Keep the Car Running

Гарри познакомился с Эшем в свой первый день в Кембридже. На самом деле, они не познакомились, а скорее столкнулись. Это случилось сразу после того, как семья Гарри с большой неохотой уехала – Джемма уже готова была переставлять мебель в его комнате, в то время как Гарри ещё не нашел места для своего чемодана, а его отчим Робин проверял замки на окнах, недовольно цокая языком. К удивлению Гарри, именно мама сказала, что им пора уходить и не мешать ему с обустройством, и уверила Джемму, что Гарри сам может решить, в какой ящик комода складывать носки. Все были порядком поражены её словами, но в конце концов, она обняла его – так крепко, что помяла ему футболку, и в это мгновение Гарри был готов попросить её остаться, закатывая глаза на напоминание Джеммы о том, чтобы он не забывал выключать зарядное устройство из розетки. Мама тоже закатила глаза на её замечание, а Робин, к удовольствию Джеммы, кивнул, рассказывая о прочитанной им статье, в которой рассказывалось о семье, погибшей при пожаре, возникшем из-за того, что они оставили свои зарядники невыключенными, когда ушли из дома. - Эм, до встречи, Робин, - пробормотал Гарри, когда его мать и сестра вышли в коридор, но прежде чем Робин последовал за ними, он вложил в ладонь Гарри пятидесятифунтовую купюру и сжал её. Гарри попытался вернуть деньги, но Робин покачал головой и сжал его плечо своей большой рукой. - Ты сможешь вернуть мне их, когда закончишь книгу, - произнес он с улыбкой, и Гарри почувствовал, что готов расплакаться: не от мысли о том, что ему придется спать в чужой постели в чужой комнате в чужом мире, частью которого он хотел стать, но всё-равно страшился, а от мысли о том, что он никогда не говорил этого вслух – я хочу написать книгу - но Робин знал. Робин, который выносил мусор каждый вторник и распевал Jumpin' Jack Flash, если напивался, знал о тех желаниях Гарри, в которых тот сам себе боялся признаться. Час спустя, когда он распаковывал последнюю коробку, подпевая Iron&Wine, его глаза всё ещё были на мокром месте. Он самонадеянно подхватил тяжеленную стопку книг, надеясь что донесет её, но она была так тяжела, что у него чуть ли не подогнулись коленки, когда Эш появился. Гарри не знал его, поэтому от удивления чуть было не выронил книги, когда парень нырнул под стол и прошептал: «Спрячь меня!», прижимая палец к губам. Через мгновение дверь снова распахнулась, и когда она врезалась в стену (с такой силой, что, наверное, оставила след от ручки в штукатурке), Гарри вздрогнул и выронил из книги. - Где он? – спросила девушка, пока книги, словно конфетти, сыпались вокруг него. Он узнал её, но был в таком недоумении, что у него заняло достаточно много времени, чтобы вспомнить, что это ей он помог поднять по лестнице потрепанный кожаный чемодан сегодня утром. - Я знаю, он здесь, - произнесла она с дикой улыбкой, тряся своими кудрями цвета колы – пена для бритья покрывала её джинсовую рубашку, будто комьями снега. – Где он прячется? – Гарри приподнял руки, сдаваясь, когда она ткнула в него бутылкой шампуня, но прежде чем он успел ответить, она уже убежала – её кроссовки скрипели по паркетному полу, пока она шла по коридору и сбегала по лестнице. - Спасибо, приятель, - выдохнул Эш, вылезая из-под стола и сжимая баллончик Gillette, но опять, прежде чем Гарри смог ответить, он поднялся на ноги и нахмурился. – Блин, что ты слушаешь? Я почти впал в кому от этих звуков, пока сидел там. - Iron & Wine, - пробормотал Гарри, всё ещё не понимая, что происходит. - Что же, это ужасно депрессивная музыка. Я хочу убить себя, - ответил он с театральным вздохом. Гарри приказывал себе не пялиться, но Эш был везде – поглядывал на него сквозь ресницы и сцапывал беспокойными пальцами всё, что попадалось ему под руку, бродил по комнате Гарри и нюхал его дезодоранты, одновременно вгрызаясь в один из оставленных Джеммой бананов, советуя Гарри не оставлять их на кухне. Оглядываясь назад, Гарри не может не замечать сходства: Эш и Зейн были примерно одного роста, оба худые и подкаченные, с одним и тем же цветом волос, за исключением того, что у Эша кожа была немного темнее. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы кто-то, неприкрыто пялящийся, заметил. Но если Зейн был очень спокойным – всё, начиная с беглого взгляда на часы и заканчивая облизыванием губ, он делал с такой элегантностью, какой никогда не было в Гарри; Эш был полной его противоположностью, как собака, которой срочно нужно на прогулку. Прежде чем Гарри успел собраться с мыслями и спросить, наконец, что он здесь делает, Эш встал перед ним: - Что это? Кейт Аткинсон? – он подхватил одну из книг, валяющихся возле ног Гарри, а затем перекинул её через плечо. Это был один из тех идеальных моментов, которые встречаются разве что в кино – книга вылетела в окно, её страницы развевались, как крылья птицы во время полета. Они услышали крик секундой спустя и подбежали к окну. Эш оказался возле него первым и теперь, высунувшись наружу, извинялся перед девушкой, потиравшей руку. - Кейт Аткинсон? Может, вы в меня ещё и Рэймондом Чандлером запустите? – спросила она их, яростно нахмурившись. Это было так забавно, что Гарри не мог не рассмеяться, представляя, как удивилась бы его мать, спрашивая, что случилось с Кейт Аткинсон. Ничего. Теперь Гарри знал, что ничего особенно забавного в этом не было, но тогда ему было восемнадцать, и он изучал английский в Кембридже. Его мир вращался вокруг кофе и Мураками, и впервые в его короткой яркой жизни, это было нормально. Поэтому когда Эш расхохотался, прижимая ладонь к животу, и скатился на ковер, который Джемма купила для него в IKEA, он должен был понимать, что произойдет. Но тогда он просто был рад находиться в комнате, где его не считали самым претенциозным мудаком, поэтому когда он повалился на ковер рядом с Эшем, он снова был готов расплакаться – на этот раз от облегчения. Эш был первым мужчиной, которого Гарри полюбил. Он не понимал этого по началу, потому что занимался тем же, чем и обычно, вместе с тем позволяя ему проникать всё глубже и глубже в себя, пока не стало слишком поздно и все эти безобидные чувства не превратились во что-то намного более глубокое. Более в нем укорененное. И не то чтобы у него на самом деле был шанс остановить это. Все любили Эша. Будь он в классе и разглагольствуя о