Keep the Car Running

Всегда есть момент – прямо перед тем, как Гарри просыпается – когда он находится между сном и явью и мир вокруг кажется настолько умиротворенным, что сердце в его груди трогательно тихо. Гарри любит эти моменты. Он мог бы прожить в них остаток жизни, взбираясь в горы и прыгая в реки, влюбляясь и разочаровываясь в любви в то время, как его мозг перематывал бы картинки. Потому что в эти моменты, пока он ещё не проснулся, но уже и не спал – не совсем Натан и не совсем Гарри – он ничто. Никто. Во всяком случае, пока что. Позже, когда он будет бриться, а после спрыскивать себя одеколоном, он будет кем-то. Пока что же он словно плывет, как когда ему было четыре и они всей семьёй отправились на Кипр. Он не заходил глубоко в море, расхаживая у кромки воды, чтобы сидящие на пляже мама и Джемма могли его видеть, и забавлялся тем, что убегал от волн, норовящих лизнуть ему пятки. Одно из его ранних воспоминаний: мама подхватывает его на руки и несет к воде, а он цепляется ручонками за цепочку у неё на шее и оглядывается на бескрайнее синее море за своей спиной. Джемма идет за ними, оставляя следы на мокром песке, и дразнит Гарри, говоря ему, чтобы он перестал быть таким трусишкой, и Гарри, правда, старается – он вскидывает было подбородок, но, как только волна касается его ступней, он вскрикивает. - Не бойся, малыш, - улыбается ему мама, надевая на него оранжевые надувные нарукавники. – В этой воде так много соли, что она вытолкнет тебя на поверхность. Гарри не верит ей, яростно молотя ногами по воде, когда они начинают погружаться – успокаивается он, только когда мама говорит, что ни за что его не отпустит, удерживая Гарри под мышками, пока он не перестает сучить ногами. Конечно, она отпускает его (позже она проделает тот же самый трюк, когда будет учить его кататься на велосипеде), и когда первый ужас проходит, Гарри понимает, что она права – он плывет. Он никогда не испытывал ничего подобного и дрожал от восторга, раскинув руки и ноги и качаясь на волнах - море выталкивало его на поверхность, подставляя его тело солнечным лучам на блюдечке с голубой каемочкой. Этот момент – прямо перед тем, как проснуться – похож на то, как если бы он плыл. Как будто здесь не он, но лишь вдох. Один только вздох. Завиток дыма, что растворяется и становится всё прозрачнее и прозрачнее, пока Гарри, наконец, не ощущает подушку под щекой и боль в животе. Большую часть времени он даже не знает, где находится. Он проводит так много времени в чужих постелях, на чужих простынях, что может проснуться где угодно. Иногда он уверен, что проснется дома или даже в Кембридже – ему кажется, что его глаза болят от долгой работы над эссе, которое, он надеется, заставит Питера думать о нем как о ком-то большем, чем просто парне с непослушными волосами и вечно вымазанными в чернилах пальцами. И, как правило, это такое разочарование – обнаружить, что он в своей квартире, обнимает подушку, которая вроде бы не должна пахнуть домом, но на самом деле пахнет им – порошком (прошло четыре года, но он уверен, что его мама использует всё тот – с карапузом на коробке) и шампунем Джеммы, который он не должен был красть. Он часто пишет об этом, и сердце его болит, когда он описывает свою комнату и сравнивает цвет шиферной крыши во время дождя с цветом лосося. Но этим утром его кровать пахнет чем-то ещё – Зейном – одеколоном, жвачкой и сигаретами, с которыми тот пытается завязать – и Гарри не разочарован. Лампа всё ещё включена, и от её света на потолке возникает белый круг, который снова напоминает Гарри о Кипре - о том, как он покачивался на волнах, щурясь на солнце. Он должен, наверное, выключить её, но не может пошевелиться – только не сейчас, когда Зейн закинул ногу к нему на бедро, а руками обвил его талию, притягивая к себе настолько