Keep the Car Running

Когда Гарри было семь, он хотел стать полицейским. Эта идея преследовала его несколько недель, где-то между желанием стать астронавтом и супергероем, но он был очень увлечен ею. У него даже был полицейский жетон - золотая пластмассовая побрякушка - который он предъявлял своей сестре, когда приходил позвать её на ужин или когда заставал её, стоящей на кухонной тумбе и пытающейся дотянуться до коробки Parma Violets, которую их мать прятала в дальнем углу шкафчика. (Честно говоря, в первый - и единственный - раз, когда он сделал это, Джемма так перепугалась, что свалилась на пол и сломала руку. Гарри извиняется за тот случай до сих пор, каждый месяц отправляя ей в Сингапур Parma Violets и прикладывая к ним записку: Съешь их все перед обедом. Гарри. х) Раньше всё было гораздо проще. Всё, что ему было нужно - правильный костюм, в котором он мог бы стать тем, кем хотел быть. Его мать готова была сделать для него любой наряд - вырезать глаза из фольги, чтобы он притворился роботом, или наделать отверстий в старых простынях, чтобы он почувствовал себя призраком. Ему нужно было только сказать - я хочу быть пиратом - и несколькими часами позже он стал бы одним из них: распевал бы песни, пародируя грубые голоса матросов, а его глаза кололо бы от черной подводки, которой он просил маму разукрасить свое лицо. Сейчас всё гораздо сложнее. По правде говоря, он даже не знает, кем хочет быть. Знает, конечно, но он просто не уверен, что сможет стать этим человеком, и не понимает, когда его жизнь настолько изменилась. Когда любознательность - это ненасытное любопытство и желание попробовать всё и сразу – исчезла, и он перестал хотеть и вовсе быть кем-то. Может быть, она, конечно, не исчезла. Иногда он чувствует, будто она всё ещё есть в нем, когда проводит дни, делая наброски в ежедневнике или читая вслух поэмы, настолько прекрасные, что ему бывает сложно вздохнуть. В такие моменты – когда его сердце трепещет и наполняется радостью - ему хочется собрать сумку и бежать. Он не знает, куда. В этом всё дело: ему не нужно знать. Поэтому, возможно, он хотел быть полицейским, когда был ребенком - и астронавтом, и супергероем, и привидением, и роботом, и пиратом - он не знал, кем хотел быть на самом деле. Сейчас он знает и должен, наверное, быть счастлив. Некоторые люди, прожив целую жизнь, так и не решают, чего они хотят, и проводят всё свое время в пустых мечтах, расставляя банки с фасолью в супермаркетах. Гарри жил так, когда только переехал в Лондон: работал в баре по ночам и в издательстве днем, копируя и просматривая рукописи - некоторые из них были настолько ужасны, что он отказывался читать их, рискуя больше никогда не написать ни строчки сам. Не то чтобы он много написал с тех пор, но есть всё же предел. Когда он не знал, кем хочет быть, его жизнь была веселой, потому что он мог быть кем угодно. Сейчас он знает, кем хочет стать, и понимание этого пугает его: что с ним будет, если он попробует и провалится? Сможет ли он снова смешивать коктейли за барной стойкой и читать чужие рукописи? В какой-то момент он решает, что лучше не пробовать сейчас, потому что в следующий раз, когда кто-то кончит ему в рот или оттянет его за волосы настолько сильно, что на глазах у него выступят слезы, он сможет сказать себе, что это не навсегда - однажды всё изменится. Иногда он ловит себя на том, что выписывает это слово пальцами на запястье - однажды - когда не может заснуть, потому что ночи кажутся ему слишком длинными, а постель - слишком большой. На прошлой неделе он выписал