Через муки к жизни (Пять вех истории великой страны)

11 июня 1941 года, Москва

Через секунду мир взорвётся, Смерть поведёт парад-алле, И навсегда погаснет солнце Для миллионов на земле. Безумный шквал огня и стали Не повернётся сам назад. Два «супербога»: Гитлер – Сталин, А между ними страшный ад.*

В жизни каждого есть такие моменты, когда одно лишь воспоминание (казалось бы, жалкая тень давно прошедших, покрытых толстым слоем пыли, событий) вызывает невероятно мощную для такой нереальной субстанции, как воспоминания, эмоции. Это могут быть разные эмоции. Но, как правило, это все же боль или горе, и все это напополам с тоской и грустью. Почему? Потому что красивые высказывания о том, что со временем вспоминается только хорошее в сущности своей неплохие и зерно истины в них есть, но боль – чувство гораздо более яркое и сильное, чем радость. И вспоминается эта самая боль гораздо сильнее и мощнее. Абсолютным лицемерием и ложью было бы говорить о том, что Иван не знал . Конечно, он знал. Знал, ему докладывали, его предупреждали. Но когда внутри тебя сидит идеология, твои действия и поступки всегда не совсем объяснимы и понятны. Одержимость? Отчасти. Но не в полной своей мере. Это всего лишь какая-то навязчивая идея, которая сидит у тебя в голове и заставляет действовать в соответствии с ней. Если выражаться технологическим языком, это действия по установленной программе. Но в то же время это ни в коем случае нельзя назвать пленом, заключением или несвободой хоть в какой-то степени. Почему? Потому что было полнейшее осознание того, что ты делаешь, и что происходит вокруг тебя. Да, можно было пойти другим путем и сделать жизнь легче и привычнее. Но тогда в 1917 году сделать так было нельзя. Было и слишком поздно что-либо пытаться починить, и было слишком своевременным появление тогда у него внутри коммунизма. Идеалы принялись до невозможного тяжело, но и до невероятного быстро. Поначалу на все это смотришь будто бы со стороны, не видя себя в этом новом, кардинально изменившемся мире, а потом привыкаешь и видишь в том свою прелесть. Ведь говорить о том, что социализм, который в 70-80х годах существовал в стране, был плох, это значит соврать. Были и плюсы, были и минусы. Возможно, здесь просто резче проявилась эта неоднозначность не столько идеологии, а сколько СССР как страны. Это то, о чем в XXI веке будут говорить. Что вроде бы все и так, но совсем по-другому. И именно будучи в составе СССР РСФСР привык к окончательному непониманию и страху. Это, наверное, было апогеем его отчужденности и одиночества. Рад ли он был этому? Иван не был уже ни в чем уверен. А еще большим лицемерием было бы говорить о том, что Иван не пытался сопротивляться тогда, в кабинете Сталина. Единственного человека, которого за всю свою жизнь Иван страшился. И дело не в том, что Сталин был, как то расписывают во всем мире, подлым тираном и диктатором. Нет. Просто от этого человека исходили совсем нечеловеческие мощь и сила. Такого Иван больше никогда не видел на протяжении всей своей истории. А еще тогда РСФСР стоял перед Сталиным на коленях и плакал. Умолял сосредотачивать большие контингенты войск у границ. И еще что-то про то, что так нельзя поступать с ним и с его народом. И что пока лидеры вроде Гитлера и Сталина играют в свои игры, гибнут люди. И еще погибнут. Много людей. Но его не слушали, и он плакал еще больше. И тогда его ударили по щеке так, что он отлетел на полметра назад. И это не было унизительно, это было чертовски справедливо. Ему в очередной раз сказали, что дух коммунизма не сломить. И что дух этот жил, жив и будет жив. И Ивану почему-то в тот момент отчаянно захотелось умереть. Коммунизм ведь тогда умрет вместе с ним? И это будет так ужасно и так прекрасно, что на секунду у Брагинского и вправду промелькнула мысль откланяться, уйти и пустить себе пулю в висок там, за дверью. А не бесполезно реветь сейчас здесь и валяться в ногах у человека, который в принципе не знал значения слова жалость. И это было неимоверно прекрасно видеть такого человека, и в то же время сердце наполнялось чернильным страхом и боязнью. Потому что Иван понимал, что человек без жалости – уже не человек. Тогда был первый раз, когда Иван почувствовал себя недостойным . Он, великая страна, держава, распускает нюни перед человеком, который олицетворял в себе то, чем Иван всегда хотел обладать в полной мере: непоколебимостью, стойкостью духа, отсутствием эмоций, а значит и отсутствием уязвимости. И он понимал, что таким быть у него никогда не выйдет. Грустно ли? Сейчас - да. Сейчас - особенно. Иван тогда вышел из кабинета с поникшими плечами и влажными щеками, одну из которых до сих пор неприятно саднило от удара. И он понял, как выглядел со стороны – жалким и никчемным плаксой, как десятилетний мальчишка, ей-богу. Из горла вырвался злобный рык, и Иван со всей ярости врезал кулаком в стену. Пальцы, как и ожидалось, мгновенно потеряли чувствительность. РСФСР полностью сконцентрировался на этом онемении суставов, заглушая боль на сердце. Как же часто он в последнее время использовал этот прием. Пожалуй, слишком часто.