близко, что его дыхание щекочет волоски на шее Гарри, и тому настолько хорошо, что он боится пошевелиться, чтобы случайно не разбудить Зейна, и просто лежит и рассматривает его руки на своем животе – костяшки пальцев и аккуратной миндалевидной формы ногти. Гарри хочет перевернуть его ладонь, чтобы проследить и сравнить их любовные линии, но Зейн бормочет что-то себе под нос и сжимает его в объятьях ещё сильнее - это так восхитительно, что на мгновение Гарри не знает, сможет ли снова вздохнуть. Ему кажется, что уж заснуть он точно не сможет, но он всё же засыпает, потому что через некоторое время снова открывает глаза и на секунду не понимает, где находится. Ощущение на шее дыхания Зейна заставляет его думать, что он в комнате в Кембридже, зажатый вместе с Эшем на одноместной кровати. Но затем он смотрит на руки Зейна и прикрывает глаза, улыбаясь. Сон почти снова утягивает его, когда он слышит стук и застывает - его пульс резко подскакивает, как, в прочем, бывает всякий раз, когда кто-то стучится к нему в дверь, и он спрашивает себя, конец ли это. Если сегодня ему не удастся отделаться. Когда стук раздается снова, Зейн просыпается, и Гарри просит его не обращать внимания, но прежде чем он успевает дотянуться до его руки, Зейн отодвигается от него. Гарри пытается остановить его, но он не достаточно быстр – Зейн откидывает одеяло и поднимается с постели, пока Гарри просит его игнорировать непрошенных гостей. Кто бы это ни был, он стучит снова, и Гарри садится в кровати – паника лишает его остатков сна, и он внезапно и болезненно просыпается. - Не обращай внимания, и они уйдут, - говорит Гарри, морщась от звука своего голоса, когда Зейн наклоняется, чтобы поднять джинсы с пола. Слова кажутся такими оглушающими, что Зейн морщится, натягивая на себя штаны. Гарри просит его остановиться, когда Зейн поднимает свою толстовку и направляется прямо к двери, но тот не слушает его, выходя из комнаты и заставляя Гарри побыстрее шевелиться самому. Он откидывает одеяло, но, готовясь встать, слышит, как дверь закрывается, а через некоторое время Зейн возвращается в спальню абсолютно невредимым. Облегчение заставляет голову Гарри кружиться, и он почти смеется, сидя на краю кровати и пряча лицо в ладонях, и спрашивает себя, когда он начал бояться собственной входной двери. Когда Гарри поднимает голову, Зейн стоит у кровати, и всё в его облике так нежно – начиная черной широкой кофтой и заканчивая растрепанными пушистыми волосами, которые он пытается пригладить рукой, что Гарри может только пялиться на него с дурацкой улыбкой. Учитывая всё, через что они прошли, это не должно ощущаться чем-то столь интимным – видеть его таким. Он даже не голый, но выглядит таким уязвимым, что Гарри счастлив видеть его сейчас, таким настоящим – без его машин, костюмов и отрепетированной улыбки. Поэтому когда Зейн опускает на кровать сумку, Гарри не задается вопросом, что в ней, понимая, что он, должно быть, попросил кого-то принести ему смену одежды. Скорее всего, его домработницу. Учитывая чудо, которое она сотворила, пока они вчера были в больнице, он не удивится, если внутри обнаружится и полный английский завтрак. - Пожалуйста, скажи мне, что там есть бекон, - говорит Гарри с широким зевком. - К сожалению, нет, - усмехается Зейн. – Но ты сможешь купить много бекона. У Гарри уходит несколько мгновений на то, чтобы разобраться в его словах, но когда он понимает их значение, то вздыхает и качает головой: - Зейн. Тот приподнимает руки: - Просто послушай, хорошо? - Я очень ценю твою заботу, но все нормально. Я позвонил в банк вчера из больницы, и я смогу снять деньги позже. - Но сегодня Рождество. - Мой филиал работает до обеда. - Хорошо, - кивает Зейн, опуская руки. – Выслушай меня, пожалуйста. Он так нервничает, стоя у его кровати и