Через муки к жизни (Пять вех истории великой страны)

26 февраля 1812 года

О новый Вавилон, Париж! О град мятежничьих жилищ, Где бога нет, окроме злата, Соблазнов и разврата; Где самолюбью на алтарь Все, все приносят в дар! Быв чуждых царств не сыт, ты шел с Наполеоном, Неизмеримым небосклоном России повратить, Полсвета огорстить.*

Версаль всегда был для Франции чем-то особенным. Известнейшая резиденция королевских особ, место, где вершились как судьбы человеческие, так и судьба всей страны в целом. И вот в одном из роскошнейших залов этой жемчужины Франции, отделанном недюжинным количеством червонного золота, которое отражали многочисленные зеркала в блеске сотен свечей, в ярости сейчас метался Франциск Бонфуа, активно жестикулируя при каждой сказанной фразе: - Нет! Кем он себя возомнил?! Этот неотесанный грязный русский! Я ему отдал Финляндию! Я обязался не нападать! А он? Англия больше не блокируется им! Еще и отказывает моему господину в браке сначала с его прелестной Катенькой, а затем и его «милой сердцу» Анечкой?** Да как он, черт дери, смеет мне перечить?! – в сердцах Франциск скинул все бумаги с большого дубового стола, покрытого зеленым сукном. Австрия с Пруссией, сидящие на обитом шелком диване около стола переговоров, красноречиво переглянулись. Они уже около часа выслушивали стенания Франциска о «подлом русском», о его сорванных планах относительно Англии и вообще о несправедливости устройства этого бренного мира. И это сейчас говорил человек, который уже поставил полмира на колени. Смешно, право слово. - Я спрашиваю, кто он такой, чтобы мне перечить?! – вскричал Франциск, резко разворачиваясь на каблуках и обращая к двум мужчинам свой гневный взгляд. Австрия, будучи Австрией, лишь безразлично пожал плечами и поправил элегантным, явно отрепетированным не один раз движением очки, которые съехали на кончик носа. Это простой жест, на который француз обычно вообще не обращал внимания, в тот момент просто вывел его из себя. - Родерих! Будь любезен, прекрати строить из себя идиота, которому ни до чего нет дела! Я должен усмирить Россию, слышишь? Должен поставить его на место. Невозможный… – на лице у Бонфуа промелькнуло какое-то странное выражение, которому Родерих не придал значения. Затем Франциск в два шага оказался около дивана и схватил австрийца за грудки, заставляя бедного Австрию подняться на ноги. Франциск был страшен в гневе. Особенно для того, кто ни разу не видел его в подобном состоянии. Однако Эдельштайн был человеком привычным. И потому на такой резкий выпад Франции он только устало прикрыл глаза и осторожно разжал цепкие пальцы высокого светловолосого мужчины на своем шелковом платке. - Господи, Бонфуа, успокойся же. Гилберт, ну хоть ты скажи ему! - косой взгляд в сторону развалившегося на диване прусса. Альбинос, спокойно потягивающий вино из граненного хрустального бокала, только сверкнул на Франциска белозубой улыбкой. Франциск приподнял одну бровь, поворачиваясь к нему всем корпусом, от чего прусс от неожиданности икнул, проливая вино себе на камзол – в такой ситуации Байльшмидту хотелось привлекать к себе как можно меньше внимания, как бы странно это ни звучало. - Э-э-э, Франциск, Великий Я уверен в том, что у тебя все получится. Все, что бы ты ни задумал. Австрия снял очки и осторожно потер переносицу. Что он тут делает с этими двумя дураками? Нет, ну как можно вот так относиться к вещам? Один истерит по поводу и без, другой строит из себя вечного недалекого идиота. - Все получится? Ты сейчас серьезно? Гилберт, во имя всего святого, что за детский сад? – поморщился Эдельштайн. Гилберт, оставаясь верным самому себе, вспыхнул в один момент, подобно спичке. Он яростно вскочил на ноги, не замечая, как бокал с вином летит на отполированный до блеска пол, и его содержимое выплескивается на паркет, и возмущенно ткнул австрийца в грудь. - Как же ты меня раздражаешь, Эдельштайн! Вечно бубнишь что-то, как старая бабка! И как ты там меня назвал? Ребенком? Ну а ты-то у нас, конечно, самый… - Убери свои руки, Байльшмидт! – резко прервал его Австрия, повышая голос и отступая от прусса на шаг назад. Франциск переводил взгляд с одного своего союзника на другого и про себя думал, что связался с идиотами. Идиотами, которые не понимают всю серьезность ситуации. Они, что, не могут своими мозгами дойти до простого умозаключения: Россия опасен. С сильной армией, с огромным населением, с необъятной территорией и с полным отсутствием каких-либо военных конфликтов. Даже Турция, и тот сдался ему на милость, заключив этот чертов союзный договор. Да у русского полностью развязаны руки, а эти двое сейчас тут собачатся, как муж с неверной женушкой! - Господа, хочу обратить ваше внимание на то, что если вы сию же минуту не соизволите замолчать, я буду вынужден констатировать тот факт, что мое настроение совсем уж стало паршивым. А я думаю, что никому не хочется, чтобы у меня было плохое настроение, верно? – голос француза стал обманчиво мягким, обволакивающим. Прусс только тяжело сглотнул и сел обратно на диван. Эдельштайн остался стоять напротив Франции. - Франциск, друг, по-моему, ты преувеличиваешь существующую