том, как его раздражает Холден Колфилд, или в пабе, подыгрывая девушке в дартс, чтобы произвести на неё впечатление, он постоянно был окружен людьми. И Гарри посматривал на них с самодовольной улыбкой, потому что всем им хотелось оторвать от Эша кусочек, прикоснуться к нему, перенести на себя немного его блеска, но у Гарри он просто был. Он знал все секреты Эша. Он видел каждый из его шрамов и знал истории их появления. Они были неразлучны. Они читали одни и те же книги, ели из тарелок друг друга и спали вместе. Спали в самом невинном смысле слова, умостившись на одноместной кровати Гарри. Иногда он удивляется и пытается понять, были ли те дни на самом деле такими блаженными – эти долгие наполненные солнцем дни и зимние ночи – или они приукрашены ностальгией, потому что его жизнь сейчас настолько далека от блаженной, что заслуживает нового слова - «несчастная» уже недостаточно. Наверное. В любом случае, те дни по-прежнему остаются самыми счастливыми в его жизни. Все делились друг с другом велосипедами и оставляли двери в комнаты незапертыми, и, черт, пусть он звучит, как дряхлый старик, вспоминающий о своих младых годах, но это на самом деле было так. Они с Эшем делили всё. Они не провели ни одной ночи раздельно с того дня, как встретились, хотя Гарри всегда и приходилось ждать его. Ждать, пока он проснется или постучится в дверь, или покинет класс. Но таким Эш был – беспокойным, бесстрашным, своенравным, как дым; перемещался туда-сюда, в хаотических направлениях, пока у Гарри не начинала кружиться голова. Он мог заставить его пропустить классы, чтобы они могли подремать, вытянувшись, как кошки, на газоне студенческого сада, скрываясь под тенями плакучих ив. Или он мог схватить Гарри за руку, утягивая его за собой с моста Clare в реку – шок от погружения в ледяную воду заставил сердце Гарри остановиться, а после застучать с такой бешеной скоростью, что он был уверен: его ритм никогда больше не придет в норму. Они делились даже перчатками – по одной у каждого, хотя Эш заявлял, что у него должны быть обе, потому что у Гарри на шее был намотан шарф – и строили планы на Новый Год. Они хотели остановиться на квартире родителей Эша в Париже, стащить абсента и целовать девчонок, пахнущих сигаретами и духами от Chanel. Но в последний день, когда Гарри собирал вещи и вдруг понял, что обе его перчатки исчезли, он вышел в коридор, чтобы найти Эша и отчитать его. Это была первая ночь, которую они провели раздельно, потому что у Гарри было третье свидание с милой девочкой по имени Милли, которое подразумевало быстрый и неуклюжий секс на полу его спальни. Он постучался к Эшу, как только отвел девчонку в её комнату. Ему никто не ответил, но когда он постучал снова этим утром, то услышал музыку - Iron&Wine, если быть точным, и Гарри невольно самодовольно заулыбался, направляясь к кровати и сдергивая с друга одеяло. - Проснись и пой, - пропел Гарри, но Эш не пошевелился – его рука покоилась на животе, а волосы чернели на белой подушке. Гарри легонько пихнул его, но он оставался всё таким же до странности тихим. Он не стонал и не просил его отвалить. И мгновением спустя Гарри понял, а точнее увидел причину – пустую упаковку парацетамола на прикроватном столике – и весь мир остановился. Он больше не слышал успокаивающей музыки, доносящейся из стерео Эша или шума реки за окном, потому что Эш всегда спал с открытым окном, даже в декабре, так что Гарри просыпался посреди ночи с холодным носом. Он не слышал тяжелого хода часов дедушки Эша, который стал для него чем-то вроде второго сердцебиения – это непрерывное тик-тик-тик, которое было последней вещью, которую он слышал, прежде чем заснуть, и первой, открывая глаза. Гарри не слышал ничего, и мир остановился, чтобы после снова начать идти. Без Эша. Он не оставил записки, и Гарри никогда не простит ему этого. Он нашел что-то отдаленно похожее на неё несколько дней спустя, когда собирал его вещи, чтобы его матери не пришлось этого делать. Вроде бы ничего особенного, просто пометка, нацарапанная на уголке одной из его записных книжек, но Гарри знал, что это не просто слова. Если бы я осмелился, я бы прыгнул. Подарил реке поцелуй. Поэтому, может быть, это не Эша он никогда не сможет простить, но себя за незнание единственного его секрета, который в конце концов сломал его. Сломал его тем несказанным, непостижимым образом, от которого нет спасения. Они доставили Эша в больницу вовремя, чтобы прочистить ему желудок, но он принял парацетамол, чем полностью разрушил печень, и ему нужна была пересадка. Врач был на удивление бодр: - Рождество, - произнес он, кивая, когда мать Эша вцепилась в руку Гарри, как будто больше никогда не собиралась её отпускать. – В это время больше самоубийств, чем в остальные дни года. Гарри думает об этом постоянно, когда сходит на станции Паддингтон и видит ели - каждое Рождество. Он никогда не говорил об этом вслух; уж точно не дома, когда они сидят вокруг стола, а Робин разрезает индейку. Но он думает об этом постоянно, обо всех тех людях, у которых не было в жизни такого человека. Об одиноких и тихих. Не таких, как Эш что болтают без умолку, заразительно смеются и поют. Никто не убил себя больше в тот день и не напился достаточно, чтобы врезаться на машине в дерево, но когда им объявили, что Эш мертв, и одна из медсестер пошла в туалет, чтобы найти Гарри и поддержать его, она сказала, что, наверное, это то, чего он хотел. *** В Чарлбурри повалил снег, и, благодаря Британской железнодорожной сети, неспособной справиться даже с малейшими перепадами погоды, поезд Гарри прибыл в Паддингтон на час позже. Ему нужно было послушать Анну и выехать пораньше, но он не мог заставить себя покинуть теплый и уютный дом Шарлотты, где мороз окутывал окна сказочной паутиной узоров, а Альфи похрапывал в постели. Когда он сверяется с часами, то понимает, что опаздывает на семичасовую встречу с Чарли. Он успел бы, если бы ему не нужно было вернуться к себе на квартиру и переодеться (бессмысленное занятие, учитывая, что он не останется в одежде надолго), но Чарли – человек привычки. Ему нравится видеть Гарри в черном костюме от Prada, нравится, когда от него пахнет Floris, и нравится, чтобы запонки, которые он подарил ему – те самые, с неправильными инициалами – были при нем, так что он вряд ли одобрит его узкие джинсы и