хмурясь, что Гарри не может сдержать улыбки: - Это очень мило с твоей стороны, но всё в порядке. Я… - Я хочу, чтобы ты взял деньги, - прерывает его Зейн. Гарри снова качает головой: - Я не могу. Я… - Поезжай в Париж, - продолжает Зейн, прежде чем Гарри успевает договорить. Гарри смотрит на него, и слова буквально умирают у него в горле - на секунду он сомневается, что расслышал его правильно. Может быть, он не расслышал «мы» в начале предложения. Но затем Зейн снова повторяет – поезжай в Париж – и сердце Гарри останавливается. Или, может быть, он просто не чувствует ничего, кроме шока, иголками покалывающего его кожу изнутри. - Ты женишься на ней, да? – спрашивает он, но это не вопрос. - Пожалуйста, выслушай меня. Но Гарри поднимается с постели - так резко, что вспоминает об однажды прочитанной статье о том, что животные в момент опасности либо сражаются, либо убегают. И сейчас ему хочется бежать: его ноги дрожат от необходимости увеличить расстояние между ним и Зейном, насколько это вообще возможно, и он направляется в ванную. Но Зейн оказывается быстрее – он заходит за Гарри внутрь, прежде чем тот успевает захлопнуть дверь у него перед носом. - Ты можешь успокоиться? – шипит он, как будто Гарри ведет себя с ним, как неразумный ребенок. И, наверное, Гарри был неразумным, потому что он, блять, знал, что всё будет именно так. Он знал, что Зейн женится на ней, но глупо продолжал надеяться и думать, что так же нужен Зейну, что тот, черт побери, продаст свою дурацкую машину, если всё пойдет не так, и купит новую. Он был согласен на всё, что Зейн мог бы ему предложить. Что угодно. - Послушай меня, - Зейн тянется к его запястьям, но Гарри отступает от него на шаг, внезапно понимая, что он голый. Его щеки краснеют, пока он снимает с двери пушистый банный халат, который мама подарила ему на прошлое Рождество и который он надевал всего раз, потому что он не бывает в своей квартире достаточно долго, чтобы задумываться о халате. Он чувствует себя в нем ребенком – мягкий хлопок облегает его тело воздушным облаком, а длинные рукава прикрывают костяшки пальцев, когда он разворачивается лицом к раковине. Он смотрит на свое отражение в зеркале и отводит глаза, потому что он совершенно не похож на ребенка. Он выглядит старым с синяками под глазами после четырехчасового сна и обкусанными губами. - Гарри, - Зейн тянется за рукавом его халата, но Гарри отталкивает его руку. - Вчера я сказал тебе, что… - он останавливается и прижимает ладони ко лбу, его желудок крутит, когда он вспоминает о том, что наговорил ему в машине – слова, которых он никогда не произносил вслух. - Пожалуйста, Гарри. - И что это? – он разворачивается и указывает на дверь. – Ты пытаешься откупиться от меня? - Конечно, нет! - Я стою больше гребаных тридцати тысяч! - Я думал, это то, чего ты хочешь, Гарри, - произносит Зейн. – Переехать в Париж и написать книгу. Я думал, это то, для чего ты откладывал деньги. Он выглядит действительно уязвленным, но Гарри не может больше смотреть на него. - Иди к черту, - огрызается он и отдергивает душевую занавеску. Он делает это с такой злостью, что металлические кольца отзываются неприятным скрежетом, заставляющим Гарри сцепить зубы и включить кран. Он даже не проверяет температуру воды, когда она начинает литься в ванную, а просто разворачивается и шипит Зейну: - Это не имеет ничего общего со мной, а все, что имеет дело с тобой, меня не волнует, так что можешь не беспокоиться – тебе не придется когда-либо снова меня увидеть. Зейн качает головой и отступает от него на шаг, но Гарри инстинктивно следует за ним, как если бы они были связаны, и в то время, как один из них отступает, другой движется ему навстречу. - Значит, вот как ты думаешь? – хмурится Зейн. - Что ещё, черт возьми, я должен думать? - Почему ты всегда такого