это слово на спине Чарли, и сейчас он вспоминает о нем же, поднимая с пола ежедневник. Однажды, думает он, присаживаясь на край кровати и глядя на тонкую черную резинку, перехватывающую страницы, и кожаную обложку, из которой выглядывают краешки салфеток с его набросками. Он почти открывает тетрадку, но тут вспоминает о первом поцелуе с Зейном и о его дрожащих ресницах, и его сразу же настигает жгучая боль от того, что Зейн назвал его Натаном. И он останавливается, не только потому, что не сможет подобрать достаточных слов - достаточно жестких - чтобы описать свое состояние, но и потому, что не хочет навсегда сохранять эти ощущения на бумаге. Ему не нужно помнить чувство раздавленности, потому что он испытывает его постоянно, глядя в зеркало, пока внутренний голос спрашивает: "И это всё?" Потому что он знает, что есть что-то намного худшее, чем никогда не стать тем, кем на самом деле хочешь быть. Когда никто не позволяет тебе этого сделать. *** Когда Гарри слышит стук в дверь, его сердце замирает в груди. Он встает и смотрит на неё - пальцы сжимают ежедневник. Он был очень осторожен - не включал свет на случай, если кто-то за ним следит, и бродил всё утро по квартире в полумраке, разгоняемом лишь одиноким лучом света, пробивающимся сквозь задернутые занавески. Когда в дверь снова стучат, он оглядывается вокруг себя в поисках того, чем можно было бы защититься. Он разглядывает здоровенный том "Хоббита", пока не слышит, как его зовут из-за двери, и не открывает её, чтобы найти по ту сторону Шарлотту, при виде него приподнимающую брови. Она ничего не говорит, только взглядом просит его уйти с дороги и заходит внутрь. Когда он закрывает дверь и разворачивается, Шарлотта стоит посредине его захламленной гостиной. - Давно ты живешь здесь? - спрашивает она, глядя на него. Гарри опускает блокнот на маленький столик у двери: - Около шести месяцев. - Что стало с твоим прежним жильем? - Мне пришлось попрощаться с ним, - он пожимает плечами и глядит себе под ноги, вспоминая о квартирке с маленьким балконом, на котором он мог выпивать чашку чая по утрам. - Почему? - Это долгая история. - У меня есть время. - Подумал, что мне нужны перемены, и Вы знаете, что люди говорят о грязном юге. Гарри подмигивает ей, но Шарлотта никак не реагирует, сцепляя ладони в замок и оглядывая комнату. Даже с выключенным светом и задернутыми шторами мебель выглядит ужасно. Шарлотта, должно быть, думает о том же, потому что подходит к торшеру возле дивана, плавно проходя на каблуках по деревянным доскам, как только она умеет. Когда же Шарлотта включает свет, картина становится едва ли не хуже, выявляя трещины на стенах и мышеловку в углу. Он видит, как она хмурится, замечая пятно от воды на потолке прямо над его кроватью. - Перемены? - говорит она, а затем будто бы понимающе кивает. - Я думаю, вы забываете кое-что, мистер Стайлс. Я знаю, сколько Вы получаете. Я, наверное, единственная, кто знает это, кроме вас. И хотя я отлично понимаю вашу слабость к костюмам от Lanvin, Вы получаете достаточно, чтобы снимать вашу прежнюю квартиру. Почему же, Бога ради, Вы живете здесь? - В этом нет ничего страшного, - отвечает Гарри, потирая лоб рукой. - Пожалуйста, не путайте мой интерес с заботой, мистер Стайлс. Я пришла сюда не для того, чтобы сделать Вам чашечку чая или убедиться, что с Вами всё в порядке, - она кивает на его лицо. - Я здесь, чтобы убедиться, что в порядке я и мои клиенты. Поэтому расскажите мне, пожалуйста, что происходит. - Всё хорошо. Вы в безопасности. Ваши клиенты в безопасности, - Гарри