22 июня 1941 года, 4 часа утра, Берлин

Тот самый длинный день в году С его безоблачной погодой Нам выдал общую беду - На всех. На все четыре года. Она такой вдавила след, И стольких наземь положила, Что двадцать лет, и тридцать лет Живым не верится, что живы.**

Деканозов был необычайно нервным и постоянно на всех срывался в последнее время. Должность посла СССР в Германии висела у него на волоске. В тот день он не спал – тревога и беспокойство стали настолько неуемными, что он ходил из угла в угол в пыльном костюме, который забыл сменить после приезда из Мюнхена. Руки за спиной и нечеткий, неровный шаг. Как же он сейчас боялся. Дьявол, если бы кто-нибудь только знал, как он сейчас боялся. Его трясло, как если бы он просидел изрядное количество времени на электрическом стуле. И ему показалось, что он сошел с ума, когда услышал тяжелую военную поступь…такую до боли знакомую, что он узнал бы ее из тысячи. Появилось дикое необузданное желание спрятаться. Где угодно: в шкафу, под кроватью, черт,- да хоть у самого дьявола в аду, лишь бы только… Лоб мгновенно покрылся испариной, глаза заметались из стороны в сторону, тщательно избегая смотреть на дверь. Но он уже увидел, как дверная ручка медленно поворачивается и в тускло освещенную комнату входит человек. Высокий, статный, хотя и немного худощавый со светлыми, прилизанными гелем волосами и холодными неживыми глазами. Здесь почти у всех были такие глаза: мертвые и безучастные ко всему. У рептилий, этих скользких холодных тварей, глаза и то более живые. Риббентроп. А вслед за ним вошли еще семеро. Вот же черт. Плохо. Очень плохо. - Ваша делегация, герр Деканозов, где советская делегация? – его голос был резким и жестким, а лицо - напряженным. Но в каждом его движении вместе с обыкновенной для этого человека уверенностью звучал столь непривычное, и от того страшное, беспокойство. На негнущихся ногах советник СССР в Германии прошел в небольшую смежную комнату в его личных апартаментах, из которых, как ему думалось, в скором времени придется съехать. И это хорошо, если самому. А вот если его съедут? Это будет определенно хуже. У него в тот момент было то неопределенно - пограничное состояние, когда руки трясутся, ноги становятся ватными, в голове густой туман и ни одной внятной мысли. Он подошел к обычной двери, покрашенной белой краской. С трудом пересилив самого себя, Владимир открыл дверь и обнаружил сидящих за письменным столом своих коллег. Товарищей, правильней сказать. Они тоже не спали. Ну, вот и все, кажется. Значит, у него не было галлюцинаций и беспочвенных опасений. По крайней мере, не у одного у него. Чувство общего горя, знает ли, всегда успокаивало. На него уставились шесть пар любопытных глаз. А потом они увидели людей, стоящих за спиной у Деканозова. Тревожно переглядываясь, шестеро поднялись со своих мест и прошли в главную комнату. Риббентроп смотрел на только что вошедших таким же безразличным взглядом, и только на самом их дне читалась неуверенность. Йоахим свято верил в идеалы национал-социализма, но то, что он сейчас собирался сделать, до конца просто отказывалось укладываться в его голове. Он верил в победу всем сердцем, но беспристрастный расчетливый ум говорил иное. То, о чем он боялся даже думать. - Владимир Георгиевич Деканозов, я, Йоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел Германии, советник Фюрера, от имени всей Германии, уполномоченный на то правительством, вручаю Вам ноту об объявлении войны. Вы и оставшиеся члены делегации будете интернированы на территорию, пределы которой вам будет запрещено покидать. После данной процедуры, по приказу Фюрера, вы, вероятно, будете обменены на посла Германии в СССР Шуленбурга и немецкую делегацию в составе одиннадцати человек. В принципе, советская делегация могла бы впасть в куда больший шок и ужас, если бы это было сказано более уверенно, и если бы вышеозначенная делегация пребывала бы в счастливом неведении относительно грядущих событий. Но поскольку ни того, ни другого не случилось, семеро достопочтенных людей в гражданском стояли и смотрели на лист в руках Риббентропа. Что в этот момент происходило у них внутри? Разное. И многое. Например, один из них, посмотрев на Риббентропа, а затем на семерых позади него в военной форме, не удержался от нервного смешка. Что было, кстати, недопустимым в дипломатии. Хотя, какая уж теперь дипломатия? Дипломатия – это то, что до войны. А то, что после… Деканозову поначалу казалось, что это все ему кажется и что это все не на самом деле происходит с ним здесь и сейчас в этой слабо освещенной душной комнате. Посол нервным жестом ослабил галстук, упрямо отказываясь принимать протянутую ему ноту и смотреть в глаза человеку, ее принесшему. Нет, он догадывался и предполагал, ему даже было доложено о примерной дате, но вот чтобы так… Война – это всегда неожиданно, порой, даже для тех, кто ее начинает. Взяв себя в руки, он осторожно принял ноту, постаравшись избежать телесного контакта с немцем. Получилось. Когда он зачитывал вслух этот меморандум, руки у него уже не тряслись так сильно, а голос приобрел прежнюю ровность. «БОЛЬШЕВИСТСКАЯ МОСКВА ГОТОВА НАНЕСТИ УДАР В СПИНУ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ, ВЕДУЩЕЙ БОРЬБУ ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ. ПРАВИТЕЛЬСТВО ГЕРМАНИИ НЕ МОЖЕТ БЕЗУЧАСТНО ОТНОСИТЬСЯ К СЕРЬЕЗНОЙ УГРОЗЕ НА ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЕ. НЕМЕЦКИЙ НАРОД ОСОЗНАЕТ, ЧТО В ПРЕДСТОЯЩЕЙ БОРЬБЕ ОН ПРИЗВАН НЕ ТОЛЬКО ЗАЩИТИТЬ РОДИНУ, НО И СПАСТИ МИРОВУЮ ЦИВИЛИЗАЦИЮ ОТ СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ БОЛЬШЕВИЗМА И РАСЧИСТИТЬ ДОРОГУ К ПОДЛИННОМУ РАСЦВЕТУ В ЕВРОПЕ…»*** По правде сказать, Деканозов себя никогда не считал глубоко верующим человеком. Да и в принципе, верующим себя он тоже не считал. Но в тот момент ему отчаянно захотелось верить. Верить в то, что где-то есть высшие силы, справедливость, да что угодно. Потому что он чувствовал, что самим им в этой войне не справиться. У Риббентропа, по примеру своего Фюрера, презиравшего «грязную еврейскую веру», в тот момент были схожие мысли.