незначительную проблему во сто крат. В самом деле, твое положение просто превосходно. А с Россией всегда проблемы, или ты забыл? – резко перевел в нужное русло тему австриец, надеясь вернуть встрече прежний деловой тон. А то все скатывалось к обычному балагану. К тому же, Франциск и так уже был на пределе. Еще немного и может сорваться, а тогда уже всем не поздоровится. Но то ли Родерих что-то сказал не так, то ли, наоборот, сказал что-то слишком правильное и точное, что Франция весь преобразился. На секунду блондин замер, и уже в следующее мгновение его лицо осветилось неожиданной догадкой. Он задумчиво потер рукой подбородок, смотря на Гилберта долгим неотрывным взглядом. Пруссии этот взгляд совершенно не понравился. - О нет, mon ami, не с Россией проблемы. Просто сам Россия – проблема. А что мы делаем с проблемами? Альбинос понимал, что француз говорил с Австрией, но этот странный взгляд заставил его сжаться и выдавить через силу крайне неуверенным голосом. В этот самый момент он не был похож на самого себя.. Но что тут поделать, в эпоху Наполеоновских войн мало кто оставался верен себе. Разве что, Австрия. - Мы... мы их решаем?.. - Ты поразительно догадлив, мой дорогой Гилберт. А знаете ли вы лучший вариант решения такой проблемы как Брагинский? – глубокие, как самое бездонное море, глаза Франции засияли триумфом и жаждой чего-то… Этот взгляд Гилберт не мог спутать ни с чем другим. Так он смотрел на тех, кто вскоре падал перед ним на колени. У Австрии внутри все похолодело, когда он понял, куда клонит блондин. Ну нет! На это Австрия не подписывался, когда заключал с Францией союз. В конце концов, главное – уметь вовремя остановиться. А Франциска, похоже, захватил азарт нового приключения и жажда чужой крови. Крови Брагинского. Австрия себя суеверным никогда не считал, полагая, что суеверия – это удел слабых; этакие завуалированные страхи недалеких людей. Но неожиданно ему вспомнилось, как они с Пруссией и Герцогством Варшавским сидели в гостиной за кружками пива после очередной славной победы, и поляк дурным голосом орал что-то про родственников-демонов, а еще что-то о том, как ему, Феликсу, в жизни тотально не повезло с соседями. «Я вам отвечаю! У этого русского черта даже кровь, наверное, тотально ядовитая! Я, типа, когда его ранил, - давно дело было - так у меня тотально сабля заржавела и искривилась! Нет, представляете? Я вам говорю, демон он!.. » Австрия встряхнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания. Нет, Родерих, конечно, не верил во всю эту чушь про ядовитую кровь, про демонов – этим больше как-то Англия увлекался – но, тем не менее, какое-то жутковатое предчувствие чего-то страшного заставляло ладони мелко дрожать, а плечи вздрагивать. - Франция… - глухим голосом начал Эдельштайн, кидая очки на диван и с силой проводя ладонями по лицу. - Правильно, Родерих, - не глядя на него проговорил Франция. - Проблемы нужно уметь не просто решать. Их нужно уничтожать. Окончательно и бесповоротно. Так? Пруссии оставалось лишь беспомощным взглядом смотреть на Австрию, который, наконец, потерял свою обычную маску хладнокровия и надменности. Вот только прусса сейчас это отнюдь не радовало. ~*~*~*~ Австрия, спустя полчаса, проходил по коридору с чашкой свежего чая, когда услышал характерные звуки, доносившиеся из спальни француза. Родерих лишь покачал головой из стороны в сторону, понимая, что последний рубеж в виде Пруссии на пути к России благополучно пройден Францией. Дело приобретало опасный оборот. ~*~*~*~ Австрия стоял сейчас напротив Российской Империи и сам до конца не понимал, что он тут вообще делает. Но одно он знал совершенно точно: если он сейчас не сделает хотя бы что-то, то для него, конкретно для него, все может закончиться плачевно. Союзники – это дело хорошее, но, как известно, преходящее. К тому же, будучи натурой гордой, Австрия не хотел превращаться в очередного вассала Франции, как то стало с Испанией, Рейном, Польшей и другими. Совсем не хотел. Но еще больше он не хотел умирать. Наверное, именно поэтому он стоял перед Иваном в переправочном пункте близ Немана. Переправочный пункт представлял собой большую матерчатую палатку, в которой уместилось поразительно большое количество мебели для подобного сооружения. Россия сидел напротив него на стуле перед широким, грубо сколоченным письменным столом, на котором были разбросаны в беспорядке многочисленные бумаги. Краем глаза он усмотрел карту российско-прусской границы. На которой они сейчас, собственно, и находились. - Ты просил меня о встрече, Родерих. Я весь внимание. Франциск что-то просил передать? – кривая усмешка на бледном лице. И австриец только сейчас заметил глубокие тени под невообразимо красивыми лиловыми глазами, так похожими на его собственные, но все равно другими. Иван тоже устал от всего этого. Как же Родерих его понимал. Война выхолащивает, убивает и уничтожает. Если не тебя самого, то твои чувства, энергию – это точно. Но тут до него дошел смысл сказанной Иваном фразы, и вся апатия мгновенно испарилась, уступая место злости и раздражению. - Я не мальчик на побегушках, Брагинский, – резко одернул его