закусывает губу, и Шарлотта одаривает его красноречивым взглядом, говоря тем самым перестать. - Кто это сделал? - Меня ограбили. - Пока Вы были на игре? Он понятия не имеет, откуда она об этом знает, поэтому со вздохом сдается: - Это Терри. Впервые улыбка сползает с губ Шарлотты, и она забывает о правилах приличия: - Отец избил тебя? - Нет, кто-то, кому он на этот раз должен денег. - Я думала, ты не собирался помогать ему больше, Гарри? Она выпрямляется, и он никогда прежде не видел её такой злой - её рот сжимается в жесткую линию, когда она смотрит на него. Этого достаточно, чтобы по его рукам побежали мурашки. - Ты говорил, что не собираешься помогать ему после того, что случилось на прошлое Рождество. - Да, что же... - он пожимает плечами - у него не было особого выбора, когда какой-то громила перехватил его на выходе из Claridges в прошлый новогодний вечер. Ему нужно было рассказать ей о том, что произошло, но он был вместе с Чарли и не хотел, чтобы его отец узнал, чем он занимается. Поэтому он сказал верзиле, что понятия не имеет, кто такой Гарри Стайлс, и думал, что на этом всё закончится, но, придя домой, нашел свою квартиру разгромленной – стены были исписаны адресом его матери. - Я говорила тебе, Гарри, - шипит она, но вовремя спохватывается и закусывает губу, теребя обручальное кольцо на пальце. - Мой бывший муж был игроком. Они не меняются. Он снова глядит в пол: - Я знаю. - Ты поэтому не переехал в мае в Париж? Он кивает. - Сколько ты отдал ему? - Я перестал считать. - Сколько он задолжал на этот раз? Гарри собирается солгать, но потом понимает, что будет только хуже. - В прошлом месяце было десять, - признает он, пожимая плечами и глядя на неё. - Но он думал, что сможет отыграться. Шарлотта приподнимает брови: - Отыгрался? - Конечно, нет, - горько усмехается Гарри. - Так сколько он должен сейчас? - Тридцать. Она прижимает ладони к груди: - Тридцать тысяч фунтов? - Что ты делаешь? - спрашивает он, подходя к ней, когда она лезет в сумочку. - Напомнить тебе? - она указывает на него чековой книжкой. - Я знаю, сколько ты получаешь, и ты не можешь занимать ему такие деньги, а даже если можешь, то это значит, что ты откладывал их на нечто особенное и ты не должен отдавать их. Она качает головой: - Не должен. - Шарлотта, нет, - просит он, накрывая её ладонь, когда она открывает чековую книжку. Она смотрит на его руку, а затем сжимает её. - Я знаю, что ты делаешь, чтобы заработать эти деньги, Гарри, - когда она смотрит на него из-под опущенных ресниц, он отводит взгляд. - К тому же, - добавляет она, и её голос становится холоднее, когда она отпускает его ладонь. - Я потеряю гораздо больше тридцати тысяч, если они сломают тебе обе ноги. Ты выйдешь из строя на несколько недель. Она пытается высвободить свою ладонь из его руки, чтобы выписать чек, но Гарри не отпускает её. - Пожалуйста, Шарлотта. - Это всего лишь деньги, Гарри, - говорит она с мягкостью, от которой ему хочется плакать. - Всё нормально, он сказал, что всё исправит. Она настороженно смотрит на него: - Когда ты говорил с ним? - Около часа назад. - Что он сказал? - Немного, - Гарри опускает руки и почти смеется. Он не разговаривал с Терри около месяца, но его отец даже не пытался сделать вид, что заботится о нем. Он и не подумал спросить, как у него дела. - Он попросил меня убраться из Лондона, пока всё не утрясется. - Хорошо, - кивает она, убирая чековую книжку обратно в сумку. - Он большой мальчик. Он втянул самого себя в неприятности, пусть теперь выпутывается из них, - она останавливается, чтобы