22 июня 1941 года, 5:30 часов утра, Москва

Вячеслав Молотов стоял напротив сидящего на кресле Сталина и думал о том, что отдал бы многое за то, чтобы провалиться сейчас сквозь землю. Он был ко многому готов, приходя сюда, в Кремль, с нотой Шуленбурга об объявлении войны: к гневу, к ярости, к приказу о расстреле, но только не к полностью опустошенному и огорошенному этой новостью вождю. Сталин молча смотрел из-под кустистых бровей на Молотова и даже не думал о том, чтобы прочитать принесенные ему документы. Взгляд у него был обычный, с прищуром, и брови были нахмурены в своей привычной манере - только линия изгиба рта показывала, насколько тот выбит из колеи. Уголки губ сильно опущены вниз, желваки ходили под кожей, демонстрируя степень гнева этого человека, но гнева сдерживаемого, а не выплескивающегося наружу, как то было у него заведено. Сталин встал и сложил руки за спиной – привычка, которая не покидала его даже в самых экстремальных ситуациях. Но что больше всего во всей этой ситуации не устраивало Молотова, так это тягостное молчание, повисшее в кабинете, а еще странное чувство нехватки воздуха, будто сожгли весь кислород. Молотов прокручивал в голове все варианты развития событий, но Сталин воистину был неординарной личностью. И удивлять он умел как никто другой. Иосиф Виссарионович подошел к телефонному аппарату и сухим голосом проговорил в трубку. - Товарищ Брагинский? Чтобы в течение получаса Вы были в моем рабочем кабинете. Это приказ. Молотов искренне полагал, что до того момента он не страдал слуховыми галлюцинациями. Но…товарищ Брагинский?! Они в шаге от погибели и… товарищ Брагинский? У них армии у границ нет, они открыты для вторжения и… товарищ Брагинский? Кто это вообще такой?! Не поймите его превратно, он верил своему руководителю во всем и искренне верил в то, что многое в мире может быть изменено с легкой руки Сталина, но… товарищ Брагинский?! - Товарищ Молотов, Вы свободны. Вам поручаю партийное задание: пусть подготовят речь, а Вы с ней выступите в 12 часов пополудни. И приготовьте «наш голос»****, пусть настраивается на то, чтобы объявить о начале войны. Молотов сейчас напоминал соляной столб, в полном недоумении застыв перед «отцом народов» и не смея сдвинуться с места. А надо бы. Сталин не повторяет дважды. - Вы плохо слышите, товарищ Молотов? Свободны. И приступайте за работу. Наркома иностранных дел хватило только на судорожный кивок, и он ретировался в мгновение ока. Сталин подошел к окну и смотрел безучастным взглядом на залитую рассветными лучами Красную площадь. А телефоны наркоматов и личные телефоны Сталина уже разрывались от звонков – Германия приступила к полномасштабному осуществлению плана «Барбаросса» по трем направлениям. Для многих это утро стало последним в жизни. И уже границы Советского Союза окроплялись кровью неповинных людей и солдат, тщетно пытавшихся встать на защиту Родины и Сталина. Фашистская чума начала расползаться вдоль пограничной западной линии СССР, проникая внутрь, калеча и убивая многих на своем пути. А это время Сталин стоял у окна и судорожно сжимал ладонями голову, пытаясь сдержать крики и слезы. Человек, не имеющий сердца и не чувствующий ничего. С холодным расчетом все предусмотревший и знавший обо всем – это все будет потом, а сейчас он стоял перед высоким молодым человеком с фиалковыми глазами, полными непонимания, укора и обиды, и впервые не знал, что сказать. Он только и мог, что смотреть. И во взгляде не было сожаления или сочувствия. Там было бессилие. И тогда Иван понял, что ошибался все то время, когда мечтал походить на него. Нет, он определенно не хотел быть этим человеком. Почему? Потому что проще было быть РСФСР, чем Сталиным в тот момент. ~*~*~*~ «Внимание! Говорит Москва! Передаём важное правительственное сообщение! Граждане и гражданки Советского Союза. Сегодня в 4 часа утра, без всякого объявления войны, германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза…»***** Эти слова повторялись вслед за Молотовым в течение всего дня 22 июня 1941 года. Люди слушали, но что важнее, почти все из них услышали. Понимали, а некоторые все еще надеялись, что все еще можно обратно воротить. Боялись, а многие от страха обезумели и не чувствовали его. Плакали, а многие смеялись, скрывая за надрывным смехом плач. Верили - кто во что, но больше - в самих себя. Боролись, бились, сражались за самое дорогое: за землю, за дом, за родных – за Родину. Были самими собой, стараясь не потерять себя в том хаосе творившегося мракобесия, и именно потому… Побеждали, но не всегда и не все; но все же те, кому это удавалось, делали это так, что навсегда увековечивали свои имена в Книге Храбрости и Отваги.