дерьмового обо мне мнения? - Потому что ты ведешь себя так, - Гарри вздыхает и прикрывает глаза. Когда он снова открывает их, то внезапно понимает, что настолько устал, что даже не может больше злиться – его плечи опускаются, когда он прячет руки в карманы халата. – Ты не можешь продолжать приходить и уходить. Если хочешь уйти – уходи. Зейн снова качает головой и вздыхает: - Ты вообще со мной сейчас говоришь, Гарри? После его слов повисает долгая минута молчания, когда Гарри слышит только, как струя воды бьется об эмалированную ванну, а после его буквально пронзает болью, и он отталкивает Зейна к двери. Он так зол, что не может вымолвить ни слова, когда протискивается мимо него в спальню. Он слышит, что Зейн идет за ним, и стирает слезы, выступившие на глазах, рукавом халата, чтобы тот не смог их увидеть: - Убирайся. - Я не твой отец, Гарри. Его голова кружится, когда он разворачивается к Зейну, и сейчас он искренне рад, что их разделяет кровать, потому что не знает, что иначе бы сделал с ним. - Нет, ты хуже. - Как я могу быть хуже? – ошеломленно спрашивает Зейн. - Моего отца волнует только он, а ты на самом деле думаешь, что поступаешь правильно. - А что правильно, Гарри? Скажи мне, потому что я, блять, не имею ни малейшего понятия, - произносит Зейн сквозь зубы, и Гарри знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он вот-вот потеряет терпение. Мысль об этом заставляет сердце Гарри заходиться стуком, так что ему хочется толкнуть Зейна в грудь и разозлить настолько, чтобы он схватил его, бросил на кровать и трахал до тех пор, пока из обоих бы не затрясло и они бы просто не смогли отпустить друг друга, но он устал. Он так устал. - Просто уходи, Зейн. Но Зейн не слушает его, глядя на Гарри поверх кровати в притворном замешательстве: - Серьезно. Скажи мне, я знаю, я облажался. Облажался настолько, что не знаю, как всё исправить. Скажи мне, черт возьми. Скажи, что мне делать. Гарри кивает на входную дверь: - Уходи. - Хорошо, - пожимает плечами Зейн. – Когда будешь готов поговорить, как взрослый человек, я буду в отеле «Дорчестер». Гарри горько и громко смеется: – Разумеется, ты у нас просто воплощение зрелости, Зейн. Да ты даже не можешь признать, что тебе нравится сосать член. - Я не знаю, кто я, в этом, черт возьми, все дело! Я облажался настолько, что пропустил вчера вечером свой предсвадебный ужин, дожидаясь тебя в больнице! – руки у Зейна дрожат, когда он указывает на Гарри. – Я всё испортил, потому что не знаю, кто я такой и чего хочу, но ты точно знаешь, кто ты, Гарри. И ты знаешь, чего хочешь, но даже не пытаешься получить желаемое! - Ты знаешь о моей жизни больше, чем кто-либо, - у Гарри руки не трясутся, когда он тычет в Зейна пальцем в ответ, - так что не смей осуждать меня. Зейн качает головой и садится на диван, чтобы натянуть на ноги носки. Он даже не смотрит на Гарри, и тот думает, что он, наверное, вспоминает вечер их встречи и Хельмута Ньютона, и щеки его горят при мысли об этом. - Я не знал, - говорит Зейн, надевая носок. – Я и понятия не имел о том, как ты несчастлив. Я думал, что могу помочь, потому что тридцать тысяч – ничто для меня. Я зарабатываю столько за день, и мне кажется несправедливым, что ты должен делать то, чего не хочешь, только потому, что твой отец не может разобраться со своей жизнью. Но знаешь что? – он останавливается, чтобы поднять другой носок с пола. – Ты прав – дело не в деньгах. Дело в тебе, Гарри, и в том, как чертовски ты боишься даже попробовать быть тем, кем ты хочешь быть. Тебе лучше надевать костюм и называть себя Натаном, чем быть самим собой. Это так больно слышать, что Гарри просто стоит и смотрит на то, как Зейн надевает второй носок и поднимается. - Но всё же просто замечательно, правда? Продолжай винить меня и своего отца, потому что знаешь