Австрия, сверкая глазами из-под стекол очков. - Но ты близок к этому, да? Именно поэтому ты здесь, а не с Франциском, – насмешливо поинтересовался Россия, склонив голову набок. Всегда такой: прямой, резкий, бьющий по самому больному без капли сожаления. Австрия всегда думал, что такие долго не живут. По крайней мере, не живут на вершине мира – он очень хорошо помнил Испанию и не воспринимал всерьез Пруссию именно поэтому. Но Иван был таким, и вот он уже долго играет большую роль на мировой политической арене. Но он все же другой. Непонятный, не такой, но очень похожий. «Лучше недолго гореть ярко, чем тлеть никчемно всю свою жизнь, Австрия» - Испания ему улыбался, стоя перед ним и Франциском на коленях. Тогда началось его очередное падение. Мало что оставалось в нем от бывшего Антонио, властителя громадных территорий и грозы морей и океанов. От русского он никогда ничего подобного не слышал, да и не представлял Родерих себе подобного Ивана. Он всегда был чудаковатым, не от мира сего. Но жил тем не менее ярко. Возможно, и не горел солнцем на земле, но умел запоминаться. Умел быть диким и необузданным. К счастью для Европы, да и для остальных, не всегда. - Думаешь, то, что я здесь сейчас нахожусь, выгодно только мне? Если бы так, ты бы меня не слушал, - парировал выпад австриец, стараясь не потерять остатки своего хваленого самообладания и выкинуть уже эти нелепые мысли из головы. Он просто давно не видел Ивана, а тот всегда умел сбивать с толку одним своим видом. - Австрийская дипломатия во всей красе. Аплодирую. Правда, не стоя, - эти редкие издевательские хлопки заставляли кровь бурлить в венах, но Австрия держался. - Ты знаешь сам, что он близко. Слишком близко, - у Эдельштайна не совсем получилось сказать это таким тоном, каким он думал это сказать. И губы австрийца недовольно скривились. Главное сейчас - не дать слабину. Россия приподнял брови, глядя на Австрию снизу вверх. Затем безразлично пожал плечами и углубился в изучение каких-то документов, прекратив смотреть на своего гостя. - Ты для этого сюда пришел? Эта новость настолько нова, что уже давно устарела, Родерих. Я не глухой. И не слепой. Я же вижу, чего он хочет, – Иван твердой рукой поставил размашистую подпись под законопроектом, который недавно составили советники Александра. - А я не дурак, Брагинский. И я на стороне победителя. Победитель сейчас Наполеон. Родериха просто невозможно бесило то, что Россия сидел перед ним с таким видом, будто это не его дальнейшая судьба сейчас решалась. Брагинский на это только хмыкнул и продолжил молчать, терпеливо выжидая, когда уже Австрия дойдет до сути дела. -…Но победитель – это дело крайне непостоянное. И своих людей отправлять на смерть ради сомнительного предприятия мне не хочется. Я знаю, что вы с Бервальдом заключили союз. Твой север в безопасности. Но целятся всегда наверняка, Брагинский, – на этой фразе Иван резко поднял голову и устремил пронзительный взгляд своих аметистовых глаз на австрийца. Кажется, вот они и пришли к этому. Австрия наблюдал внимательно за Франциском. Тот восхищенно смотрел на своего предводителя. Перед ним стоял невысокий, коренастый, немного неуклюже сложенный человек, но, - Mon Dieu! – кого заботит внешность? Кого заботит его внешность, когда вот он, именно он поставил на колени всю Европу? Вот уже покорены Испания, Италия, Рейнский союз и Герцогство Варшавское. А дальше… Дальше – лучше. Дальше – больше. Ему не приходилось в этом сомневаться. - Если я возьму Киев, я схвачу Россию за ноги. Если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову. Заняв Москву, я поражу ее в сердце,*** – говорил Наполеон, смотря со снисхождением на блондина, который подобострастно ему улыбался. Бонапарт любил это. Любил такие взгляды, полные восхищения, любви и страсти. Любил потешить свое тщеславие. И все ему с радостью в этом потворствовали. - Наверняка? Очень интересно, Эдельштайн, что Франциск подразумевает под этим наверняка? Хотя я приблизительно догадываюсь, – Иван откинулся на спинку стула, с прищуром глядя на своего визитера. - Тогда ты должен понимать, что одного удара недостаточно. Чтобы убить, нужно не только пронзить сердце, но и отрубить ноги, а также снести с плеч голову. Так? – Австрия напряженно всматривался в лицо русского, пытаясь прочитать его чувства. Не получалось. - Так, – утвердительный кивок. - Банально, не находишь? Всегда думал, что у Франции более богатая фантазия. Австрия стоял, не смея сдвинуться с места. Иван не дурак. Далеко не дурак. Но что же выходит, он уже знал? Эдельштайн почувствовал себя идиотом. Кто мог ему сказать? Пруссия? Нет, он не мог. А больше никто. Только Гилберт, он сам и Франция знали о… Рот у австрийца от неожиданности приоткрылся, а брови взмыли вверх. Франциск. Ну не мог же он быть таким идиотом, чтобы разболтать… - Но… Эдельштайн. Я учту, - Россия смотрел на Австрию и вместе с обезоруживающей улыбкой улыбались и эти невозможные глаза. «Я должен усмирить Россию, слышишь? Должен поставить его на место. Невозможный…» «Я не глухой. И не слепой. Я же вижу, чего он хочет.» Господи, Франциск, ты всех нас погубишь, чертов любвеобильный идиот! ~*~*~*~