1 декабря, Москва

И ярость та, что клокотала В атаках русских штыковых, Упругий, чистый звон металла, Как перестук сердец живых. Она свидетельствует миру О нашей доблести в бою... Солдаты, дети, командиры В крови, у смерти на краю. Забыв в дыму, в окопной глине, Что сон бывает наяву, — Мы беспощадный путь к Берлину Открыли битвой за Москву.******

26 ноября немцы прорвались к Ленинградскому шоссе, а дальше уже Дмитров в полной открытости. Ставкой сюда были переброшены резервы, в числе которых был и Иван Брагинский. Он понимал, что победа близка. Об этом говорило то, как немцы стягивают все свои силы в этом регионе, дабы прорваться в Москву, но вот только это навряд ли у них пройдет. Парящий напротив него Генерал Мороз с ухмылкой покивал на его мысли, полностью соглашаясь со своим хозяином. Едкий дым от разорвавшихся артиллерийских снарядов застилал глаза, которые уже болели от дыма, пыли и ветра. Такое чувство, будто за веки насыпали песок. Иван еще раз сморгнул накатившие от пронизывающего ветра слезы. Он сидел в отдалении от своих товарищей, пытаясь обговорить с Морозом дальнейший план действий. Ставка – это хорошо, но Мороз был сговорчивей и действовал гораздо более эффективно. И эффектно. - Ты сам еле выдерживаешь, Иван, и люди у тебя тоже не железные. Рисковать будешь? – в голосе Генерала отчетливо слышалась насмешка. - Помолчи, старик. Я думаю, - Иван сосредоточенно что-то просчитывал в уме, как его отвлек хриплый смех. - Думать, конечно, полезно, Иван. Говорят, Будда восемь лет думал, сидя под деревом. Вот только у него было время, а у тебя его нет, Иван. Подумаешь в другой раз, сейчас нужно действовать. - Я пытаюсь сделать как лучше! – раздраженно прошипел Иван. Нет, его определенно выводил из себя этот злобный старик. - Думать тебе не идет, дорогуша. Разве ты когда-нибудь славился четко выстроенной стратегией боевых действий? У Ивана от неожиданности отвисла челюсть. Нет, этот… бестелесный на что сейчас намекает?! - Да что ты… - А ну-ка, цыц! – Генерал приложил палец ко рту и продолжил. – Вот вечно перебьешь, даже не дослушав. И когда уже ты вырастешь, дубина стоеросовая? Ты силен не своей стратегической дальновидностью, а своей непохожестью мышления. Проще говоря, внезапностью. Иван мысленно переваривал полученную информацию, пытаясь оценить, на что она больше похожа: на оскорбление или на комплимент. Бросив это неблагодарное занятие, он начал размышлять над сутью того, что сказал Генерал. Как бы он иногда недолюбливал старого духа, но тот отличался поразительным умением находить выход из, казалось бы, тупиковых ситуаций, находя ответ в мудрости и опыте тысячелетий. Он учил Ивана созиданию, терпению и мужеству. Именно благодаря ему, Иван воспитал и закалил свой характер не только в самых ожесточенных сражениях, но и в умении терпеть и страдать. - Не думай умом военного, думай чувствами человека, Ваня. Ты так всегда делал. Именно поэтому ты такой, какой ты есть. Не меняй себя сейчас, особенно сейчас, Ваня. Не меняй себя. Генерал Мороз внимательно смотрел в глаза Ивана, читая мысли юноши и понимая, что Брагинский уже близок к тому, чтобы принять действенный план. Бесшабашный, но действенный. В общем и целом, истинно русский план. «И правильно, не скучай по мне, не надо. По такому не скучают нормальные люди, Вань. Но ты же…ты же у меня ненормальный на всю свою голову». Голос Орды снова зазвучал у него в голове, заставляя Ваню в момент принять решение. Когда ранним утром первого декабря замерзающие от холода немцы все-таки захватили Красную поляну, продвинуться дальше они уже не смогли. Оставаясь от вожделенной цели на расстоянии 30 километров, они оказались разбиты советскими войсками, у которых не пойми откуда взялись азарт и жажда победы. Они лавиной накрыли соединения двух немецких армий, с грозными боевыми кличами вчистую разбивая противника, который только и мог, что смотреть на то, как победа становится с каждым криком все менее достижимой, и в конце эта надежда приобрела уже совсем призрачно-смутный оттенок, совершенно незаметный среди пороха и дыма. Именно там немцы потеряли не только надежду на удачный исход этой битвы, но и веру в победу. Но кто-то всегда теряет, а кто-то всегда обретает. И тогда в сердцах советских солдат загорелся тот непреодолимый огонь победы, который продолжает гореть и поныне, увековеченный в памятниках и рассказах стариков. Вечный огонь. Не просто факел, символизирующий память о павших. Но и та страсть, жажда, та неуемная воля к победе, которые смогли перевернуть все прогнозы и всю войну в целом с ног на голову. Переворачивая мрачную страницу поражений и отступления, возвещая о новом начале побед, подвигов и всеобъемлющего бесстрашия. Командующий 4-ой немецкой армией Блюментрит с тоской смотрел на разворачивающиеся события и, повернувшись к своему товарищу, ворчливо проговорил: - Вечно у этих русских не вовремя второе дыхание открывается. На что тот ответил знаменитыми словами*******: - Они медленно запрягают, но едут быстро. Даже слишком. Немцы продолжали отступать.

