забывалось, и он болтал с водителем о внезапном похолодании. С Зейном все иначе. Руки Гарри все ещё дрожат, когда такси отъезжает от его дома и он поднимается к себе в квартиру, все ещё трясутся, пока он сидит в душе и думает о следах, которые оставили на нем ногти и пальцы Зейна. И он груб, так груб, что порой у Гарри все болит часами после встреч с ним – может быть, даже днями – но это прекрасная боль, и он любит дотрагиваться до оставленных им синяков, потому что каждая такая метка, каждая царапина означает один из тех моментов, когда Гарри заставил его потерять над собой контроль. Переменчивый Зейн, который всегда использует подстаканник, ставя на стол горячую кружку, и тренируется шесть дней в неделю, не может провести час с ним так, чтобы не потерять над собой контроль, и Гарри не чувствовал себя так уже очень долгое время - не так, чтобы быть обязанным что-то делать или быть нужным, но сгорать вместе с кем-то, кто так же боится потерять контроль, чувствовать то, что Зейн не может сдерживать внутри себя, а Гарри не может игнорировать, кончая со слезами на глазах. Было что-то неизбежное в их отношениях, но это звучит слишком сильно, так же как судьба и слово из шести букв, которое он не хотел использовать. Гарри смеется в первый раз, когда думает об этом, смеется он и после, когда просыпается посреди ночи, тяжело дыша и шепча имя Зейна, потому что он не может вспомнить, когда в последний раз о ком-то мечтал. Но он мечтает о Зейне каждую ночь – о его розовом рте и теплом языке, которым тот мог бы вытворять невероятные вещи. Все, о чем он думает – это как целуется с ним – целуется, целуется и целуется с ним. Иногда он думает, что просто сходит с ума, его руки и ноги немеют от одной только мысли, что это может случиться. Он пытался: однажды его губы на секунду коснулись горла Зейна, но это была всего лишь секунда, после которой Зейн снова развернул его спиной и связал ему запястья. Но когда он был близок к тому, чтобы кончить, Зейн оттянул его за волосы назад и прошептал ему на ухо, чтобы он больше никогда не смел так делать. Поэтому Шарлотта права: вы чувствуете, когда привязываетесь к кому-то, и это именно то, что Гарри испытывает сейчас. Он не чувствовал ничего три года, но одной только мысли о рте Зейна достаточно, чтобы разбудить его посреди ночи и не дать ему заснуть ещё несколько часов. Поэтому сейчас Гарри знает, что он не должен покупать этот журнал. Он должен вернуться домой, сделать себе чай и съесть два круассана с изюмом, но он не может. Он даже не ждет, пока заплатит за глянцевое издание, раскрывая его, и слезы наворачиваются на его глаза прямо там, в супермаркете, пока он читает статью и пока где-то на середине охранник не напоминает ему, что здесь не библиотека. Остальное он читает уже на улице, его пальцы дрожат, когда он переворачивает страницы, чтобы найти снимок Зейна и женщины – его невесты – улыбающейся ему. Её зовут Коко, как какого-нибудь клоуна, и она визажистка. Они познакомились три месяца назад, когда Зейн был на BBC и записывался для программы «Вопрос спорта». Она так нервничала, что уронила коробочку пудры на его черную рубашку. У Зейна не было запасной, так что ему пришлось поехать в ближайший магазин и приобрести себе рубашку, над чем они смеялись большую часть шоу. Они больше не разговаривали, так что она думала, что он был очень-очень зол, но на следующий день он прислал ей цветы. Она была в восторге, но что-то в этом букете не давало ей покоя, и чем дольше она смотрела на него, возвышающийся между кистями для макияжа на её столе, тем больше понимала, чем он был – не просто букетом из алых роз, который она могла ожидать от футболиста вроде Зейна, но смесь разных цветов – розы, пионы, герберы, лилии, тюльпаны, ирисы и фрезии, перехваченные