джемпер. Уже почти шесть, и Гарри нужно пошевеливаться, что не так-то просто. Из Паддингтона в час пик невозможно выбраться даже в обычные дни, что уж говорить о нескольких днях до Рождества. Но Гарри удается кое-как маневрировать среди толпы смеющихся людей в шапках Санты и глядящих на них с презрением скучных бизнесменов. У него даже находится время, чтобы позвонить матери. На самом деле у него нет этих лишних минут, но ему просто хочется услышать её голос, и, когда она отвечает – серьги в её ушах откликаются мелодичным перезвоном – Гарри улыбается первый раз за день. - Милый! – приветствует она его, и Гарри почти чувствует аромат глинтвейна. - Я просто хотел сказать, что вернулся в Лондон и здесь всё замело. - Как обычно! – цокает языком она. – Как только я уезжаю из страны, там случается настоящее снежное Рождество. Гарри никогда не думал об этом, и его сердце снова делает ту вещь – оно замирает, будто кто-то что есть силы толкает его в грудь. Он не думает о вещах, о которых должен бы – как они играли в снежки с Джеммой или строили снеговиков в саду, так что губы у них обветривались и трескались на морозе – но он думает о свадьбе Зейна. Раньше он считал, что жениться на Рождество – это ужасная глупость, о которой маленькие девочки мечтают перед сном. Но когда он направляется к выходу с вокзала и видит кружащийся в воздухе снег, он думает о том, как красиво это будет – Зейн в смокинге, и снежинки тают на его ресницах. И при мысли об этом ему так больно, что он пропускает шаг, потому что если невесте Зейна чего-то не хватало до этого момента, то теперь у неё есть даже снег. - Это не продлится до среды, - говорит Гарри, шагая рядом с мужчиной, нагруженным багажом. – Он закончится к завтрашнему дню. - Ерунда! - Почему тебя так это волнует? Ты здесь не для того, чтобы увидеть его. - Ты тоже. Он почти в живую видит, как она тычет в него пальцем, и улыбается: - Я сяду на первый рейс из Станстеда завтра утром, обещаю. - Обещаешь? - Обещаю, - говорит Гарри, и он не врет. Он пешком дойдет до Франции, если ему придется. Он точно не останется в Лондоне на время свадьбы. - Не пей сегодня слишком много со своим редактором, хорошо? Его желудок болезненно сжимается: - Конечно. - Потому что я, конечно, буду рада, если ты продашь свою книгу за большие деньги, но не нужно становится вторым Эрнестом Хемингуэем. Она смеется, но Гарри не может ответить ей тем же: - Не волнуйся, мам, - говорит он, заставляя себя рассмеяться, чтобы она ничего не заметила, но его смех звучит неправильно – надломлено – его желудок снова сжимается от понимания собственной лжи. – Учитывая всё то дерьмо, которым я занимаюсь, у меня нет особой тяги к выпивке. - Лучше бы тебе шутить сейчас, Гарри! Он смеется – по-настоящему на этот раз: - До завтра, мам. *** Надежды Гарри взять себе такси, чтобы добраться до дома, рушатся, когда он видит, что снег повалил сильнее, а значит движение на Praed Street совсем остановилось. Он спускается в метро – в самый час-пик – что замедляет его ещё сильнее: подошвы его Converse скользят на влажном полу и ступеньках эскалатора, так что в конце концов он удивляется тому, что не ломает себе шею. К тому моменту, как он возвращается в квартиру, он уже безумно устал. Его кудри повисли, напитавшись влаги, а пальцы так заледенели, что на несколько секунд он очень рад видеть дверь своей квартиры, обещающей ему горячий душ и сухие носки. Но как только он открывает дверь и слышит телевизор миссис Бертон, его сердце сжимается в тоске. Он наклоняется, чтобы поднять ворох рекламок и брошюрок с доставкой пиццы с пола, но как только он делает это, он понимает, что кто-то стоит позади него, и, вспоминая о случившемся на лестнице после матча, его сердце начинает истерически биться. - Это всего лишь я, - отступает на шаг Зейн, когда Гарри разворачивается к нему лицом и поднимает руки, готовясь защищаться. - Господи! – он прижимает руки к груди. – Ты меня до смерти напугал! - Извини. - Что ты здесь делаешь? – спрашивает Гарри – голова его идет кругом, когда он отходит вглубь коридора, чтобы Зейн мог зайти под крышу и спрятаться от снега. - Нам нужно поговорить. - О чем? - Обо всем, - выдыхает Зейн, как будто это самая очевидная вещь на свете. Гарри смотрит на кипу флаеров в своих руках и злится на себя за то, как тяжело бьется его сердце при виде него – снежинки тают в его волосах, так что он походит на персонажа черно-белого кино. Но Зейн – противоречие во плоти – умудряется выглядеть мягким и жестким одновременно, и это почти шокирует. Гарри никогда не видел его таким – одетым в джинсы и толстовку, небритым и неряшливым – и в глубине души Гарри надеется, что это он сделал с ним. Что это он, черт возьми, его сломал. - Ты подстригся, - замечает Гарри, надеясь, что Зейн решит, что это мороз разукрасил его щеки румянцем. - Стилист пробует новый вид на свадьбу. - Какой? – спрашивает Гарри, просматривая конверты, чтобы узнать, есть ли что-нибудь для него. – Натуральный? Зейн игнорирует его вопрос, и Гарри опускает почту на первую ступеньку и поднимается по лестнице. Миссис Бертон смотрит Эту прекрасную жизнь: даже отсюда он слышит голос Джимми Стюарта, и это так напоминает ему о доме, что не будь Зейна рядом, он бы, возможно, расплакался. - Куда ты направляешься? – спрашивает он Зейна, когда тот следует за ним. - Нам нужно поговорить, Гарри. - Мне казалось, что ты уже достаточно наговорил, не правда ли? – замечает он, повышая голос, чтобы перекричать звук скрипки, когда они проходят мимо дверей миссис Бертон. - В том-то и дело, - говорит Зейн, задыхаясь и поднимаясь за Гарри по ступенькам. Когда Гарри приближается к своей входной двери, Зейн тянет его за рукав пальто. Гарри останавливается и оборачивается: - В чем? - В том, что я сказал, - он перестает хмуриться, и глаза его вдруг становятся огромными. – Мы друг друга не поняли. Гарри смягчается, глядя на него, и, когда Зейн обхватывает пальцами его запястье, он чувствует головокружительный всплеск надежды, спрашивая себя, происходит ли это на самом деле – вот сейчас, Зейн произнесет ту речь, которую девушки выслушивают в конце фильма, когда парень их мечты перехватывает их в аэропорту. Гарри мечтает об этом, и он ждет от Зейна слов, пока, наконец, его подбородок не начинает дрожать, а слезы не жгут уголки его глаз, а Зейн всё так же продолжает