24 августа 1943 года, Курск

И откуда взялось столько силы Даже в самых слабейших из нас?.. Что гадать! – Был и есть у России Вечной прочности вечный запас.********

Ивану самому до конца не верилось в то, что они победили. Здесь и сейчас они побеждали. Господи, если бы кто только знал о том, что сейчас творилось у него на душе! Как радостно и легко ему сейчас было посреди этих развалин и смердящего запаха, перемешанного с черным дымом горевшего неподалеку немецкого танка. Понимание того, что вскоре он сможет окончательно вздохнуть спокойно, переполняло его, заставляя улыбаться бесшабашной безудержной улыбкой, порой пугавшей его товарищей. В нем горела радость одержанной победы, адреналин мчался по крови, подгоняя вперед, к дальнейшим свершениям. В нем проснулся тот юношеский азарт и непосредственность, по которым он сам так скучал. Подобного он не испытывал давно. И как же прекрасно это чувство! От таких радостных мыслей его отвлекло движение в стороне. Резко развернувшись, РСФСР посмотрел в сторону источника движения. Вроде бы никого. Но… - Генерал… - еле слышно позвал Иван, всматриваясь вдаль. - Да Людвиг это. Жутко недовольный, злой и дерганный. А еще от него нестерпимо воняет, - прозвучало у него над головой, заставляя Ивана прыснуть со смеху, несмотря на всю драматичность ситуации. - А я думал, что это за запах? Он что, скунса нашел? - И они друг другу точно не понравились, - рассмеялся в ответ Генерал Мороз, привлекая внимание немца. Людвиг смотрелся… нелепо. В этой дурацкой маскировке, с чумазым лицом и растрепанными отросшими волосами. Иван, сам недавно бывший участником битвы, но уж успевший сходить в полевой госпиталь, по сравнению с ним просто лучился здоровьем. - Людвиг, дорогой, какая встреча! А ты что здесь забыл? Те из твоих, кто не успел унести свои тощие задницы с поля боя, лежат на земле, - сказано это было жутким веселым голосом. Типичным голосом Ивана. Крауц недоверчиво косился на стоящего перед ним русского и отказывался верить своим глазам. Брагинский. Ну, это неудивительно. Он ему повсюду в последнее время мерещится. Разговаривает с ним. Обычно его фантомы молчали, но кто их знает… Подозрительно быстро приближается к нему и стоит на расстоянии вытянутой руки. Эта сумасшедшая улыбка, напоминающая звериный оскал, и горящие ненавистью глаза. Крауц от неожиданности отшатнулся. И неловко споткнувшись, свалился на землю. Живой, целый и невредимый Брагинский нависал над ним с самой страшной улыбкой из его арсенала. А дальше – темнота, спасительная и долгожданная. Но, как то всегда бывает, неожиданная. ~*~*~*~ Судя по всему, его хорошенько ударили прикладом по голове, и без сознания он находился долго. По крайней мере, он чувствовал себя, несмотря на боль в голове, отдохнувшим и выспавшимся, что было впервые за последние месяцы. Первое, что увидел Людвиг, когда открыл глаза, был деревянный потолок, который нависал слишком низко. Приподнявшись на локтях, он оглядел место, где он находился. Обычная русская изба. Он лежал на старой тахте, в чистой простой одежде, а рана на бедре уже почти не чувствовалась. Вся комната была залита ярким солнечным светом, и глазам приходилось привыкать. А когда Людвиг, наконец, посмотрел в сторону окна, то увидел на его фоне мужской силуэт. Людвиг всегда подозревал, что Брагинский - идиот, но чтобы настолько… Тяжело вздохнув, немец повалился обратно на подушки. - Пить будешь? – спросил Иван, приближаясь к нему. На лице не было уже этой дурацкой улыбки, зато была заметна