что? – проговаривает он со вздохом, застегивая джинсы. – Мы этого заслуживаем. Я знаю, что напортачил, и мне придется как-то с этим жить, но ты не можешь винить меня за то, что собираешься сделать сам. Это на тебе. Если ты хочешь написать книгу – напиши. Я имею в виду, насколько это сложно? Однажды случилась какая-то хуйня – конец. Смотри, - он подходит к столу, берет карандаш и что-то торопливо пишет на обложке журнала. – Держи. Он протягивает ему глянец, и, когда Гарри видит, что Зейн написал «Однажды…», он отворачивается. - Тебе не нужно ехать в Париж. Если хочешь написать книгу – просто напиши. - Конечно, это же так просто. - На самом деле, так и есть, - Зейн пожимает плечами. – Когда ты хочешь что-то сделать, ты просто берешь и делаешь. Я играю в футбол, потому что не умею делать ничего другого. Это единственная вещь, которая у меня хорошо получается. Гарри не смотрит на него: - Просто уходи. - Ты и не слушал меня, правда? – горько смеется Зейн. – В этом вся проблема: ты никогда не слушаешь, Гарри. Он не просто задевает его за живое, он с размаху ударяет по самому больному месту, и Гарри теряет терпение: - Убирайся! Зейн смотрит на него, и его губы приоткрываются, потому что он явно не понимает, чем мог вызвать слезы на глазах Гарри. - Прости, я… - начинает он, но Гарри отворачивается от него к окну и смотрит на снег, когда воспоминания проносятся у него перед глазами – Эш и все те разы, когда тот хотел, чтобы они пропускали классы, или просился к нему на ночевку, хотя его комната была прямо напротив. И Гарри никогда не спрашивал себя, почему он это делал. Он просто думал, что такова природа Эша, но, может быть, он совсем его не знал. Может быть, он знал Эша таким, каким хотел знать – безумцем, заставившем его спрыгнуть с моста и увесить шляпами Санты-Клауса ворота Клэр-колледжа; человеком, который не мог усидеть на месте. Но, может быть, Эш не сидел на месте, потому что у него была на то причина, а Гарри был слишком занят поиском своей копии «Потерянного рая» или идеальной песни, чтоб заметить. Он прокручивал в голове все разговоры, которые у них были в последние месяцы до трагедии, пересматривал фотографии, ища какой-то знак – грусть в улыбке Эша или в его глазах, потому что что-то должно было быть, и Гарри никогда не простит себя, потому что люди не кончают с собой без причины. Они убивают себя по сотням причин, с которыми живут, и живут, и живут, пока однажды не понимают, что больше не могут, и Гарри не было рядом с ним в этот день. Всего раз его не было, и он даже не может вспомнить последних слов Эша, потому что опаздывал на встречу с Милли. Потому что не слушал. *** Когда Гарри выходит из банка, на его счету остается 7.86 фунтов, и этих денег не хватит даже на такси до больницы. Не то чтобы сотрудник банка торопился выдать ему всю сумму, бормотал что-то про тарифные ставки и проценты, но затем все же сжалился и, сложив аккуратные пачки пятидесятифунтовых купюр в старый рюкзак Гарри, протянул его ему. И теперь Гарри придется поехать на метро, и мысль об этом невольно вызывает у него улыбку, потому что только он может скопить тридцать тысяч и при этом не иметь денег на такси. Его телефон звонит, когда он направляется к станции – снег хрустит под подошвами ботинок. Рождество, но если не обращать внимания на доносящуюся из каждого магазина праздничную музыку и венки на дверях, то и не скажешь. Это один из плюсов жизни в Лондоне – никому ни до чего нет дела. Во всяком случае, не в Клэпхеме. Если бы он вернулся домой, всё вокруг было бы украшено и соседи приходили бы целый день, принося поздравительные открытки и тарелки с печеньем. Но здесь Рождество ощущается, как самый обычный день, и он рад этому, потому что просто не смог бы вынести всей этой праздничной шумихи сейчас, когда он доставляет