достать связку ключей. - Вот, - говорит она, отцепляя один и вкладывая его в ладонь Гарри. Тот смотрит на неё: - Что это? - Ключ от нашего дома в Котсволдсе. - Но, Шарлотта... Она приподнимает руки: - Если Терри говорит, что разберется, то позволь ему сделать это. Его дела не имеют никакого отношения к тебе, поэтому послушай его - тебе нужно на время уехать из Лондона, - она улыбается. - Отдохни немного. Поиграй с Альфи. Приведи мысли в порядок. - Кто такой Альфи? - Наш шоколадно-коричневый лабрадор. Гарри удивленно смотрит на неё: - Я не знал, что у вас есть собака. - Мы не заводили её. Она пришла к нашему дому и была уже настолько старой, что не было смысла привозить её в Лондон. К тому же, псу очень даже неплохо там живется, будучи охранником дома и всей деревни. У него есть свое собственное место в баре - на подушке. Она улыбается: - Но он хорошая компания, пусть даже и храпит, как старик. - Ты уверена? - Я пришлю тебе адрес и предупрежу Анну о твоем приезде, - Шарлотта снова сжимает его ладонь, и он борется с желанием обнять её, потому что не знает, как она поведет себя. - Спасибо, Шарлотта. - Ну, ты не нужен мне здесь с таким лицом, - она кивает на его синяки и приподнимает брови. - Мы поговорим о мистере Малике позже. - Что ты имеешь в виду? Она указывает в сторону окна, и Гарри подходит к нему, достаточно приоткрывая занавески, чтобы увидеть припаркованный на улице Феррари Зейна. - Я советую тебе использовать свободное время, чтобы подумать и об этом тоже. Она выходит из квартиры, снова окутанная ханжеством и ароматом от Chanel, а всё, что остается Гарри - глазеть на захлопнувшуюся за ней дверь. Он не должен бы удивляться, снова услышав стук, но всё же он вздрагивает, чуть не роняя ключ. Гарри заставляет себя собраться с мыслями и подойти к двери. Открыв её, он отходит в глубь квартиры, не глядя на человека, стоящего на пороге, и пряча ключ в карман джинсов. - С тобой всё в порядке? - спрашивает Зейн, и он звучит устало - его голос груб и одновременно с тем слаб. Гарри ненавидит себя за тот мизер беспокойства, который он испытывает, когда слышит его, и игнорирует это чувство - и его - подходя к вешалкам с одеждой. - Твое лицо, - говорит Зейн и тянется к нему рукой. - Не надо, - отстраняется Гарри. Он почти забыл о своих увечьях, но когда Зейн напомнил ему о них, его нос, челюсть и скулы снова начали ныть. - Пожалуйста, Гарри, - просит он, и его голос звучит даже слабее, но потом поднимается на октаву, когда Зейн видит, как Гарри наклоняется, чтобы поднять кожаную дорожную сумку. - Что ты делаешь? - А на что похоже? - бормочет Гарри, бросая сумку на диван и стараясь при этом не морщиться, потому что его спина взрывается болью. - Ты уезжаешь? - Да. - Почему? Гарри качает головой, подходя к комоду, и открывает верхний ящик - бутылочка с лосьоном для бритья, стоящая сверху, дрожит, когда он делает это. Он не может понять, что ему нужно взять с собой - не сейчас, когда Зейн находится так близко к нему в своем мятом костюме и с покрытыми щетиной щеками, поэтому он просто собирает в охапку носки, чтобы занять руки, а не толкнуть его и не обозвать ослом. - Это из-за моих слов? – спрашивает Зейн, затаив дыхание, когда Гарри проходит мимо и складывает носки в сумку. - Я не это хотел сказать. Я знаю, что ты осторожен. Я пытался защитить тебя, потому что я не всегда пользуюсь презервативом, хотя знаю, что должен, но я частенько не думаю о том, что делаю. Если бы я думал, то не натворил бы и половину всего этого дерьма. Я имею в виду, что в ночь, когда мы встретились, я был