6 часов утра 12 июня 1812 года

Россия уже около получаса молча выслушивал истерические рыдания Литвы, который рассказывал Ивану о том, как Наполеон оккупировал Вильно и сейчас находиться в Ковно, что уже было российскими территориями. А то Иван и сам не мог понять, что на его земле находятся чужаки. После очередного надрывного всхлипа Литвы, Ивану оставалось лишь только тяжело вздохнуть и погладить несчастного Ториса по спутанным волосам цвета теплого шоколада. Торис вскоре ушел – Наполеон потребовал его немедленного присутствия. И Лоринайтис, растягивая виноватую улыбку на лице, поспешил откланяться. Иван на это ничего не сказал, потому что все сам прекрасно понимал. Что Торис не виноват, что бороться долго против Великой Армии он все равно бы не смог. К тому же Феликс всегда имел на него большее влияние, чем кто бы то ни было. Затем пришли Беларусь и Украина, и вот тут Иван начал беспокоиться о дальнейшем воплощении задуманного им плана в жизнь. Братья были в крайне плачевном состоянии, но боролись до конца. По-прежнему стояли Витебск и Киев. И видя, как его младший брат лежит на кровати, весь в перевязках, через которые постоянно проступала новая кровь, как бы часто не меняли бинты, Ваня стал понимать, что на карту поставлено нечто большее, чем его дальнейшая судьба и судьба его народа. Николай упрямо отказывался смотреть в глаза брату, предпочитая взгляду жалости и сожаления беленый потолок обычной деревенской избы. А российская армия тем временем продолжала отступать через Витебск и Полоцк. Россия давно уже имел примерный план того, как действовать в случае наполеоновского вторжения. Сейчас же приходилось терять людей, видеть боль братьев, терпеть свою собственную ради того, чтобы все было точно выверено. До малейшей незначительной детали. Иван неожиданно почувствовал резкую боль чуть ниже от сердца. Как часто болело то место за всю его историю, он уже отчаялся считать. Больно было каждый раз. И каждый раз по-разному. В этот раз чуть пронзительнее и острее. Смоленск. Пора выступать. Украина смотрел большими синими глазами на своего младшего брата и видел знакомый огонь битвы, полыхающий в них. На простой белой рубахе Ивана чуть ниже груди расползалось кровавое пятно, и он не строил из себя героя, делая вид, что не замечает его. При каждом движении мускулы в плечевом поясе заметно напрягались, на высоком лбу выступила испарина, а губы нет-нет и скривятся при очередном приступе боли. Сейчас боль можно было показывать. Они никогда ее друг от друга не скрывали. Скрывали только ото всех остальных. - Я поговорю с Александром по поводу нового главнокомандующего. Барклай и Багратион что-то совсем разругались, а времени на примирения нет. Надеюсь, что встречу Франциска. Одно вам гарантирую: вы лично поучаствуете в изгнании этого заносчивого ублюдка со своих земель. Николай упрямо молчал, продолжая сверлить напряженным взглядом потолок. Константин судорожно кивнул на слова Ивана, толком не вникнув в их смысл. Да ему это и не было нужно. Он читал в глазах Ивана все, что ему хотелось знать. Все, во что ему хотелось бы верить. Иван четким отрывистым шагом вышел из избы, хлопнув на прощание дверью, напоследок посмотрев на Беларусь. Он ненавидел, когда его брат плакал. А Николай, хотя и сдерживался из последних сил, но не мог перебороть слезы, которые крупными каплями скатывались по его щекам. Константин прекрасно понимал чувства младшего брата. - Коленька, он вернется. Непременно вернется. Веришь, Коленька? Мы на стороне правды. С нами Бог, - и высокий парень начал беспокойными движениями поглаживать лежащего на кровати юношу по серебристым волосам. Слезы у того не прекращались. Со временем они втроем научились верить. Верить в Бога, в высшие силы, потому что иначе выжить казалось просто невозможным. Когда столько бед и невзгод наваливалось разом, Константин говорил, что вера – их ключ к спасению. И постепенно в душе каждого из братьев зажегся тот вечный огонь веры, подаренный им Константином. Этот едва заметный огонек сиял ярким светом на самом донышке их существа, помогая пережить боль, страх, отчаянье и унижение. Но более всего братья верили друг в друга. И вера эта была настолько несокрушимой, что постепенно она перевоплотилась в силу, неиссякаемую, неодолимую. И сила эта, как и их общая вера, была в единстве. - Сейчас вернется, а потом? Что будет потом, Кость? Мы все устали, не видишь? И теряем мы что-то важное, только не пойму что, Костя. И страшно мне от этого, - Николая забила крупная дрожь, и Константин, забравшись на кровать, со всей силы сжал младшего брата в своих объятиях, пытаясь заставить забыть его о неуверенности в их будущем, о страхе за их жизни. И заглушить одновременно и свою боль тоже. Он даже не замечал, что причиняет мучения Беларуси, который испустил болезненный вздох, когда брат сжал его уж слишком сильно – раны не давали о себе забыть ни на минуту. Костя вдруг почувствовал, как по его щекам непроизвольно текут слезы, оставляя за собой прозрачные серебристые дорожки. И он не понимал до конца, о чем они сейчас плакали. Но сердце говорило им, что плакать сейчас нужно, а они привыкли слушаться его.