полную сумку денег человеку, что лишил его домашнего тепла и не поздравлял с Днем Рождения с четырнадцати лет. Поэтому когда Гарри достает телефон из кармана джинсов, он думает, что это мама звонит, чтобы узнать, не приземлился ли он ещё, и его плечи опускаются, потому что он поступил с ней непростительно. Ему нужно было позвонить ей и сказать, что он не приедет, но он был уверен, что если она услышит его голос, то всё поймет. Или, может быть, он не хотел слышать её голоса на случай, если бы он не выдержал и всё ей рассказал. Он не хочет рисковать и почти отклоняет вызов, когда видит, что ему звонит Шарлотта. - Мистер Стайлс, - щебечет она, когда Гарри отвечает. – Я Вас не отвлекаю? (Что в случае Шарлотты означает примерно следующее: не смей ответить, что занят). Гарри подыгрывает ей: - Конечно, нет, Шарлотта. - Хорошо. Я думаю сейчас самое время нам поговорить о мистере Малике. Гарри останавливается и прикрывает глаза. Она как всегда очень вовремя. - Я пришлю машину, - продолжает Шарлотта, прежде чем он успевает возразить. – Ужасная погода. *** Полтора часа спустя экономка Шарлотты – Марла – открывает перед ним дверь, выглядя взволнованней обычного. Она хватает Гарри за руку и буквально втягивает его в дом - венок ударяется о дверь, когда она захлопывает её, оглядываясь через плечо на лестницу. Гарри задерживает дыхание, ожидая, что Шарлотта спустится по лестнице с натянутой улыбочкой, но в доме стоит удивительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием расставленных повсюду мерцающих свечей. Он не должен бы удивляться всей этой красоте, но при виде неё его желудок сжимается. Дом Шарлотты всегда был красив, но сегодня особенно – как кадр какой-нибудь драмы по BBC со спускающимися по стенам гирляндами плюща и подсвечниками с оплывающими свечами. Здесь даже пахнет, как дома, чего никогда не случалось прежде – апельсинами, гвоздикой и корицей. Это заставляет Гарри снова вспомнить о матери, и он представляет, как она суетится возле плиты над глинтвейном, внезапно не понимая, как он попал к Шарлотте с набитой сумкой деньгами в канун Рождества. - Как она? – шепотом спрашивает Гарри, когда Марла оборачивается к нему. - Очень-очень плохо. - Хуже, чем в прошлый раз? - Она поет, - кивает Марла. – Поет все утро, как птица. Сердце Гарри замирает: - О, Боже. Марла на секунду скрещивает на удачу пальцы, а затем ведет его в гостиную, где, прикрыв глаза и развернувшись ногами к огню, сидит Шарлотта и прислушивается к «Мессии» Генделя. В углу стоит ель – прекрасное дерево, которое должно быть в холле какого-нибудь отеля. Оно украшено идеальным сочетанием золотых и серебряных шаров и нежными огнями и не идет ни в какое сравнение с елкой, что стояла в доме Гарри - увешанная мишурой и с лысеющим ангелом Джеммы на макушке. Шарлотта была бы в ужасе. - Мистер Стайлс, - безмятежно улыбается она, и её ресницы дрожат, когда она открывает глаза, чтобы взглянуть на него. – Спасибо, что заглянули так скоро. - Никаких проблем. Она осматривает его с головы до ног, подмечая всё – начиная с немытых волос и пальто и заканчивая джинсами и его обувью. Он ждет, пока она снова посмотрит ему в лицо, но когда она этого не делает, он опускает глаза и закусывает губу, видя что вокруг его Converse расползаются лужицы тающего снега, как соль возле бокала Маргариты. - Хотите, чтобы я их снял? Шарлотта качает головой: - Нет, конечно, нет. Но он снимает их, чувствуя, что его носки тоже промокли, когда Марла наклоняется, чтобы поднять его кеды. Она убегает и возвращается, забирая у Гарри пальто, и тот садится в кресло, жестом предложенное ему Шарлоттой. - Хочешь чаю? – спрашивает она, и Марла появляется, словно из воздуха, разливает по чашкам чай и снова исчезает. Вопреки обыкновению, нежные пирожные и сэндвичи на блюде заменены на пирожки