с двумя девушками, и я едва ли девственник, правда? Но... - Я знаю, что твои слова не относились ко мне, - прерывает его Гарри, оборачиваясь к нему и сжимая руки в кулаки. - Они были связаны с тобой: с тем, что ты не гей, и с той виной, которую ты чувствуешь за измену своей невесте, но в этом-то всё дело - ты не можешь и дальше вымещать свою злость и разочарование на мне! Я не сделал ничего дурного. Ты пришел ко мне, - Гарри указывает на него. - Ты начал это, Зейн! Ты не можешь называть меня шлюхой, когда сам начинаешь встречаться со мной, спустя месяц со дня знакомства со своей невестой. Зейн отступает на шаг, пораженно глядя на него, и Гарри знает, что должен остановиться, но он не может. - Ты трахал меня, чтобы после вернуться к Карлу? Зейн и бровью не ведет: - Да. Он хотя бы честен. - Господи, я такой идиот, - Гарри упирается рукой в подлокотник дивана, опираясь на него. - Какой же я идиот. Зейн тянется к нему, но Гарри отступает. - Нет. Я понял, - выплевывает он, подходя к комоду и задвигая ящик с такой силой, что один из флаконов падает. - Неважно, что я думал. Когда он оборачивается, Зейн всё ещё здесь. - Послушай, - говорит он, подходя к нему, и Гарри некуда отодвинуться, хоть он и пытается. - Посмотри на меня, - он ждет, пока Гарри вскинет подбородок, но не может выдержать его взгляда. - Прости. - Простить за что, Зейн? - За всё. Гарри удается вырваться: - Нет, ты не сожалеешь. - Я сожалею. Гарри оборачивается к нему: - Ты вообще любишь её? Зейн смотрит на него: - Я хотел бы. - Хотел бы? - Да, хотел бы, потому что она милая и веселая, и она заставляет меня быть лучшим человеком. - Это работает! - смеется Гарри, поднимая вверх большие пальцы. - Это не смешно, Гарри. - Да, это совсем, блять, не смешно! Настолько не смешно, что меня почти тошнит. - Тогда прекрати смеяться. Когда Зейн смотрит на него, у Гарри опускаются руки: - Чего ты хочешь? - Я не знаю. - Нет, знаешь. - Что ты хочешь от меня услышать, Гарри? - Я хочу, чтобы ты был честен с самим собой. - Хорошо, - щеки Зейна краснеют. - Тебя, ясно? Тебя! Тебя! Тебя! Тебя, черт возьми! Я только о тебе и могу думать! Гарри приближается к нему: - Но ты всё же женишься на ней. - Она мне подходит. - Подходит тебе? - Да! Она салат, а ты шоколадный торт. Я только о тебе и могу думать, но мы плохо влияем друг на друга. Посмотри на нас! Мы готовы разорвать друг друга на куски. Гарри отворачивается и открывает другой ящик, доставая оттуда несколько футболок, потому что Зейн прав. С момента их первой встречи, они только и делали, что выявляли самое худшее друг в друге, и происходящее не должно так его ранить. Оно не должно. - Зачем что-то менять? - мягко спрашивает Зейн, подходя к нему, когда Гарри убирает футболки в сумку. - Почему мы не можем просто оставить всё, как есть? - Потому что я не автомобиль, чей двигатель ты можешь оставить включенным, забежав на секунду за пачкой Marlboro, - говорит ему Гарри, вздыхая и вытирая нос тыльной стороной ладони. - Я человек, даже если иногда ты и не относишься ко мне так. - Что это означает? - Это означает, что тебе просто нужна дырка, которую ты можешь трахать, - говорит он, проходя в ванную. Зейн идет за ним, глядя, как он забирает шампунь с уголка ванной, а потом проходит в спальню. - Я уверен, Шарлотта сможет порекомендовать тебе десяток парней, которые будут счастливы, если ты свяжешь им запястья галстуком, а после оттрахаешь. Но если бы ты хотел этого, тебя бы не было в моей квартире сейчас, я прав? Зейн застывает: - Не льсти себе, Гарри. Он указывает на окно: - Ты