вместе голубой лентой «Челси». Она не была уверена насчет того, кто собирал букет, но когда она позвонила Зейну, чтобы поблагодарить его, он сказал, что не знал её любимого цветка и поэтому взял каждого по одному, и она уже тогда поняла, что он человек, за которого она собирается выйти замуж. Ноги Гарри почти отказываются держать его, пока он читает статью, представляя Зейна в цветочном магазине, отбирающего по каждому цветку – самому прекрасному, конечно – и затем обвязывающего букет голубой лентой, и он не может взглянуть на следующую страницу. Но всё, о чем он может думать остаток дня, это их первое свидание, когда Зейн долго мучился и не знал, что надеть, а после заехал за ней на своем нелепом желтом Феррари. И желудок Гарри скручивается в узел, потому что он знает, что Зейн должно быть распахнул перед дней дверь машины и отодвинул для неё стул, прежде чем это смог сделать официант, и он знал, что она наслаждалась этим. Наслаждалась всеобщим вниманием. Он все ещё думает о них вечером, расхаживая по номеру Йена в the Savoy и останавливаясь возле окна, чтобы взглянуть на Темзу и сверкающий горизонт, усыпанный звездами, подобными церковным свечам. Йен – его клиент во вторник в десять – опаздывает, и обычно Гарри не возражал, но учитывая, какой работой он занимается, это просто смешно, как много времени он проводит в одиночестве – на заднем сидении автомобиля или в зале ожидания аэропорта или, как сегодня, в баре отеля, попивая джин с тоником. Он привык к этому и даже научился наслаждаться ни к чему не обязывающими разговорами с незнакомцами, с бабушками из Австралии, которые приехали навестить своих внуков, и с барменами, предлагающими ему попробовать другую марку джина и немного выпендривающимися, смешивая коктейли. Но тишиной он наслаждается больше, моментами затишья, когда он может отдышаться и подготовить себя к моменту, когда клиент появится в номере. Иногда его пугает то, насколько сильно он наслаждается одиночеством, часами, которые он тратит на чтение книг или записи в своем блокноте, которые все больше походят на книгу – что-то из фэнтези, о рыцаре без страха и упрека, который может спасти его от всего этого. Жизнь в себе самом не помогает. Он пытался быть самостоятельным, когда переехал в Лондон и начал стажироваться в издательстве, работая по четырнадцать часов в день, чтобы заработать себе на бутерброд и проезд в автобусе. Но когда его сбережения иссякли, а денег на свадьбу матери оставалось все меньше всякий раз, как ей приходилось платить за него ренту, он сдался и позвонил Келли Грейс, которая оставила ему свою визитку на одной из вечеринок. После этого он смог позволить себе свое собственное жилье, и сейчас он едва ли смог бы вернуться к своей прошлой жизни, потому что ему приходилось отдавать так много времени другим людям, но обычно когда он приходит домой, он не хочет ни с кем разговаривать или ссориться с кем-то, отвоевывая место в ванной, чтобы принять душ. И это облегчение для него – приходить домой, в пустую темную квартиру, где все осталось таким же, каким было, когда он уходил. Иногда ему кажется, что он может сидеть в своей квартире вечность, забив дверь и окна досками, читая книги и поедая крекеры. Но однажды в аэропорту сидящая рядом старушка показала ему фотографии маленького пухлого ребенка – её внука, и сердце Гарри забилось так сильно, что это было почти невыносимо. Тогда он перестал мечтать о вечном одиночестве, но не забыл о книге и о том, что хотел снять квартиру в Париже, одну из тех – с осыпающейся с потолка штукатуркой и окнами, гремящими от порывов ветра. «Ещё не слишком поздно», - думает он с внезапным проблеском надежды, вспоминая данные себе новогодние обещания три недели назад. Он может прожить здесь ещё год и посмотреть, что