13 сентября 1812 года, Фили

«Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?»**** В обычной избе за наспех сколоченным широким и массивным деревянным столом сидели люди, на первый взгляд, совершенно разные. Объединяло их одно – они все сейчас держали в своих руках судьбу России. Генералы, знатные дворяне и лучшие солдаты обменивались фразами, поначалу ничего не значащими. Но то только поначалу. Постепенно, когда они подходили к самой сути вопроса, реплики становились все резче и жестче, восклицания более страстными и жаркими, и лица уже потеряли свои маски спокойствия и уверенности. Ермолов и Уваров сидели плечом к плечу и тяжелыми взглядами буравили Толя и Раевского. Сейчас они никак не могли сойтись во мнении относительно того, как поступить с Москвой. Первые двое высказывались за очередное генеральное сражение. - Как же вы, милейшие, не поймете? Это же Москва! – восклицал Ермолов, ему вторил Беннигсен, напоминающий о том, что Москва – это сердце России, древняя и священная ее столица. Толь покачал головой из стороны в сторону и, подавшись всем корпусом вперед так, что грудь его ложилась на стол, проговорил: - Генеральное? Уважаемый, да в своем ли Вы уме? А если будет второе Бородино? Тогда нам уже не добиться победы. Наша армия ослабла и несет большие потери. - А Великая Армия, что ли, полна сил и лучится здоровьем? Да они же замерзают уже. Им не хватает провизии. Наверняка они уже подходят к Москве. И разграбят ее! Разграбят Москву! – вскричал обычно тихий Уваров, вскакивая со своего места и ударяя что есть силы кулаком по столу. Иван сложил руки перед лицом и переплел начавшие замерзать пальцы. Сам он имел свое мнение, но высказывать его не спешил, переводя взгляд с одной группы спорящих на другую, изредка посматривая на карту расстановки военных сил. Он сидел по правую руку от Кутузова, который был назначен новым главнокомандующим. Ивану сразу полюбился этот добродушный человек с лицом обыкновенного простого солдата, и только величавая осанка, крутой поворот головы и статность всей его полной фигуры выдавали в нём дворянина. Ивану еще и по другой причине понравился этот мужчина – его тоже считали странным. Он не походил на полководца, как того обычно изображают в романах и как таковые ведут себя в жизни. Он, в сущности своей, был простым русским человеком. Русским мужиком, любящим Россию до одурения. Простым, но с умом недюжинным и холодным, с интуицией мягкой, но расчётливой, с сердцем верующим и способным к состраданию. Он в отличие от многих собравшихся здесь, включая Барклая – де - Толли, Беннигсена и Багратиона, был лишен всей этой напыщенной театральности и патетики. Кутузов так же, как и Иван, продолжал хранить тягостное молчание, хотя пожилой мужчина и чувствовал на себе чужие взгляды, которые уже просили его вмешаться. Ведь он полководец, его слово будет решающим. Кутузов посмотрел на задумчиво разглядывающего карту Ивана. Александр буквально на днях представил их друг другу, и Михаил Илларионович все до сих пор не мог осознать, что все, за что он борется, все, чему он служит верой и правдой всю свою жизнь, сейчас сидит рядом с ним. Иван, заметив на себе пристальный взгляд, вопросительно посмотрел на полководца. Тот отвел взгляд в сторону окна и спросил совсем тихо: - Больно, Иван? - Терпимо, - пожал плечами Россия, продолжая рассматривать лицо, изуродованное шрамами и глубокими морщинами. Но отчего-то все это не портило Кутузова. Ведь у него были его удивительные глаза. Точнее, один глаз. Другой был скрыт обычной черной повязкой. Иван был наслышан о том жутком случае в далеком 1788 году, когда военачальника ранили осколком гранаты. И глаз он потерял. Иван больше всего жалел об этом в тот момент. То, как смотрел на него единственный глаз, угрюмо немного, оценивающе, придавало ему сил. А как было бы, если бы у него были оба глаза? Еще больше сил было бы, точно. - Значит, и еще потерпеть сможешь, - самому себе кивая проговорил Кутузов, с шумом поднимаясь со своего места. Иван удивленно воззрился на него, не до конца понимая, что тот задумал. «С потерею Москвы не потеряна Россия. ...Из Москвы я намерен идти по Рязанской дороге. Знаю, что ответственность обрушится на меня; но жертвую собою для блага отечества… Приказываю отступать».*****

Напрасно ждал Наполеон, Последним счастьем упоенный, Москвы коленопреклоненной, С ключами старого Кремля: Нет, не пошла Москва моя К нему с повинной головою.******