вообще был дома прошлым вечером? Зейн разворачивается и натыкается на кофейный столик. - Когда ты уже собираешься признать, слон в посудной лавке? - спрашивает Гарри. - Ты гей или би - неважно, блять, кто ты, но ты не можешь продолжать срываться на мне! Это не моя вина. Ты можешь заткнуть мне рот кляпом, связать меня и приказать не смотреть на тебя, но ты не можешь контролировать свои чувства. Это единственная вещь, которую ты не можешь контролировать, Зейн. Я не часть твоей ежедневной программы, как поход в тренажерный зал. Так это не работает. Ты не можешь просто быть геем по понедельникам и счастливым женатиком всю оставшуюся часть недели, живущим в глупом безликом доме и разъезжающим по улицам на дурацкой машине! Это не ты. - А это? - кричит Зейн, указывая на болтающиеся на вешалках костюмы и подхватывая с дивана футболку. - Это ты? - он поднимает её, а затем указывает на книжные полки. - Твоя мать или сестра вообще знают, чем ты занимаешься? - Это не имеет никакого отношения ко мне, - шипит Гарри, подходя к нему и выдергивая из его рук футболку. - Не переводи стрелки на меня. - И как ты смеешь обвинять меня в нечестности с самим собой, когда сам ничем не лучше. - Это другое. - Чем же это другое? - Я не помолвлен. - Я люблю её! - Нет, ты хотел бы любить её, в этом вся разница! Зейн ударяет себя в грудь рукой: - Я отношусь к ней, как к принцессе. - Что? Хорошо, она получает всё лучшее, что есть в тебе, а я получаю это? Ей достаются цветы и ужины, а мне - быстрый трах на лестничной площадке, потому что это всё, для чего я гожусь? - Зейн не смотрит на него. - Хорошо. В таком случае, ты должен мне за прошлую ночь. - Неужели? - Зейн подходит к нему и достает из внутреннего кармана пиджака бумажник. - Вот, - говорит он, открывая его и бросая всё, что там находит, в Гарри. Гарри подается в его сторону, и он не знает, как это происходит, но в следующее мгновение они целуются. Он опускается на кровать - его руки вцепляются в пиджак Зейна, притягивая его ближе. Гарри переворачивает его, скидывая одежду на пол, и когда Зейн оказывается на спине, он усаживает Гарри к себе на бедра и тянет его на себя. После этого они - это лишь сплетение языков и рук; беспорядочные укусы и следы от зубов на каждом миллиметре кожи, до которого они могут дотянуться. Зейн пытается приподняться с кровати, но Гарри тянет его назад, выдыхая ему в рот и заставляя того улыбаться. Он с шумом втягивает в лёгкие воздух и отвечает на поцелуй до тех пор, пока они оба не начинают задыхаться и судорожно хватать ртом воздух. Гарри не знает, когда он успел остаться без футболки, но он чувствует пальцы Зейна на своей спине - они оглаживают его синяки во время поцелуев. - Гарри, - выдыхает Зейн ему в рот, и когда он делает это, Гарри ужасно хочется перевернуть его и трахать до тех пор, пока его имя не станет единственной вещью, которую Зейн сможет произносить, пока оно не станет тем единственным, что он будет помнить. Но потом Зейн тянется к его ремню, и Гарри останавливается. - Не надо, - шепчет он. Он переворачивается на спину, но Зейн в ту же секунду нависает над ним. - Остановись, - повторяет Гарри, упираясь ему ладонями в грудь и отталкивая его от себя. - Почему? - задыхается Зейн, хмуро глядя на него. Гарри закрывает лицо ладонями: - Я не могу. - Что? - Я не могу продолжать это делать. - Гарри, не надо, - Зейн целует его подбородок, но Гарри отворачивается от него. - Я не могу. - Гарри, пожалуйста, не заставляй меня выбирать. - Нет, это именно то, что я делаю, - отвечает ему Гарри и скатывается с кровати.