произойдет, но всякий раз его сердце замирает от мысли, что он может писать целый день, писать до тех пор, пока все его руки не будут в чернилах, а вмятинка на среднем пальце не захочет исчезать. И он не должен оставаться один сегодня, потому что тогда он начнет задумываться о том, что делать дальше со своей жизнью, о том, кто он есть. Иногда он смотрит в зеркало и не узнает парня, рассматривающего его в ответ, в аккуратном костюме и с милой улыбочкой. И он не понимает, куда делся тот ребенок, которым он был прежде – с взлохмаченными волосами и перемазанными чернилами пальцами. Он думает об этом вот уже три недели, и Йену лучше бы появиться скорее, потому что он не знает, что с собой делать. Даже джин с тоником не может успокоить его на этот раз, когда он уходит из бара. Он остался бы для ещё одной порции, но в соседнем зале вечеринка, и он не может смотреть на танцующие парочки, хихикающие и целующиеся, на все эти служебные романы, что завязались скорее всего на время Нового года и закончатся к тому моменту, как мишура будет убрана, а шампанское выпито. От подобных мыслей у Гарри колет в груди, и, когда он смотрит на дверь, пытаясь отвлечься, желание убежать такое сильное – бежать и бежать - что он отворачивается, дабы не поддаться соблазну. Он решает принять душ, потому что Йену нравится запах мыла на его коже. Но когда он расстегивает пиджак, он снова думает о ней, об их первом свидание и о том, заставила ли она Зейна ждать третьего, чтобы он мог не просто поцеловать её, но залезть под подол её платья. Он уверен, что так она и сделала. И он уверен, что она не отсосала ему должным образом в первый раз, но просто прижалась к нему и сказала, что любит, после того, как они переспали в постели, которую Гарри никогда не увидит. И час спустя, когда Йен здесь и целует Гарри в шею, он все ещё думает о том, как сюрреалистично было видеть дом Зейна в журнале, его большую, светлую гостиную, где они двое валялись на диване и смеялись, и после - кухню, где она нарезала помидоры, пока Зейн помешивал что-то в кастрюльке, от которой поднимался пар. Сюрреалистично и чертовски больно. Так больно, что когда Йен тянется к нему, ему приходится заставить себя успокоиться и приоткрыть рот, чтобы язык Йена смог коснуться его. Его желудок сжимается, а внутри поднимается волна тошноты, и он не испытывал этого с момента первой встречи с клиентом, и обычно в такие моменты он начинал думать о библиотеке в Кембридже, о рядах книг и тихих уголках, в которых он мог бы читать, прижавшись спиной к стене и просматривая книги Хантера С. Томпсона, на которые у него прежде никогда не было времени. Это его счастливое место, его персональный рай, где запах страниц и кожаных переплетов успокаивал его так, как ничто другое не смогло бы. Но сегодня он отправляется к книжным полкам Зейна, к «Завтраку у Тиффани», название которого расплывается перед глазами, и он перестает что-либо чувствовать, и Йен перестает для него существовать. «Ещё три недели», - думает он, прижимаясь щекой к подушке. Ещё три недели. *** Гарри мечтает о Зейне в ту ночь. Он представляет, как целует его, пока тот не просыпается, задыхаясь и сминая простыни в ладонях. Он сам дрожит так сильно, что не может снова уснуть, и сдается к четырем утра, поднимаясь и подбирая журнал со стола на кухне, чтобы дочитать статью, лежа на полу своей гостиной. Он не готов снова узнать о том, как они встретились или о цветах, и он пропускает часть, где Зейн сделал ей предложение, потому что чувствует, что просто не выдержит этого. Он не хочет знать подробностей, где они были и как она плакала, и, когда она начинает рассказывать о планах на свадьбу, Гарри чуть было не зашвыривает журнал на другой конец комнаты, и он не знает в конце концов, почему читает дальше, но