и сыр. Гарри на самом деле не слишком любит сыр, но когда он смотрит на него, то понимает, что ещё ничего не ел сегодня и спокойно съел бы Бри целиком – вместе с корочкой – но он думает, что Шарлотта этому не обрадуется, поэтому привычно ни к чему не прикасается, пока она приподнимает свою чашку с блюдца и пристально смотрит на него: - Как Вы, Гарри? Он недостаточно смел, чтобы сейчас взять свою чашку – его руки трясутся, и он сжимает сидение кресла, стараясь не закусывать губу. - Хорошо, спасибо, - он кивает, а затем качает головой. – Сожалею о вчерашнем. - Гарри, пожалуйста, в этом нет нужды, я просто рада, что Вы в порядке. - Чарльз злился? - Он волнуется. Прошло две недели с момента вашей последней встречи. Но это Ваша вина, - она приподнимает брови. – Он и слушать не хочет ни о ком другом. Гарри разглядывает пирожки. - Вы выглядите намного лучше, - когда он смотрит на неё, она чашкой указывает на его лицо, и он касается пальцами подбородка. – Выходные помогли? - Да, - кивает он. – Большое спасибо. - Мне только в радость. Анна говорит, что для неё Ваш приезд был настоящим праздником, - Шарлотта останавливается, чтобы отпить чаю. – Похоже, Альфи очень обиделся на Вас за отъезд. Гарри улыбается в первый раз за день, но уголки его губ опускаются, как только Шарлотта пристраивает чашку на кофейный столик и поудобнее усаживается в кресле. - Я знаю, что Вы собираетесь сказать, - говорит он, внезапно чувствуя, что ему не хватает воздуха. - Неужели? - Зейн и я… Она приподнимает руки: - Давайте не будем. - Но, Шарлотта… - Я не сержусь, - говорит она, и он верит ей, что приводит его в ещё большее замешательство, потому что он не знает, что она собирается сказать дальше. – Я говорила, что это произойдет, если помните, - его уши горят, когда он вспоминает об их разговоре в консерватории, сразу после встречи с Зейном. – Поэтому я не удивлена такому развитию событий. Что меня удивило, так это то, как расстроена я была, когда увидела Вас на прошлой неделе, - она усаживается немного прямее, и он снова глядит на пирожки. – Вы всегда нравились мне, Гарри, - продолжает. – Но я так же всегда думала, что Вы слишком чувствительны для этой работы. Поэтому меня удивляет то, как долго Вы продержались. Я думала, Вы сдадитесь гораздо раньше и напишете, наконец, книгу. Она останавливается и ждет, пока он снова посмотрит на неё: - Я знаю, какова эта работа. Я знаю, что Вам приходилось делать и как тяжело это было, и я чувствовала себя виноватой, но не говорила об этом, потому что боялась, что Вы уйдете, - она слабо ему улыбается. – Но теперь, когда я знаю, что Вы делаете это для того, чтобы обеспечивать своего отца-игрока… - Нет, - выдыхает он, и звук это походит на хлопок лопнувшего стекла. Он с трудом снова делает вдох. – Я люблю эту работу. - Нет, не любите, - усмехается Шарлотта. – Её никто не любит. - Я люблю. Гарри не знает, почему припирается с ней, и приказывает себе замолчать, пока она снова тянется за своей чашкой. - Вы мечтали в детстве стать проституткой? Его сердце сжимается. - Мечтали? Она кивает, как бы говоря, что, конечно же, нет. - Я мечтала о том, чтобы жить в доме, а не в квартире, чтобы мне не приходилось подниматься восемь пролетов всякий раз, как лифт ломался, и смотреть из окна на детскую площадку, на которой изнасиловали мою подругу, - она отпивает немного из чашки и опускает её на тонкое блюдце, облизывая губы. – Я мечтала о своей собственной комнате, дверь в которую я могла бы запирать, и о полном еды холодильнике. О том, чтобы мне не приходилось надевать одну и ту же пару обуви каждый день и беспокоиться о показаниях электросчетчика. Сейчас у меня всё это есть, и я сделала то, что должна была, чтобы это заполучить. Вопрос в том, для чего Вы это делаете? - Что именно? - Зачем работаете у меня, когда