усталость. - Скажи мне, Людвиг, вот почему ты такой идиот? Крауц зашелся в приступе хриплого смеха и, подобравшись, сел прямо, привалившись к стене и свесив ноги с тахты. - Забавно. Хотел спросить у тебя то же самое. - То же самое? – приподнял брови Иван, изучая его своими невозможными глазами. – Людвиг, ты находился на поле боя, где наши искали лишнего, не удравшего с поля немца, дабы взять его в плен и разузнать о том, где находится ваша ближайшая база в этой округе, что вы так хорошо кормлены и поены. Когда Иван это говорил, лицо его было непроницаемо, в то время как Людвиг мрачнел все больше. Меньше всего на свете сейчас он хотел быть обязанным русскому. Брагинский, отличавшийся редким умением считывать мгновенно все эмоции, только криво усмехнулся и произнес: - Не волнуйся, Крауц, в долгу не будешь. Я тебя спасал не для того, чтобы ты потом себе весь мозг изъел вопросом, зачем этот коварный русский так поступил. - Нет? – не поверил Людвиг, пристально следя за каждым жестом Ивана. – А тогда зачем? - Считай это моим актом доброй воли, - Иван пожал плечами и, развернувшись к немцу спиной, прошел к низкому деревянному столу, на котором стояла алюминиевая посуда и лохань с водой. Еды не было. А хотелось. Крауц внимательно наблюдал за тем, как Иван наливает воду в жестяную кружку и пьет большими глотками. И вода иногда стекает по его подбородку тоненькими ручейками. Он что, в пустыне был, что ли? И тут Иван посмотрел на него, и Людвиг только тогда понял, как в комнате жарко и душно. - Воды дай, - прохрипел немец, протягивая руку. - Ишь чего захотел! Тебе надо – поднимай задницу и топай своими белыми ноженьками, - хмыкнул русский, ставя кружку на стол рядом с пустыми тарелками. Людвиг молча подчинился приказу и прошел к столу, схватившись за лохань… одновременно с Иваном. Пронзительный взгляд льдистых глаз метал молнии в сторону русского. Что за чертовщина? Иван стоял, склонив голову вбок, что делало его похожим на какую-то птицу, и смотрел. Просто смотрел на него, не мигая. Людвиг почувствовал, как по спине тотчас проползла стая мурашек. Это было странно и страшно: то, как смотрел Иван. Не успел Людвиг и глазом моргнуть, как вся вода из лохани перекочевала ему на лицо. А мощный удар в живот сложил немца пополам, заставляя упасть перед Иваном на колени. - Ты кем себя тут возомнил, сволочь фашистская?! – разъяренно прошипел Иван, приближая свое лицо к лицу немца, стягивая в кулак волосы последнего на затылке. – Отвечай, когда я с тобой разговариваю! – и резко дернул голову немца вверх, заставляя того смотреть на Ивана. РСФСР смотрел в эти неожиданно ставшие большими и детскими глаза и, тяжело вздохнув, отпустил Германию. - Ты редкостная дрянь, Людвиг, просто потому, что осмелился так вероломно напасть на меня. Не будь еще большей дрянью хотя бы сейчас, - презрение в голосе русского впивалось в кожу и в легкие немца, заставляя задыхаться от неожиданно накатившей боли. Людвиг молча проглотил все оскорбления. Они были по делу. ~*~*~*~ После этого Иван ушел, оставив после себя небольшой запас провизии и пару чистых рубах. Зачем Брагинский все это сделал, Людвиг так и не смог понять. Ведь если бы он был на его месте… И от этой мысли Крауц невольно передернул плечами. Ему не хотелось бы быть на месте русского. Этого странного чокнутого русского, который в очередной раз показал свою невероятную силу и мощь. И откуда он только берет ее, спрашивается? Ведь Фюрер говорил, что Иван – это колосс на глиняных ногах, а что в итоге?