14 сентября 1812 года. Москва

Франциск жутко злился на себя, на своих союзников и на всех остальных разом за то, что они сейчас сорвали весь план его гениального правителя. О каком новом генеральном сражении здесь могла идти речь? Бородино уже забылось, как нечто страшное и жуткое, впереди еще битвы, а уже сентябрь. Провизии катастрофически не хватало, зимней одежды не было в достаточном количестве. А холода пришли совершенно неожиданно. Он проснулся этой ночью от пронизывающего ветра, и из его горла вырвалось мокрое облачко пара, свидетельствуя о том, что зима уже на пороге. К этому они не были готовы. Но более всего беспокоило Франциска другое: за все это время он еще ни разу не видел Россию. Он честно полагал, что встретит его у границы, проходящей через Неман или при Бородино. Но нет. И это нервировало до невозможности. Он не мог просчитать следующий ход русского, не мог гарантировать того, что действует верно в данный конкретный момент. Почему его не было при Бородино? Почему? И где он был тогда, в каком важном месте, с кем таким важным для него он был, что Иван не пришел? Франциск невольно скрипнул зубами при мысли о том, что Иван где-то прохолаживался не пойми с кем, вместо того, что быть на том чертовом поле, стоять напротив него, биться с ним. Какого черта? Он что, не может уделить толику своего драгоценного внимания даже тому, кто вот-вот должен захватить его земли? - Мой господин, люди интересуются, какие наши дальнейшие действия. Ведь, позвольте заметить, оставаться здесь более не имеет смысла. Русские отступили, путь на Москву открыт… - это вошел один за командующих батальоном. Франциск оторвался от своих дум и смерил его презрительным взглядом. Неужели этот идиот не понимает, что здесь что-то не так? Что они упускают нечто слишком важное? На Москву путь, действительно, открыт. Но ему казалось глупым и неестественным то, что русские отступили не к Москве, не ринулись на защиту такого важного в стратегическом смысле города, а пошли в совершенно другом направлении. Здесь что-то было не так. Что именно было не так, Франциск понял, когда он вошёл в Москву. Опустошенную, разрушенную, охваченную огнем. Бонфуа неверяще смотрел на пылающий Кремль с моста через Москву-реку и помнил, как тогда упал на колени, схватившись за голову. А Наполеон стоял рядом с ним и глаза его были расширены от ужаса. То был первый раз, когда великий гений военной стратегии испугался. По-настоящему, до трясущихся конечностей, до ломоты в висках и черных точек перед глазами. ~*~*~*~ Франциск в полном одиночестве шел по разрушенному городу, тут и там слышались крики, ор, брань и звуки выстрелов – то расстреливали подозреваемых в поджоге горожан. Он подошел к одному из немногих уцелевших домов и, прислонившись спиной к выбеленной стене, съехал вниз, на выгоревшую землю. В городе было неожиданно жарко из-за многих очагов пожара, из-за большого количества военных. И потому Франция очень сильно удивился, когда почувствовал холод. Резкий, острый, проникающий внутрь. Бонфуа даже и не думал о его причине, он просто полагал, что начинает сходить с ума в этой чертовой стране, чьи люди все делают странно. Живут, одеваются, воюют, мыслят. Они словно все насмехались над его красивым военным мундиром, над вычищенными до блеска штыками, над породистыми лошадями, над всеми их победами, надо всем. Он поднял взгляд и увидел девочку лет десяти. Она была вся чумазая, в обычной сорочке, явно с чужого плеча, с длинной русой косой и большими глазами цвета неба. Наверное, небо именно так и выглядит. Франциск за один день, что он находился в этом проклятущем городе, уже успел забыть, как выглядит небо, не закутанное заревом пожарного дыма, небо тихое и ясное, без криков агонии, протяжных стонов и выстрелов. Девочка неотрывно смотрела на него, не решаясь подойти ближе. - Ты красивый. Но ты враг, - произнесла она на своем языке и уставилась на него обиженным взглядом. - У меня маму убили. И сестру. Все из-за поджогов. А я в погребе спряталась. Не думала, что они их убьют. Франциск не понял ни слова из сказанного этой малюткой, но сердце его защемило от боли. По девочке видно, что она совсем одна в этом мире. Это видно по ее глазам. Либо отец на войне полег, либо мать убили. Девочка замялась на месте, спрятав руки за спину. - Ты же не понимаешь меня. Ну и хорошо. Значит, я могу с тобой поговорить. Мне моя бабушка покойная всегда говорила, что высказать вовремя все, что у тебя на душе, - это самое важное. Не знаю, правда, что у меня на душе. Но можно я с тобой поговорю? Больше не с кем. Русский язык очень выразительный. И Франциск не только по интонации, но и по словам понял, что девочка у него что-то спрашивает. Франциск, не задумываясь, кивнул. Девочка что-то начала говорить, смотря на него своими большими наивными глазами, и Бонфуа прикрыл глаза, наслаждаясь ее голосом. А потом она вдруг замолчала. Он не открывал глаза, думая, что малютка просто о чем-то задумалась и сейчас продолжит. Но пауза затягивалась. И холод усиливался. Франциск резко открыл глаза и не сумел сдержать возгласа удивления. В двух метрах от него сидел на корточках Россия в красивом изумрудном мундире, в темных штанинах и начищенных сапогах. Ружье лежало рядом с ним на земле. Франциск почувствовал, что сидеть ему становилось невыносимо – земля покрылась коркой льда и вмиг промерзла. Бонфуа неверяще провел пальцами по заиндевевшей зеленой траве и осторожно поднялся на ноги. Иван будто и не замечал его. Русский с улыбкой смотрел в глаза девочке и гладил ее по волосам. Девочка вновь заговорила, вызывая улыбку у России. Он потом наклонился к ней поближе и тихо что-то проговорил на ушко. Девочка заливисто рассмеялась. И смех ее показался французу чем-то странным в таком месте и в такое время. Они с товарищами, засиживаясь допоздна каждую ночь, травили друг другу байки, рассказывали пошловатые анекдоты и тоже смеялись. Но смех этой девочки был совершенно особенным: чистым, звонким, высоким. И Франциск с тоской подумал о том, что давно не слышал подобного смеха. Иван поднялся и протянул девочке руку. Та радостно вложила свою маленькою ладошку в его широкую загрубевшую ладонь. И Иван, даже не взглянув на Франциска, развернулся и пошел прочь, крепко сжимая ладонь маленькой девчушки. Позже Франциск будет думать, что это ему привиделось. И только русское ружье, валяющееся на том месте, где сидел Иван, докажет обратное.