смотреть на него. - Ты всё ещё собираешься жениться послезавтра? – спрашивает Гарри, надеясь, что его голос не дрожит, но когда Зейн не удостаивает его взглядом, он решает, что это не имеет значения, потому что он не собирается снова когда-либо с ним встречаться. – Тогда о чем мы вообще можем разговаривать? Гарри пытается оттолкнуть его, но Зейн не выпускает его руки из пальцев. - Нет. - Да, - шипит он, отдергивая руку. – Я же сказал тебе: я не собираюсь спать с тобой, когда ты будешь женат. - Просто послушай, - говорит Зейн, забираясь руками к нему под пальто и обнимая его. Он внезапно становится так близко, что Гарри чувствует его теплое дыхание на своих губах и прикосновение его холодного носа к коже и уже не может вспомнить, почему быть с ним вместе, когда он будет женат – плохая идея. - Что послушать? – спрашивает Гарри, стараясь не смотреть на него. - Всё не может так закончиться. Должен быть какой-то выход, - когда Гарри качает головой и пытается отстраниться, Зейн крепче сжимает его в объятьях. – Должен быть. Я поговорю с Коко. Может быть, мы договоримся. - О чем? Я буду получать тебя на половину недели и каждое Рождество? Гарри горько смеется, но Зейн выглядит таким отчаянным, что смех застревает у него в глотке. Что самое забавное, она, наверное, согласилась бы с этим. И Гарри тоже, потому что, не видя Зейна несколько недель, он уже чувствует себя, как героиновый наркоман во время ломки. Он согласился бы на что угодно. Вот почему, если Зейн не прекратит, ему придется сдаться. Но когда Гарри смотрит на него из-под ресниц, и они встречаются глазами, он не знает, сможет ли удержать его и сможет ли отпустить. - Я не хочу быть твоей шлюшкой на стороне, - говорит он, выравнивая дыхание и стараясь успокоиться. – Я знаю, ты так не думаешь, но я стою большего. - Ты так думаешь? – Зейн встряхивает его; трясет так сильно, что ремешок сумки соскальзывает с плеча Гарри, и она тяжестью повисает на его локте. – Да? Гарри удается высвободиться и оттолкнуть его. - Ты выбрал её! – он произносит это так громко, что, наверное, даже миссис Бертон слышит. – Ты хотел своей чертовой спокойной жизни! Так иди и живи! - Ты думаешь, я могу это контролировать? – Зейн делает шаг и снова обнимает его. – Если бы мог, то не просидел бы под гребаным снегом в машине шесть часов, дожидаясь тебя. Я никогда не испытывал ничего подобного ни к одному другому человеку. Я не знаю, что делать, и это буквально убивает меня. - Что, ты думаешь, ты делаешь со мной? - Я не знаю, потому что ты никогда ничего не говоришь, Гарри! – он опускает руки. – Я признался тебе в любви, а ты не произнес ни слова в ответ. Знаешь, как тяжело мне было? Я никогда не признавался в этом парням, и я говорил искренне. Гарри закатывает глаза: - Не считается, если мой член в тебе. - Да иди ты нахуй, - сплевывает Зейн, толкая Гарри в грудь так сильно, что он больно прикладывается спиной о стену. И когда Зейн разворачивается и спускается по лестнице, он знает, что теперь всё точно закончилось. Это все. Он спускает сумку с плеча на пол и бежит за Зейном, удерживая его за руку: - Чего ты хочешь от меня? - Ничего, - вырывается Зейн. – К черту всё! - Хорошо! Пока! – кричит Гарри ему вслед, когда он разворачивается и сбегает ещё на пролет, приближаясь к двери миссис Бертон. – Наслаждайся своей гребаной тихой жизнью. Купи дурацкое Volvo. Время замирает на секунду, а затем Зейн разворачивается и поднимается обратно. Гарри с затаенным дыханием наблюдает за тем, как он, удерживаясь за перила, встает напротив него. - Чего ты хочешь, Гарри? – спрашивает он, и у Гарри вдруг находятся слова, чтобы описать свое желание. - Выбери меня, - отвечает, наконец, он, раскрывая руки. И он чувствует себя так, как будто Эш берет его за руку и они готовятся спрыгнуть с моста в первый раз. Был момент, уже после прыжка, когда он посмотрел вниз и подумал, что умрет, и это было наичистейшим, наилучшим чувством из всех, что он когда-либо испытывал. Момент абсолютного и незыблемого спокойствия, когда он подумал, к черту, пусть Бог или судьба решают, чему произойти дальше. И теперь он чувствует себя так же, раскрывая руки перед Зейном и повторяя: - Выбери меня – громкого, сложного и неподходящего тебе меня. После его слов повисает тишина, когда кажется всё вокруг замирает, точно так же, как в момент его первого прыжка с моста, пока Гарри и Зейн смотрят друг на друга, должно быть, целую вечность. Или немногим дольше вечности. Тишина сродни агонии. Гарри слышит свое дыхание и Джимми Стюарта, умоляющего о чем-то Генри Ф. Поттера, и его сердце замедляет свое биение, когда он понимает, что Зейн не собирается отвечать. - Я так и думал, - говорит он, наклоняясь, чтобы поднять свою сумку. Когда он разворачивается к двери, Зейн снова тянет его за рукав пальто, и, отстраняясь от него, Гарри видит, что дверь приоткрыта. Зейн, должно быть, замечает это тоже, потому что он внезапно отталкивает Гарри, загораживая его собой. - Осторожнее, - предупреждает он, оттесняя Гарри назад. - Я могу за себя постоять. Спасибо огромное, - шипит он, но Зейн не слушает, одной рукой удерживая его позади себя, а другой толкая дверь, и тяжело вздыхает. Гарри знает, прежде чем зайти внутрь он знает, что найдет там, но вид разгромленной квартиры всё равно становится для него шоком – будто ведро холодной воды вылили прямо ему на голову. - Что за хрень? – шепчет Зейн себе под нос, а затем разворачивается и указывает на Гарри. – Стой здесь. Они могут ещё быть внутри. Гарри не обращает на него внимания, проходя в гостиную, в то время как Зейн проверяет кухню. Везде хаос – диван и журнальный столик опрокинуты, пол усыпан сметенными с пола книгами, благодаря чему они не покрыты красной краской из баллончика, как всё остальное. Абсолютно всё – стены, занавески, даже его болтающиеся на вешалке костюмы (кроваво-красные линии распылены по ним, оставив следы на каждом рукаве). Когда Зейн выходит из ванной, Гарри поднимает с пола свою старую печатную машинку, бережно оглаживая пальцами кнопки, и водружает её на стол. - Я звоню в полицию, - говорит Зейн, доставая из кармана джинсов свой телефон. Гарри качает головой, поднимая торшер: - Не нужно. Всё в порядке. - В порядке? - Забудь, - говорит ему Гарри, устало вздыхая, и идет к дивану. Но Зейн останавливает его. - Подожди, - шипит он. – Там могут