5 февраля 1945 года, Ялта

Иван начал потихоньку распаляться, слушая эти бесконечные самодовольные речи Америки. Что за несносный мальчишка, в самом деле?! Англия, оставаясь верным самому себе, со стороны наблюдал за тем, как мир раскалывается на две части и только подливал масла в огонь, заявляя об огромном вкладе Америки в победу и о нерушимой дружбе народов Америки и Англии. РСФСР вместе с УССР представлял СССР на этой очередной-бесполезной–неизвестно-какой–по-счету конференции союзников. Константин, беспокоясь и переживая за Ивана, то и дело сжимал его ладонь под круглым столом переговоров. Иван старался не смотреть ни на Америку, ни на Англию. Таких союзничков он видал в гробу и в белой обуви. Нет, это надо? Ленд-лиз решил исход… Второй фронт оказал большое влияние… Франция не сдавался до конца… США, вступив войну, защищали интересы, в том числе, и СССР… Они себя со стороны вообще слышат? Кучка патетичных идиотов. И он стал непроизвольным ее участником. Иван заскрипел зубами от злости, стараясь отгородиться от восторженного голоса Америки, который жутко его раздражал и бесил. Золотой ребенок, чтоб его!.. - Ван’я, а что делать с Кику? Ты обещал, ты же не забыл? – затараторил Альфред, привлекая внимание Ивана. - Значит так, - голос Ивана был хриплым, просто он постоянно молчал и заговорил впервые за долгое время, - для тебя, Джонс, я РСФСР или Брагинский. Но не Иван. И тем более не Ваня, хотя ты извратил это имя так, что я не сразу понял, к кому ты вообще обращаешься. Что же до Хонды, то я все помню, Джонс. В старческий маразм не впадал. Я все учту. А теперь мы уже можем, наконец, разойтись? Америка обиженно насупился и посмотрел на Артура, ища поддержки. Артур покровительственно обнял брата за плечо и что-то сказал тому на ухо. Тот засмеялся своим ярким звонким смехом. Иван поморщился. Кажется, на англосаксов у него все же аллергия. Умеют они выбешивать одним своим видом. - Кость, договори с ними сам, у меня уже сил больше нет, - бросил Иван, резко отодвигая стул и покидая кабинет переговоров. Он вышел из Ливадийского дворца и блаженно улыбнулся февральской ночной прохладе. Волосы, сильно отросшие за последние месяцы, свободно трепали порывы то и дело накатывающего ветра, военная форма словно вросла в кожу, но сейчас она казалась Ивану дикой и до ужаса неуместной. Так, впрочем, он себя чувствовал на всех подобных высоких встречах. Зарывшись лицом в ладони, Иван постарался не думать ни о чем. Но он не мог. Там, на Западном фронте Коля. Один. Как же ему сейчас хотелось быть рядом с ним, а не торчать здесь и не трепать языком. Сзади послышались чьи-то шаги. Иван не стал оборачиваться. Здесь все свои. Хотя, «свои» – понятие растяжимое применительно к данной ситуации. - Ван’я, куда ты пропал? Мне нужно задать тебе пару важных вопросов относительно тех зон…- начал говорить Джонс, подходя к нему. Брагинский резко обернулся и наткнулся на пронзительный взгляд этих глубоких, словно само небо, глаз американца. Иван не любил эти глаза. От них словно впадаешь в забытие. А это всегда плохо. - Я просил больше не называть меня так. Мне следует повторить еще раз? – убитым голосом поинтересовался Брагинский, отворачиваясь от американца и не видя, как на лице у того появилось странное выражение. - А если мне нравится так тебя называть? – непонимающе покачал головой Америка, изучая затылок Ивана. Волосы у русского были необычного пепельного оттенка. Не такие, как у всех. Возникло жгучее желание к ним прикоснуться, узнать, такие ли они мягкие на ощупь, какими кажутся. Американец уже поднял руку, как Иван резко повернулся к нему лицом и, сузив глаза, тихо проговорил: - Что тебе нужно, Джонс? – он говорил медленно, останавливая невзначай взгляд на поднятой руке Альфреда. Тот залился смущенным румянцем и отчаянно замотал головой. - Эм, с ч-чего ты… - прозаикался американец, выдавая себя с головой. Иван глубоко вздохнул, стараясь выровнять дыхание и успокоиться. Мальчишка еще совсем молодой. Гормоны, кровь кипит, что там еще?.. Нужно отнестись ко всему этому с пониманием. Американец на протяжении последних нескольких десятилетий искал различные поводы для встречи, навязывал свое общество и постоянно доставал своим вниманием. Это не было константой его жизни, но, тем не менее, это напрягало Ивана. Ему совершенно не нравился этот напыщенный юнец, мнивший себя центром Вселенной. - Послушай, Америка, я не лучший вариант объекта воздыхания для тебя. Пойми меня правильно. Ты же смышленый мальчик, понять должен, - Иван говорил это обычным спокойным голосом, не замечая как все больше смущается Америка и как его начинает едва заметно потряхивать. В следующее мгновение Альфред закрыл ему рот ладонью и наклонил голову вниз. Иван возмущенно попытался вырваться, но… не получилось. Мальчишка, мало того, что наглый, так еще и силен не в меру. -Ты можешь хоть раз не вываливать все и сразу, - не глядя на него спросил Альфред, пытаясь сдержать слезы обиды и злости. Иван не удержался и закатил глаза. Тонкая душевная организация, так это вроде зовется? Собравшись, Иван с силой стряхнул с себя руку американца, и бросил перед уходом: -Не стоит меня затыкать, Америка. Потому что, если мне нужно, я все равно отвечу. Пытаться меня заткнуть и навязывать свои действия – занятия в отношении меня совершенно бесполезные. Я надеюсь, мы друг друга поняли. До скорого. Иван уходил, оставляя американца стоять одного на продуваемой ветрами анфиладе и глотать детские обидные слезы. Он не просто оставлял за своими плечами очередное препятствие на пути к спокойной жизни, он оставлял угрозу для своего дальнейшего существования. Молодого паренька, романтичного и страстного по своей натуре. Влюбленного в Ивана совершенно ненормальной любовью.