26 ноября 1812 года, р. Березина

Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык? Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?.. Так высылайте ж нам, витии, Своих озлобленных сынов: Есть место им в полях России, Среди нечуждых им гробов.*******

Франциск не чувствовал своих ног. Он только сильнее кутался в тяжелую меховую, хило сшитую шубу. Бонфуа до конца не хотел признавать своего поражения. Но факт оставался фактом: еще тогда, в полыхающей Москве Наполеон всяческими способами пытался уговорить Александра заключить с ним перемирие. Только тогда у них еще сохранялась призрачная надежда на благополучный исход. Сейчас таковой и в помине не было. Сейчас главной целью командующих остатками некогда Великой Армии, от которой сейчас оставалось чуть меньше двух тысяч человек, было переправиться через эту чертову реку и дойти до Немана. Там уже их ждали Феликс и Гилберт. Франциск откидывал в дальний угол все мысли о том, каким идиотом он был, когда не послушался Родериха, о том, каким идиотом он был, вторгнувшись в земли Брагинского, каким идиотом он был, рассчитывая на взаимность Ивана тогда, почти два года назад. Когда он лежал рядом с русским на шелковых простынях и покрывал желанное тело горячими поцелуями. Как тогда смеялся Иван и говорил, что ему щекотно и в следующую секунду подминал под себя француза, смотря на него прищуренными глазами и хитро улыбался, очерчивая линию подбородка Бонфуа и говоря ему какие-то глупые нежности. Нельзя сказать, что Франциск любил тогда Ивана, но он испытывал к нему тогда очень сильные чувства, какие он не испытывал давно. Именно потому, наверное, было так больно, когда он видел насмешливую улыбку Ивана, когда он не слышал в его голосе страсти и нежности, которые он так хотел услышать. И скорее всего, именно поэтому было так больно, когда Иван сидел рядом с Англией и тихо говорил тому, что все будет хорошо. И сердце почему-то сжималось, когда Иван смотрел на него пустым безразличным взглядом, словно ничего и не было. Того целого века взаимной любви и очарования, восхищения и обожания. Он сидел у костра в окружении нескольких людей, которые были приближены к его правителю. Тут из палатки вышел слуга Наполеона и сказал, что Бонапарт ждет их внутри. Все потихонечку потянулись внутрь, кроме Франции. Он не сдвинулся с места, продолжая смотреть на то, как языки пламени лижут дрова, как постепенно тепло от костра уменьшалось. Зима дышала им в затылок, свистящим воем ветра говоря об их скорой смерти. Костер уменьшился до совсем небольших размеров, а Франциск даже и не подумал о том, чтобы подбросить еще дров. К нему никто не решался подойти. Все сидели в нескольких метрах от лагеря своего главнокомандующего, и Франциск чувствовал, как пустота и отчаянье кислотой разъедают его изнутри. Разве он заслужил вот такой бесславный конец? Нет! Он перестраивал мир! Он менял судьбы стран! Он держал всю Европу в стальном кулаке! Он не может вот так нелепо оступиться. Не может! Разве его любимый правитель заслужил такое? Нет! Его правитель - гений! Он лучший в своем деле! Он превосходный тактик и стратег! Он знал все наперед, заранее прикидывая все варианты развития событий и безошибочно находя наиболее верный путь решения! Он не мог просчитаться здесь! Не мог! Костер окончательно потух, едкий дым застилал обзор, а внезапно налетевшая пурга заставляла поеживаться от пробирающего колючего холода. И когда француз услышал тихий голос с едва заметным акцентом, ему поначалу показалось, что это не более, чем его больное воображение. Но нет, сквозь падающий с неба редкими хлопьями снег, сквозь непроглядную тьму осеннего ночного неба Франциск рассмотрел сидящую напротив него мужскую фигуру. Его очень тяжело не узнать. Статный, высокий, он сидел на бревне, расставив ноги для опоры, к одной из которых было прислонено ружье. На нем был его военный мундир, в котором он был тогда в Москве в сентябре, пепельные волосы осторожно ласкал ветер. Вокруг мужчины словно и не было снежной бури. Лунный свет освещал фигуру, делая его чересчур четким и резким на фоне всей той суеты, мрака и ужаса, что окружали Франциска. Но все же угадывались следы прошедших сражений: усталость в каждой, даже самой незаметной черточке его лица, он немного осунулся и похудел, по неудобной позе можно было догадаться о том, что Иван был ранен. Русский сидел, положив руки на колени и уперев в них подбородок, смотрел куда-то вдаль, за горизонт. Рот его был сжат в плотную тонкую линию, от чего лицо становилось мрачным и угрюмым. На лбу из-за сведенных к переносице бровей пролегла складка, а глаза смотрели на него с пустым безразличием и непонятной жалостью. И в этот момент Франциск не находил его красивым. Брагинский походил на человека, которого изрядно потрепала жизнь, человека резко и быстро постаревшего, отчаявшегося и измучившегося. И если так плохо выглядел Иван, то как же выглядит тогда он сам? Француз вскинул глаза на русского и передернул плечами от неуютного взгляда. - Ну, вот и встретились, Франциск, - голос у Ивана был на удивление четким и твердым. – Рассказывай, что ты, как ты? Серьезно не ранен, как я погляжу. Иван тяжело вздохнул и прикрыл глаза, откидывая голову назад. - Чего молчишь? Или не рад видеть? – в голосе послышались знакомые смешинки, что французу показалось диким в сложившейся ситуации. - Мне нечего сказать, - тихо, невнятно, убито. И пусть внешне Франциск выглядел сейчас и вправду лучше Ивана, но голос выдавал его с головой: он был сломлен, разбит и уничтожен. - Тебе нечего сказать после всего, что ты тут наворотил? Зачем Франциск? Нет, не так, за чем ты пришел? – в голосе открыто читается непонимание и растерянность. Совсем небольшая, правда. - За тем же, за чем всегда приходят, Иван, - Франциск с непреодолимой нежностью смотрел на сидящего перед ним человека. Это чувство все еще жило в нем, заставляя радоваться Ивану, его голосу, его смеху. - Это не ответ, Франциск. Я спросил, за чем? - Может, за взаимностью? – шутливо проговорил Франциск, выдавливая из себя грудной смех. «С такой красотой много тебе придется пережить, Ваня. Нападать будут, пытаться забрать себе. А меня рядом не будет уже. Справишься?» И снова эти слова, этот голос, который до сих пор заставляет Ивана вздрагивать. Да когда он уже отделается от этого чувства? Чувства постоянного присутствия этого страшного человека? Когда? - Идиот. Почему не отговорил его? – резко прервал его Иван, не желая возвращаться в пучину невеселых мыслей. - Он великий, Иван. Он гений. Гении никого не слушают, - смиренно и как-то болезненно проговорил Франциск, не замечая, как в глазах Ивана промелькнуло отвращение. - Именно потому гении и погибают, Франциск. Причем гораздо быстрее остальных погибают. Передай ему, что я его уничтожу. Растопчу. Вдавлю в грязь. И перед всем этим он испытает такой позор, что, наконец, устыдится своей гениальности, - голос Ивана ровно и четко ронял каждое предложение, отрубая его от предыдущего так, что каждая новая фраза вдавливалась в мозг и захватывала разум. Франция наяву представил себе уничтожение, грязь и смерть. Ему стало страшно. - А теперь уходи, Франция. И знай. Ты не первый, и навряд ли ты будешь последним. Но моя земля необъятна – в ней можно укрыть множество трупов славных воинов и подлецов. Многие находили здесь свое последнее пристанище. Помни об этом. А сейчас живи, ведь пока ты еще не уничтожен. Пока ты не унижен. Но будешь вскоре. Даю слово. Я не прощаю убийц своего народа, Франциск. Ты это знаешь, – Иван тяжело поднялся, поднимая ружье и перебрасывая его через плечо. Франциск с отсутствующим выражением лица наблюдал за тем, как фигура России растворяется в темноте ночи. В сердце проникала пустота грядущего неотвратимого поражения. Сейчас он понял, что проиграл. ~*~*~*~