быть отпечатки пальцев. Гарри не слушает его, переворачивая диван: - Всё хорошо. - Хорошо? – переспрашивает Зейн, глядя на Гарри так, будто он сумасшедший. Морщинка меж его бровей пролегает глубже, когда он замечает краску на его костюмах, но когда он подходит к вешалке и осматривает один из них, у Гарри замирает сердце, потому что это тот самый костюм, который он купил в Париже. Он уверен, что это просто случайность, но сердце его несется галопом, когда Зейн касается черного материала пальцами. - Не волнуйся. Я… - начинает Гарри, но Зейн не дает ему закончить. - Подожди, - произносит он, подходя к комоду. У сердца Гарри просто зашкаливает ритм, когда Зейн берет в руки ближайшую к нему зеленую коробку и открывает её, но он не поддается порыву подойти и вырвать её у него из рук, когда видит часы. – Эти Rolex стоят десять тысяч фунтов, и у тебя их четыре штуки, - он убирает их на место и тянется к красной коробке. – Запонки от Cartier, - говорит он, как будто Гарри не знает. – Они обошлись, наверное, почти в пятьдесят тысяч. Почему они оставили их и… - он хочет было продолжить, но затем прикрывает нос и рот рукой. – Что за хрень? – говорит он сквозь пальцы, подходя к его кровати. – Они нассали на твои простыни? Гарри так смущен, что его почти тошнит. - Зейн, ты можешь просто уйти? – спрашивает он, пытаясь отвести его от кровати. Но Зейн не двигается с места: - Что происходит? Зачем кому-то делать это? Это как-то связано с тем мудаком? Гарри затопляет паника, когда он чувствует на себя горящий взгляд Зейна, который ждет от него ответа. Когда он не отвечает, Зейн шагает к нему: - Скажи мне. - Просто уйди! - Блять, да что происходит? Гарри видит записку на кровати и закусывает губу. Он пытается не смотреть на неё, но Зейн всё же перехватывает его взгляд и разворачивается, подбирая бумагу прежде, чем это может сделать Гарри. - 323 Barts, - вслух читает он. – Что это значит? Адрес? Желудок Гарри сжимается так резко, что у него идет кругом голова. - Отдай мне, - он старается не терять самообладание, но когда Зейн даже и не пытается вернуть ему записку, щеки Гарри пылают. - 323 Barts, - повторяет Зейн, замирая. – Barts – это же больница? Сердце Гарри замирает в груди. Он не думал об этом, просто предполагал, что в записке зашифровано какое-то послание, которое в приступе паники он не способен понять. - Просто иди, - говорит он Зейну, забирая у него из рук записку и запихивая её в задний карман джинсов. Зейн мотает головой: - Черта с два, я оставлю тебя одного. - Я в порядке. Иди, - повторяет Гарри, что звучит не очень убедительно, когда он тянется к своему ноутбуку – тому, что от него осталось – и роняет его. Зейну удается каким-то чудом его поймать, перехватывая руки Гарри и спрашивая, в порядке ли он. - Всё прекрасно, - Гарри пожимает плечами и направляется к двери. Зейн идет за ним: - Как ты доберешься до больницы? - Возьму такси. - В такую погоду? - Доеду на метро. - Могу я отвезти тебя? - На этой дурацкой желтой штуковине? – хмыкает Гарри. – Я лучше пешком пойду. - Я приехал на Range Rover. Гарри думает, что это объясняет, почему он не заметил его на улице, и прорывается к двери, выбегая на площадку. Пытаться обогнать профессионального футболиста – это своего рода бесполезно, потому что Зейн настигает его в одно мгновение, умоляя о том, чтобы подвезти. Но Гарри отмахивается от него – паника покалывает ему ладони, когда он открывает входную дверь внизу и выходит под снег. Он слышит, как дверь захлопывается моментом позднее, чем должна была бы, но только засовывает руки в карманы пальто и идет к главной дороге. Всё ещё идет снег, и его холодные хлопья на щеках и ушах Гарри, приносят тому облегчение, пока он не понимает, что снегопад такой сильный, что он едва ли разглядит перед собой дорогу. Когда он подходит ближе к остановке, то видит силуэт отъезжающего автобуса, который прорывается сквозь непогоду, удаляясь, и плечи его опускаются, потому что он понимает, что мог доехать на нем до станции. Как по команде, Зейн останавливается возле него на своем Range Rover. - Залезай, - Гарри не обращает на него внимания, но Зейн, ничуть не смутившись, медленно едет за ним по дороге. – Забирайся в машину, Гарри. Он качает головой, сжимая пальцы в кулаки в карманах пальто. - Я всего лишь подвезу тебя, Гарри. - Всего лишь? Знаешь же, что нет. Зейн ударяет ладонями по рулю: - Блять, просто сядь, наконец, в машину. Гарри игнорирует его слова, невозмутимо вскидывая подбородок, как будто и не увязает по щиколотки в снегу. - Я просто подброшу тебя до больницы, я клянусь, - вздыхает Зейн, Range Rover ползет вслед за Гарри вверх по улице. – Я даже не выйду из машины. Гарри и бровью не ведет, самодовольно улыбаясь. До тех пор, пока не добирается до главной дороги и не видит, что она абсолютно пуста, если не считать нескольких людей, бредущих куда-то, обмотав себе лица шарфами. Он никогда прежде не видел Falcon Road такой тихой – всё вдруг замерло и покрылось сахарно-белоснежным снегом. Это прекрасно. Он не думал, что использует когда-нибудь подобное слово, чтобы описать это место, но так оно и есть – всё вокруг укрыто белым покровом, а голые ветви деревьев вздымаются под тяжестью снега, который всё продолжает и продолжает сыпать, похожие на картинки с рождественских открыток. Внезапно он видит приближающееся черное такси и бежит к нему, но водитель качает головой. К счастью, он едет так медленно, что Гарри его догоняет. - Я еду домой приятель, - говорит таксист, опуская стекло со стороны пассажира. - Куда именно? - Putney, а ты? - St. Paul’s. Водитель пожимает плечами: - Нам в разные стороны. - Не волнуйтесь, - кивает Гарри, отбрасывая мокрые волосы со лба ладонью. – Езжайте осторожнее. Когда такси отъезжает, Зейн свистит ему: - Эй! – кричит он, хмурясь. – Может ты перестанешь валять дурака и залезешь в машину? Гарри остается только признать свое поражение – гневно топая, он направляется к автомобилю и залезает в него, не глядя на Зейна: - Подкинь меня до станции. Я доеду на метро. Конечно, Зейн игнорирует его просьбу, несмотря на то, что Гарри угрожает открыть дверь и выпрыгнуть из машины. Зейн смеется над ним, когда он выглядывает наружу, где снежный вихрь закручивает такие густые спирали, что он едва ли может разглядеть несколько машин впереди. Но Гарри подтверждает, что не блефует, когда