продолжает упрямо скользить взглядом по строчкам, и сердце его почти останавливается. «Я знаю, что это очень рано, но я всегда мечтал о свадьбе на Рождество». Гарри садится так резко, что голова его идет кругом, а пальцы меж тем нашаривают телефон на журнальном столике, и он строчит сообщение своему другу Мэту. «Мне нужна помощь», - печатает он, и сердце в его груди колотится, как безумное, потому что он и не припомнит, когда чувствовал в себе последний раз это желание. Когда он в последний раз хотел бороться за что-то. За кого-то. *** Если он нарушил семнадцать правил, отправляясь к Зейну домой в тот вечер, то он боится представить, как много нарушает сейчас. Шарлотта убьет его, пока он будет спать, если узнает, но когда он покидает квартиру и пытается поймать такси, он больше не волнуется об этом и не замечает парня, стоящего от него в десяти шагах и так же ловящего машину. Поэтому когда такси останавливается между ними, Гарри не задумываясь шагает к нему. Они добираются до двери в одновременно, и, когда Гарри понимает, что происходит, он отступает назад. - Извини, приятель, - говорит он, приподнимая руки. – Я не видел тебя. Парень видимо не верит, поэтому, нахмурившись, оглядывает его с головы до ног, и Гарри делает то же, потому что их парочка выглядит немного странно на расписанной граффити улице – он в темно-синем костюме, а Гарри в черном – и Гарри интересно, что он здесь делает. Не то чтобы на Falcon Road было опасно, но оно было тем местом, где жили только что выпустившиеся студенты, мечтающие найти себе работу и не слишком хорошо относящиеся к людям в дорогих деловых костюмах, которых они никак не могли себе позволить. Потом Гарри видит его галстук, который он почти купил себе на прошлой неделе в Liberty – темно-синий в тонкую полоску – и улыбается. - Все хорошо, - говорит парень, и морщинки на его лбу разглаживаются, когда он понимает, что Гарри не пытается занять его такси. – Куда ты едешь? Быть может, нам по пути. - Стэмфорд Бридж. - На игру «Челси» и «Баварии»? Гарри кивает. Обычно он не торопится садиться в такси с незнакомцами, но он провел так много времени, убеждая себя в том, что нужно пойти, что теперь не может отступить. Он все ещё не уверен, что это хорошая идея, но когда он получает сообщение от Питера – его клиента в среду на девять – о том, что его поезд из Манчестера отменили и он будет позже, он воспринимает это как знак. Он мог бы дождаться другого такси, но движение было ужасным, так что может быть ему стоило торопиться больше обычного. К тому же, что плохого может случиться? Парень носит галстук от Александра Маккуина. Серийные убийцы не надевают таких галстуков. - Извини, я еду в другую сторону, - парень кивает на дорогу. – Balham. - Не волнуйся, - отвечает ему Гарри с улыбкой, отступая на шаг. – Хорошей ночи. К счастью, ему не приходится долго ждать другого такси, хотя из-за пробки они тратят до обидного много времени на объезд вокруг моста. Он мог бы поехать на метро, но он надел костюм от Lanvin за две тысячи фунтов и не хотел после обнаружить на нем жвачку. - Прошла почти половина матча, - говорит водитель, когда они останавливаются позади автобуса. – Вы уверены, что оно того стоит? Вы пропустили большую часть игры. Гарри не поднимает взгляда от своего телефона: - Наплевать. И ему правда наплевать. Он хочет просто зайти и выйти, и, может быть, в этом нет никакого смысла, но он идет на игру не ради матча или Зейна. Он хочет посмотреть на неё. Он хочет посмотреть на ту, с кем он соперничает. К тому моменту, как такси подъезжает на Фулхэм Роуд, начинается перерыв, потому что тротуар возле каждого бара забит людьми в футболках «Челси», они выдыхают клубы дыма на морозном воздухе и смеются между бокалами пива. Гарри понятия не имеет, какой счет, но «Челси» вроде бы не проигрывает, потому что в воздухе столько позитива, что Гарри может почувствовать всеобщее настроение и внутри машины. Это заставляет его нервы напрячься, когда он смотрит в сторону стадиона и видит освященную прожекторами арену. Гарри слышит гул и сильный грохот, когда такси подъезжает совсем близко. Он понимает, что начался второй тайм, и вылезает из машины, протягивая двадцать фунтов водителю и отвлекаясь на плакат Зейна на одном из рекламных стендов. Водитель должно быть видит, как он пялится на него, потому что бормочет себе что-то под нос, убирая деньги и после уезжая. Гарри никогда не был на футбольном матче, и теперь он удивлен тому, как вокруг все сверкает. Футбольное поле ассоциировалось для него с пирожками с мясом и лысыми мужчинами, закутанными в шарфы. Но Стэмфорд Бридж не похож на что-то вроде этого. Это больше похоже на арену – все безупречно и в оттенках голубого. Здесь спокойнее, чем он ожидал, проходы между рядами пусты, за исключением нескольких людей, отходящих от бара – пиво льется им на пальцы, когда они пытаются вернуться на свои места, так что он проходит незамеченным к своей ложе. Благодаря Мэту у него нет никаких проблем со входом, и когда он оказывается внутри, то приятно удивляется тому, насколько она не похожа на ложу, в которой они с Чарли сидели в Royal Albert Hall. Здесь нет неудобных, отделанных красным бархатом кресел с золотой бахромой и ничего из кожи или стекла, как в какой-нибудь дорогущей гостинице, зато есть огромное окно, выходящее на поле. Никто не выглядит особенно обеспокоенным игрой, и все ждут, пока лавирующие в толпе официанты с подносами, полными шампанского и канапе, подойдут ближе. Несколько людей уже вышли наружу, чтобы посмотреть на игру, но они не закутаны в бело-синие шарфы, как все остальные на террасе, а одеты в шубы, которые стоят больше, чем абонемент на игры, но искренне болеют и поднимают бокалы всякий раз, как «Челси» получает мяч. Когда один из официантов предлагает Гарри шампанское, он берет бокал и отходит к окну. Он удивлен тому, как сильно нервничает, его подбородок кажется трясется, когда он подносит бокал к губам и делает глоток, ища Зейна на поле. Как только он видит его в середине поля, окруженного двумя игроками в красных футболках, желудок его сжимается, и он не может отвести взгляда от татуировок на его руках, выглядывающих из-под синей футболки, хотя это то, чего он не должен видеть. У Зейна даже нет мяча, но, наверное, они знают, что вскоре он его получит, потому что несколькими мгновениями спустя он изворачивается и бьет по воротам. Гарри чувствует, как весь стадион буквально задерживает дыхание, и, когда мяч ударяется о штангу, он стонет вместе со всеми. Но атаки ворот противника достаточно, чтобы снова зажечь толпу и чтобы она начала скандировать имя Зейна, пока игроки по команде хлопают его по спине. Когда Гарри проверяет табло, он поражен тому, что на шестьдесят третьей минуте игры счет по-прежнему 0:0. Наверное, он многого не знает о футболе, и прежде чем он успевает что-то спросить у находящихся по близости людей, он настолько погружается в игру, замирая всякий раз, как Зейн оказывается близко к мячу, что напрочь забывает, зачем он здесь. И он следит за игрой, пока Зейна кто-то резко не толкает и он не падает на землю. Гарри отворачивается от окна, задыхаясь, чтобы наткнуться взглядом на неё, тоже отвернувшуюся и прижавшую руки ко рту. Он сразу же замечает кольцо на её пальце с на удивление не кричащим бриллиантом и затем осматривает её всю. Учитывая сколько времени он провел, перечитывая статью снова и снова, он удивлен, что сразу её не узнал. Может быть, всё дело в её прическе и макияже или он просто искал то, что хотел видеть – загар из солярия и поддельную грудь – но ничего этого в ней нет. Она очень бледная и хрупкая с огромными голубыми глазами и обрамляющими их черными ресницами. Она даже одета не как одна из этих избалованных дамочек в облегающих коротких платьицах, джинсы и огромный свитер делают её похожей на шестилетнюю девочку. Она, одним словом, очаровательна, и когда она разворачивается к окну, подглядывая сквозь пальцы, в порядке ли Зейн, он не знает, зачем он здесь на самом деле. Он не знает, кого надеялся найти – глупую блондинку, которую он мог бы высмеивать? Охотницу за деньгами, демонстрирующую свое кольцо всем подряд? Это сделало бы борьбу проще? Он вообще ещё хочет сражаться? Гарри уже не уверен. Или, по крайней мере, теперь он уверен, что победит. Он должен выбраться отсюда, и щеки его горят от стыда, когда он спрашивает себя, на кой черт вообще пришел. Но когда он залпом допивает шампанское, все в ложе замирают, и он разворачиваются к окну, чтобы увидеть как Зейн свободно пробивает по воротам. Несколько секунд ошеломляющего молчания, пока мяч описывает дугу, сменяются всеобщим ликованием, когда он оказывается в воротах, и Гарри никогда не был прежде внутри безумно счастливой толпы, но сейчас это происходит, и все на радостях разливают пиво и шампанское. Даже Гарри торжествует, его ладони сжаты в кулаки, когда он смотрит на игроков «Баварии», с отчаянием глядящих на табло и хватающихся за головы. Пройти такой долгий путь, чтобы в конце проиграть. Но волнение сменяется страхом, когда Гарри понимает, что с дополнительным временем, у них есть ещё двенадцать минут игры. Он с трудом может смотреть на поле и напрягается всякий раз, как мяч уходит на половину «Челси». Наконец – наконец – он слышит свисток и с облегчением вздыхает, не понимая, что держался за парня, стоящего рядом с ним, пока тот не сжимает его в объятьях и не целует в щеку. - Чемпионы, - распевает он, целуя его, и Гарри не имеет ни малейшего понятия, о чем речь, но все на стадионе распевают: «Чемпионы! Чемпионы! Оле-оле-оле!» - Мы выиграли Лигу? – спрашивает Гарри. - Лигу чемпионов? – смеется он. – Не в этот раз, приятель, - он останавливается, чтобы снова поцеловать Гарри в щеку. – Но мы стали ближе на шаг, благодаря Малику. У Гарри кружится голова, а руки его трясутся, когда он смотрит на бело-синюю толпу на стадионе. Он никогда не хотел Зейна сильнее, чем теперь, когда он широко улыбается и выглядит неподдельно счастливым, а товарищи по команде запрыгивают к нему на спину и обнимают его, в то время как стадион начинает петь. Гарри задыхается, и перед его глазами все расплывается, когда он смотрит, как игроки бегут по полю к зрителям, и находит взглядом её. Она плакала, щеки её розовые от улыбки, и её вид ранит его в самое сердце, когда он наблюдает за тем, как она отвечает на звонок и счастливо кричит: «Да, мам, я знаю!» - Куда ты? – спрашивает парень, перегораживая Гарри путь и обнимая его за плечи, когда он отставляет бокал в сторону и отворачивается от окна. – Ты моя удача сегодня, кудряшка. Я должен угостить тебя выпивкой. - Мне нужно идти. У меня назначена встреча кое с кем в Euston через двадцать минут. - Да, конечно, - смеется он, - двадцать минут потребуется тебе только на то, чтобы спуститься. - Что? Почему? Он указывает в окно на стадион, который постепенно начинает пустеть. - Из-за сорока тысяч человек, которые так же пытаются выйти отсюда. - Скажи, что шутишь, - Гарри смотрит на него. Он обещал встретить Питера в Euston в десять. - Я хотел бы, - со смешком отвечает ему парень, и женщина, стоящая по другую сторону от Гарри, дотрагивается до его руки, верно почувствовав, что он начинает паниковать. - Вы могли бы остаться и выпить немного, дорогой, - говорит она ему с улыбкой. – Игроки будут здесь с минуты на минуту. И это то, чего он боится.