30 марта 1814 года, Париж

Хоть прелестей твоих уставы Давно уж чли венцом мы славы; Но, не довольствуясь слепить умом, Ты мнил попрать нас и мечом, Забыв, что северные силы Всегда на Запад ужас наносили... О росс! о добльственный народ, Единственный, великодушный, Великий, сильный, славой звучный, Изящностью своих доброт! По мышцам ты неутомимый, По духу ты непобедимый, По сердцу прост, по чувству добр, Ты в счастьи тих, в несчастьи бодр Царю радушен, благороден, В терпеньи лишь себе подобен.********

Иван сидел на вороном коне, а позади него возвышались ворота Сан-Мартен. Был ясный весенний день. Город еще пока полыхал пламенем недавно прошедшей битвы, но солнце было уже высоко и светило ярко. Светило победителям. Впереди Россия видел прямую спину Александра, рядом с которым был король Пруссии, Фридрих. Союзник – вещь, действительно, преходящая. В тот момент Иван пожалел лишь о том, что Кутузов этого уже не видит. Человек, благодаря которому все это стало возможным. Поэтому Иван прижал руку к своему сердцу и тихо воззвал к его душе: «Мы победили, Михаил. Окончательно. Видишь? Это твоя победа тоже». Конечно же, Беларусь и Украина тоже были рядом с Иваном. Они лично были с ним, когда выдворяли врага из Прибалтики, Варшавы и Пруссии. Лично были рядом с ним, когда Франциск подписывал капитуляционный акт. Лично были с ним, когда француз в слезах умолял простить его, а Беларусь молча подал тому руку, поднимая проигравшего с пола. Украина и Россия наблюдали за этим со стороны и думали, что, возможно, оно и правильно. Отыгрываться на заведомо более слабом противнике они считали делом неблагодарным. Со всех сторон слышались поздравления и радостные возгласы. В воздухе раздавались последние победные выстрелы. И Ивану не нравилось, когда вот так стреляют во имя одержанной победы. Во имя победы стрелять не надо. Поэтому он, не обращая внимания на прусских генералов, растрачивающих просто так патроны, спрыгнул с коня и подошел к братьям, которые тут же последовали его примеру. - Ну что? – Россия как-то неуверенно улыбался глядя то на Костю, то на Колю. – С победой? - Да нет, Ванечка, не так, - хитро улыбнулся Николай и крепко сжал братьев в своих медвежьих объятиях. Беларусь поднял голову к небу и прокричал во весь голос: - С победой нас! С победой! – и рассмеялся веселым заливистым смехом, который в следующее мгновение был подхвачен его старшими братьями. Так был положен конец эпохе Наполеоновских войн. П\А: * - Г.Р. Державин «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества...» ** - император Александр I действительно отказал в браке Наполеону с двумя его сестрами, великами княжнами Екатериной и Анной *** - эту фразу приписывают Наполеону **** - Л.Н. Толстой "Война и мир" ***** - оттуда же ****** - А.С.Пушкин "Евгений Онегин" ******* - А.С. Пушкин "Клеветникам России" ******** - Г.Р. Державин «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества...»