выпрыгивает из машины на светофоре, тут же поскальзываясь на льду и приземляясь на задницу. - Ты в порядке? – спрашивает Зейн, когда он поднимается. - Более чем, - огрызается Гарри, потирая правый локоть. Они не произносят больше ни слова, пока не подъезжают к больнице, и только тогда Гарри вздыхает и указывает Зейну на главный вход. Но Зейн не слушает его, спускаясь на подземную автостоянку без предупреждения. Гарри в ярости просит выпустить его из машины, на что Зейн только останавливается и глушит двигатель. Гарри пытается открыть дверь, но Зейн блокирует её и поворачивается к нему, нахмурившись. - Кто здесь лежит? Гарри так зол, что он не может даже смотреть на него, не то что разговаривать. - Я могу просидеть здесь всю ночь. Гарри скрещивает руки на груди: - Я тоже. - Ты упрямый кретин, знаешь об этом? - Я упрямый кретин? – вскидывается Гарри и смотрит на него. – Это не я просидел в машине под снегом шесть гребаных часов! - Но это произошло из-за тебя! – Зейн тычет в него пальцем. – Ты сводишь меня с ума. - Ты и так сумасшедший. - Просто скажи мне, - вздыхает Зейн, сжимая руль руками. - Мой отец, ясно? – выплевывает Гарри. – Здесь лежит мой гребаный папаша. Воцаряется мучительное молчание, когда голос Гарри затихает, и ему хочется выскочить из машины и убежать подальше отсюда. К его удивлению, Зейн открывает двери, и Гарри поворачивается к нему, чтобы узнать, что происходит (может быть, есть во всем этом какой-то подвох), но прежде чем он успевает спросить, Зейн открывает дверь со своей стороны и выходит из машины. - Что ты делаешь? – спрашивает Гарри, выбираясь вслед за ним. - Ты не пойдешь один. - Я не один, - Зейн игнорирует его, щелкая сигнализацией, от чего фары Range Rover на мгновение вспыхивают и гаснут. Когда он направляется к лифтам, Гарри хватает его за рукав толстовки, заставляя остановиться. - Хорошо. Я позову кого-нибудь. - Кого? – пожимает плечами Зейн. – Твоя мать во Франции, а сестра в Сингапуре. Это ранит больше, чем должно – Гарри мог бы смириться с Зейном, помогающим ему приличия ради, но не с Зейном, который помнит о нем такие вещи. Почему он помнит об этом? - Зачем тебе это, Зейн? – устало спрашивает Гарри. Зейн указывает в сторону лифта. - Ты знаешь, что тебя ждет за этими дверьми? – когда Гарри не отвечает, он качает головой. – Я не отпущу тебя туда одного. - Пожалуйста, Зейн. Он снова качает головой – глаза его подозрительно блестят: - Ты не должен быть один. - Но я один, - когда Гарри пожимает плечами, Зейн отступает на шаг, как будто его только что со всей силы толкнули в грудь. – Пожалуйста, просто уйди, - он кивает на его автомобиль. – Со мной всё будет в порядке. Зейн не смотрит на него: его голова опускается, как будто на секунду она становится слишком тяжелой, чтобы удерживать её в вертикальном положении, и когда он разворачивается и идет к припаркованной машине, Гарри приходится напомнить себе, что это именно то, чего он хочет, потому что так это совсем не ощущается. *** Гарри не идет сразу к номеру 323, вместо этого он бродит по этажам – то спускаясь, то поднимаясь – по белым длинным коридорам, пока, наконец, не чувствует себя таким усталым, что единственное, чего ему хочется – это лечь на идеально чистый линолеум, прижаться к нему щекой и закрыть глаза. К счастью, он находит столовую, берет чаю и не шевелится, пока тот не становится совсем холодным. Он не может не вспомнить об Эше. О часах, что он проводил в стенах больницы, курсируя между столовой и комнатой ожидания, принося матери Эша пластиковые стаканчики с чаем и бутерброды, как будто это могло хоть как-то приукрасить тот факт, что её сын чувствовал себя настолько несчастным, что принял упаковку таблеток. В тот момент, когда он раздумывал, взять ему бутерброд с ветчиной или с жалко выглядящими сыром и солеными огурцами, он заметил за одним из столиков Питера. Он никогда не видел его вне колледжа, и шок от этого был примерно таким же, какой бывает, когда вы видите учителей в местах, где им, кажется, совсем не положено быть. Питер, должно быть, тоже его заметил, потому что он поднялся со своего места, и было в этом что-то настолько волнительное – будто сцена из романа Джейн Остин - что сердце Гарри испытало чувства, до этого момента ему неведомые. Конечно, Гарри замечал его и прежде, но не тем образом, каким он замечал Эша. Питер был учителем, и пусть Гарри звал его по имени, он был очень сдержанным. Гарри мог улыбнуться, но не так, чтобы показать свои милые ямочки, и Питер мог бы слабо улыбнуться в ответ, но улыбка не затронула бы его глаз. Но Гарри рассматривал его – твердую линию его подбородка и отсвечивающие золотом темные волосы, которые всегда напоминали ему о кожаных переплетах старинных книг в библиотеке. И пусть Питер был не старым – ему было, наверное, немногим больше тридцати – было в нем что-то старомодное. Он был тем типом человека, о котором Грэм Грин мог бы написать – квинтэссенция учителя английского языка в твидовом костюме и очках и молодого парня с зачесанными на правую сторону волосами и глазами, сверкающими чем-то, чему Гарри никак не мог дать определения. Поэтому когда Питер поднялся со своего места, Гарри не раздумывая подошел к нему. - Не поладил с хлебным ножом, - объяснил Питер, приподнимая свою перебинтованную руку. – Просидел здесь целый час и подумал, что неплохо было бы выпить чашку чая. Гарри кивнул, но когда он посмотрел на него и приметил растянутые рукава свитера, прикрывающие костяшки пальцев, он выглядел таким юным, что Гарри почувствовал, как его грудь буквально переполнилась каким-то непонятным чувством, распирая ребра. И когда Питер спросил, в порядке ли он, его будто бы прорвало, и слова потоком полились из него. Он рассказал об Эше, о пересадке печени и поделился тем, как же это невыносимо – сидеть здесь, дожидаясь чьей-то смерти. Питер ободряюще сжал его ладонь, и в этот момент всё и началось – в больничной столовой над чашкой остывшего чая. И это ещё одна вещь, которую Гарри себе никогда не простит: не то, что он влюбился в кого-то кроме Эша, но то, что сделал это так непозволительно быстро. Чувство вины всё ещё жрет его. Он чувствует, как оно копошится в нем иногда. Обычно по ночам, когда он не может уснуть и хочет схватить свой ежедневник и исписать его разом, но боится того, что из него может вылиться на бумагу. В