Вам совсем необязательно это делать? – это настолько прямой и откровенный вопрос, что Гарри на секунду теряется, а когда снова смотрит на неё, она говорит: - Пора двигаться дальше, Гарри. Он недоуменно глядит на неё: - Вы меня увольняете? - Я предпочла бы назвать это дружеским толчком. - Шарлотта… - Я знаю, Вы думаете, я не понимаю, потому что вышла замуж из-за денег, и это так, - она беззаботно пожимает плечами. – Но если бы у меня была возможность иметь и любовь, неужели, Вы думаете, я бы отказалась? Поэтому если есть что-то, что делает Вас счастливым, Гарри, Вы должны воспользоваться этим. Если Зейн делает Вас счастливым, Вы должны его добиваться. Он смотрит на неё, и, черт возьми, это всё, что ему нужно было услышать три часа назад. - Да, - соглашается Гарри, приглаживая волосы ладонью, - но уже немного поздно. Он завтра женится. - Никогда не поздно, мистер Стайлс. Гарри смотрит на неё сквозь ресницы: - Что Вы имеете в виду? - Мужчины вроде Зейна Малика не очень хороши в принятии решений. Легкого толчка для них бывает недостаточно, - Гарри настороженно смотрит на неё, но она только улыбается. – Мы с Вами по-разному подходим к вещам. Вы очень терпеливы и позволяете судьбе принимать решения за Вас, я же предпочитаю более прямой подход. Она берет большой конверт с подлокотника кресла, и сердце Гарри больно бьется о ребра. - Я думаю, мне не стоит напоминать, что я очень подозрительный человек, мистер Стайлс, но, кажется, на этот раз моя подозрительность сыграла на руку Вам. Гарри не может пошевелиться, когда она протягивает ему конверт: - Что это? - Откройте. Гарри принимает конверт, и его руки трясутся, когда он вскрывает его и видит внутри кипу фотографий. На всех – они с Зейном, и у Гарри перед глазами все плывет, когда он смотрит на них – вот он садится в машину Зейна вчера вечером, вот Зейн идет за ним в квартиру получасом ранее, а после он кричит на Зейна на больничной парковке – но когда Гарри достает фотографию, на которой запечатлена лестничная клетка на футбольном стадионе, он прикрывает рот рукой. - Где Вы это взяли? - Как я уже сказала, я знала, что это произойдет, поэтому решила держать ситуацию под контролем. Желудок Гарри сжимается: - Вы следили за мной? - Я защищала свои интересы, а теперь защищаю и Ваши. - Каким образом? - У меня есть друг в The Mirror. The Mirror. Он почти смеется. Одна только мысль о том, что Шарлотта читает такие журналы, кажется глупой, но он и представить не может, что она дружит с кем-то из редакции. О чем они разговаривают? Но затем Гарри понимает, что она ему предлагает, и замирает. - Вы хотите, чтобы я сдал его? Шарлотта остается всё такой же невозмутимой: - Иногда нужно просто сорвать пластырь с раны, Гарри. - Он завтра женится. - Самое удачное время. Шарлотта мило улыбается, и он смеется: - Вы сумасшедшая. - Может быть, - признает она с кивком. – Но факт остается фактом: если Вы хотите, чтобы он выбрал Вас, Вам нужно просто избавиться от конкурентов. Железная логика. - Но он никогда не простит меня. - Он никогда не узнает. - С чего Вы взяли? – Гарри сжимает фотографии в пальцах. – Он поймет, что это я. - Как? Вы тоже многое потеряете. - Я не хочу, чтобы моя мама узнала из газеты, чем я занимаюсь, - Гарри слышит себя со стороны, и собственные слова приводят его в шок. Он на самом деле рассматривает такой вариант. - Позвоните ей и расскажите обо всем прямо сейчас. - Но что потом? Что будет с Вашими клиентами? - Не в интересах моего друга будет связывать такой скандал со мной. Гарри кивает. Ему становится понятно, что это за друг, и вся ситуация приобретает чуточку смысла. - Я не могу, - он убирает фотографии обратно в конверт. - Просто подумайте об этом. Он смотрит на конверт в своих руках: - Я потеряю всё, Шарлотта. - Или Вы получите всё, чего хотите, Гарри.