этот раз Гарри один, хотя так и не должно быть. Он мог бы позвонить Зейну, чтобы тот сидел и смотрел, как Гарри потягивает свой чай, как будто он – это то единственное, что не дает ему развалиться на части, и если он остановится, то всё просто рухнет. Но он не может, потому что не повторит одну и ту же ошибку дважды. Он не может позволить людям разбираться с его проблемами, потому что на самом деле они никогда этого не делают. Никогда. *** Гарри необязательно было возвращаться через парковку, но, может быть, это что-то вроде теста, и Зейн его проходит, потому что его Range Rover всё ещё стоит на месте. Гарри ненавидит себя за то, как внутри него все ликует, когда он видит его, и прежде чем он успевает себя остановить, он уже стучит в окно машины. Сердце Гарри обрывается, когда Зейн открывает дверь – он выглядит настолько измученным, что Гарри почти обнимает его. - Ты теперь живешь в машине? – спрашивает Гарри, забираясь внутрь. - Очевидно, - отвечает Зейн и потирает глаза. - Ты был здесь всё это время? – когда Зейн кивает, Гарри ошарашено смотрит на него. – Ты просидел здесь три часа? - Как твой отец? - Его оперируют, - отвечает Гарри как можно более беззаботно. Он даже имитирует пожимание плечами. - С ним всё будет в порядке? - Мне наплевать, - он снова пожимает плечами. – Надеюсь, он умрет, - Гарри кожей чувствует, как Зейн замирает рядом с ним, и пусть кончики его ушей начинают гореть, он вскидывает подбородок. – Правда. Я ненавижу его. - Гарри… - Ты и понятия ни о чем не имеешь! – неожиданно взрывается он, спихивая с колен пакет с вещами отца, который медсестра отдала ему. Внутри - только то, что было на отце, когда фельдшера нашли его, но когда сумка приземляется на пол автомобиля, он слышит звон ключей и понимает, что даже не знает, где теперь живет его отец. Это, возможно, должно огорчать его, но только заставляет его щеки раскраснеться, и он мечтает о том, чтобы никогда не забирать его вещей, потому что теперь ему нужно вернуться. Он не хотел забирать их, но в больнице не было камер хранения, и как бы зол Гарри не был, он не мог просто сказать медсестре выбросить одежду. - Ты ничего не знаешь, - повторяет он – его голос звучит тише, но ему приходится прилагать в два раза больше усилий, чтобы снова не сорваться. – Ничего. - Что произошло? – спрашивает Зейн так осторожно, будто Гарри направляет на него пистолет. - Его избили. - Тот же парень, что напал на тебя? - Наверное, - Гарри замирает, когда понимает, что потирает подбородок. Синяк давным-давно сошел, но ему будто бы снова больно, как если бы было что-то внутри – под кожей – что никогда не излечится. - Что происходит? Гарри отворачивается, прижимаясь лбом к окну, прикрывая глаза, как только его разгоряченная кожа встречается с холодным стеклом. Он чувствует на себе взгляд Зейна и не может вздохнуть, как будто бегал вокруг, закрывая и открывая окна и двери, чтобы выплеснуть бушующие внутри чувства, но этого все равно было недостаточно. - Он игрок, - наконец, произносит Гарри. Зейн даже не вздрагивает: - Как много он должен? - Тридцать тысяч. - Я достану их к утру. Гарри качает головой: - У меня есть деньги. - Тридцать тысяч фунтов? - Я уже давно откладывал деньги. - Для чего? Гарри садится и потирает рот рукой: - Неважно. - Важно. - Я хотел переехать в Париж, - пожимает плечами он. – Написать книгу об искусстве минета. Он улыбается, но Зейн не отвечает на улыбку: - Я достану деньги к утру. - Дело даже не в деньгах, - вздыхает Гарри, откидывая голову на подголовник сидения. – Меня не волнуют деньги. - Как давно это продолжается? - Сколько я себя помню, - отвечает он, чувствуя вдруг такое облегчение от того, что, наконец, произнес это вслух. И в конце концов, он удивлен тому, как легко ему даются эти слова; он думал, что будет огорчен, но вместо этого его накрывает необъяснимое спокойствие. – Когда мне было шесть, я видел, как он вытаскивает деньги из моих копилок, - продолжает он, и он никому не говорил об этом, даже Джемме, но теперь он просто не может остановиться. – Я ничего не сказал, потому что два дня спустя деньги вернулись, и я подумал, что так делают все родители. Потом на мое семилетие крестная подарила мне карточку, на которую положила десять фунтов, и я был так взволнован, потому что никогда прежде не держал в руках таких денег, поэтому я повернулся к отцу и сказал ему, чтобы в следующий раз он вернул в копилку десять фунтов не пятачками, а одной купюрой. Гарри усмехается, когда вспоминает вытянувшееся лицо отца и напряженную тишину, повисшую в гостиной, когда все начали переглядываться. – Я не понимал, что я сделал не так, - говорит Гарри, вздохнув. – Но я поднялся наверх, и он был в родительской спальне. Я никогда этого не забуду, потому что он сидел на кровати, обхватив голову руками и плакал, как ребенок. Я никогда не видел его таким. Он мой отец, понимаешь? – он поворачивается к Зейну. – Он был кем-то вроде Супермена. Зейн кивает. - Я не знал, что мне делать, но потом он увидел меня, поднялся и захлопнул дверь у меня перед носом, а после… - Гарри облизывает губы. – Он ушел на следующий день, и я винил себя в этом, должно быть, целую вечность. Думал, что я заставил его уйти. - Да, но это не было твоей виной. Теперь ты знаешь это, правда? – тихо спрашивает Зейн. - Да, но он… - Гарри рассматривает свои ладони. – Он вернулся несколько недель спустя, но всё изменилось с тех пор. Он вроде и был с нами, а вроде и нет. Он приходил и уходил. Приходил и уходил. - В этом тоже нет твоей вины, Гарри. - Да, но он пропустил все. Каждый День Рождения и каждые школьные танцы. Он даже не пришел на мой выпускной. Гарри слышит, как Зейн откидывается на сидение, и оглядывается на него, чтобы увидеть, что он разглядывает его. - Я не хочу, чтобы он умер, - признается Гарри – и голос его слабеет, как подходящая к концу песня. – Но он не может продолжать приходить и уходить. Зейн ничего не говорит, а просто ждет, пока он выровняет дыхание. - Если он решит уйти, то я хочу, чтобы это было в последний раз. - Ты говорил с ним? - Ему наплевать, - смеется Гарри. – Я дал ему десять тысяч в прошлом месяце, и он даже не спросил меня, откуда у меня такие деньги. - Ему есть дело. Гарри хочет рассмеяться – закричать – но он не может вздохнуть из-за комка, вставшего в горле. - Не надо. Когда он закрывает глаза и качает головой, он чувствует ладонь Зейна на своей шее, притягивающую его к нему до тех пор, пока они не соприкасаются лбами. Как только это происходит, что-то в нем, наконец, ломается. - Я не сделал ничего плохого, - всхлипывает Гарри, и звук, который он издает, пугает, будто что-то раскалывается надвое. – Я шел в постель, когда мне говорили, и ел горох, и всегда выполнял домашнюю работу. Я даже не говорил никому, что я гей, пока мне не исполнилось восемнадцать, на случай если он решит уйти из-за этого и никогда не вернется. - Ш-ш-ш, - шепчет Зейн, целуя его в макушку. - Я сделал всё, что мог. Почему этого было недостаточно? Зейн обнимает его и притягивает к себе ближе, как будто между ними слишком много пространства и ему нужно заполнить его, пока они не прижимаются к друг другу настолько, что он может чувствовать биение сердца Гарри. - Почему меня было недостаточно? – шепчет Гарри ему в шею, и когда он чувствует, что Зейн дрожит, он понимает, что должен остановиться, но не может. – Почему я всегда тот, кто остается один? *** На квартиру к Гарри они возвращаются в тишине. Он говорит Зейну, что тот не должен заходить с ним, но, конечно, тот не слушается, а Гарри слишком устал, чтобы, поднимаясь по лестнице, ему возражать. Но когда они, наконец, оказываются возле его двери, Гарри вспоминает, в каком состоянии квартира была, когда они уходили, и потирает лоб рукой. - Всё нормально, - успокаивает его Зейн, поглаживая спину Гарри и доставая ключи из заднего кармана джинсов. Гарри слишком устал, чтобы следить за тем, что он делает, пока Зейн не открывает дверь и не вручает ему ключи. Гарри смотрит на них – слишком блестящие и чистенькие – и переводит взгляд на Зейна: - Ты сменил замки? Зейн кивает, и когда они входят в квартиру, Гарри хмурится, заглядывая через его плечо и понимая, что всё вокруг безупречно чисто и вещи расставлены по своим местам. Гарри оглядывается по сторонам, думая о том, а не представил ли он себе всё, что было раньше. Но потом он чувствует запах хлорки и замечает сверкающий пол и оттертые со стены следы краски, понимая, что кто-то прибрался здесь. - Ты это сделал? - Моя домработница, - отвечает Зейн, пряча руки в карманы толстовки. - Одна? - Ну, ей помогли. - Где мои костюмы? – спрашивает Гарри, хмуро разглядывая пустые вешалки. - В химчистке, - говорит ему Зейн и указывает на книжные полки, которые не так забиты, как обычно. – Amazon не может сделать доставку до двадцать седьмого числа. Если тебя не будет в городе, я попрошу кого-нибудь, чтобы они приняли заказ за тебя. - Ты правда сделал это? - Прими душ. Тебе станет легче, - Зейн кивает в сторону ванной. И Гарри кивает в ответ, хоть он уверен, что ничто не сможет помочь ему сейчас; он чувствует себя таким опустошенным, как будто кто-то вычерпал из него ложкой все внутренности. Но он слишком ошеломлен, чтобы сделать что-то другое, поэтому он отправляется в ванную и стоит под струями воды до тех пор, пока не находит в себе сил вернуться в гостиную. Когда он заходит туда, Зейн сидит на диване и листает журнал. Сердце Гарри останавливается, надеясь, что не по случайности именно в нем напечатан его рассказ. Он не знает, почему его это волнует, после всего того, что они вытворяли, но мысль о том, что Зейн прочитал его историю, заставляет Гарри чувствовать себя таким уязвимым, что он краснеет. - Тебе лучше? – спрашивает Зейн, поднимаясь, когда замечает, что Гарри входит в комнату и вытирает голову полотенцем. - Нет, - он улыбается и кивает на дверь. – Но тебе нужно идти. Уже второй час ночи. Зейн садится: - Я остаюсь. - Я пошутил, - Гарри перестает вытирать волосы и наклоняет голову на бок. – Я буду в порядке. - Я тоже так думаю, но не мог бы ты приютить меня? - У меня нет одеяла, - говорит Гарри, когда Зейн начинает поправлять подушки на диване. - Ну, здесь не может быть хуже, чем в машине. - Хорошо, - отвечает Гарри, проводя по волосам полотенцем в последний раз и вешая его на батарею под окном у кровати. Он выглядывает на улицу и видит там черное-черное небо и белоснежный снег, и он удивляется, как эта картина успокаивает – его плечи расслабляются, когда он поворачивается к кровати. Он бросает Зейну подушку, которую тот ловит с радостным возгласом, откидывает одеяло, вдыхая аромат чистоты и кондиционера для белья и жмурясь от удовольствия, забирается в постель и выключает свет. Некоторое время он просто лежит в темноте, прислушиваясь к попыткам Зейна устроиться поудобнее на маленьком, неудобном диване, и это так странно – Зейн здесь, в его квартире, на его диване. Хорошая странность. Отвлекающая странность. Но между ними никогда не было так много расстояния. - Ты правда собираешься спать там? – спрашивает он, садясь и включая лампу. Зейн удивленно смотрит на него: - Но ты… - Иди сюда, - усмехается Гарри, откидывая одеяло. Зейн встает и стягивает с себя толстовку. Гарри слышит статический треск, и когда Зейн появляется из-под черного хлопка, его волосы торчат в разные стороны. Это выглядит так странно – так непохоже на него – что Гарри хочется дотронуться до него, до его новой прически – этих коротких волос, в которые можно было бы зарыться ладонью. Он прыгает с ноги на ногу, пытаясь стащить с себя джинсы, и Гарри смеется, когда он чуть было не падает. - Очень сексуально. - Замолчи, - усмехается Зейн, заползая на кровать и кусая его за нос. Это тоже странно. Обычно Гарри спит посредине кровати, так что теперь ему кажется, что на ней слишком мало места. Но потом он чувствует тепло Зейна рядом с собой и немного пододвигается к нему, так что их бедра соприкасаются. Зейн смотрит на него, и впервые с момента их встречи они не делают ничего больше. Они не сжимают друг друга в объятьях и не кусаются, а просто смотрят друг на друга, и Гарри до боли – правда, до боли – хочется поцеловать его, но он боится, что тогда просто исчезнет. Но когда Зейн наклоняет голову и их губы соприкасаются, Гарри никуда не исчезает. Внезапно он начинает ощущать каждую клеточку своего тела – сердце, кровь, кожу, кости – сильнее, чем когда-либо их ощущал. И пока они лениво целуются, позабыв выключить свет и задернуть шторы, сквозь которые за ними подсматривает всё так же продолжающий вращаться мир, Гарри не может вспомнить, когда в последний раз он чувствовал себя таким цельным. Он не думает, что это вообще когда-нибудь было.