9 мая 1945 года, Берлин

Когда это будет, не знаю, В краю белоногих берёз Победу девятого мая Отпразднуют люди без слёз. И мне не додуматься даже, Какой там ударит салют, Какие там сказки расскажут, И песни какие споют. Но мы-то доподлинно знаем, Нам знать довелось на роду, Что было девятого мая С утра в сорок пятом году.*********

Иван стоял на небольшом возвышении, весь в дорожной пыли и мятой форме с автоматом в руках. Ярко светило солнце, озаряя своим светом победителей, возвещая о начале новой эры. Тут его кто-то хлопнул по плечу – это был Николай, весь в ссадинах с перебинтованной рукой, но живой и улыбающийся. Ване в тот момент показалось, что в мире нет ничего прекрасней улыбки брата. Он помнил Брест, он помнил Минск и этот поход в Европу. Помнил, как Коле было непросто, но он продолжал бороться. - Хе-хей! Чего стоим?! Праздновать надо, дурни! – радостно прокричал им стоящий неподалеку Костя и беспечно взмахнул с кружкой, в которой было явно что-то крепче чая. Коля и Ваня помахали ему в ответ. - Уже нажрался! – провозгласил Коля, обнимая брата за шею. - Ты сегодня ну просто сама доброта, братишка! – в ответ улыбался Иван, всячески избегая смотреть в другую сторону, где расположились их союзники. - Знаешь, о чем я мечтаю, Ваня? - резко посерьезнел Николай. - О том, чтобы во всем мире в этот день не было ничего, кроме салютов, улыбок и смеха. Чтобы было тихо в этот день. Без выстрелов. Без боев. Без войны. Мечтаю, Вань!.. Иван со всей серьезностью посмотрел в глаза своего брата и произнес: - Я сделаю все для того, чтобы 9 мая у всех было мирное небо над головой. Ну а ты с Костей, вы поможете, ведь так? - В чем вопрос! – вновь засмеялся Коля, спускаясь вниз на поляну к старшему брату. Иван последовал за ним. ~*~*~*~ А за тремя братьями очень внимательно наблюдал красивый статный молодой человек в военной форме. Как же он сейчас ненавидел Украину и Беларусь. И всех остальных республик Советского Союза. Почему они отнимали у него Ивана? Почему им вечно все внимание, а ему ничего? Почему так несправедливо? Голубые, как весеннее небо над головой юноши, глаза блеснули за стеклами очков. Ну ничего, еще посмотрим, кто кого. Он может многое. И чтобы заполучить Ивана, этот молодой человек был готов на все. И если отнять его у всех не получается, что если отнять всех у него?.. П/А: * - стихотворение Д.Попова ** - стихотворение К. Симонова *** - нота МИД Германии об объявлении войны СССР от 21.06.1941 **** - имеется ввиду Ю.Б. Левитан, главный диктор советского телевидения ***** - объявление Ю.Б. Левитана о начале войны ****** - И.Шубин "Битва за Москву" ******* - эти слова приписываются и Отто фон Бисмарку, и Черчиллю, есть версия, что это исконно русское выражение, наподобие пословиц и поговорок ******** - Ю.Дронина "Прочности вечный запас" ********* - стихотворение С. Орлова От автора: автор очень и очень извиняется за то, что так задержался с продой. но постоянно улетающая в тартарары система - штука жестокая :( тем не менее, я постаралась успеть к празднику и выложить эту часть. так что, вот такое у меня небольшое поздравление всех представительниц прекрасного пола с Днем Женского Всевластия и Беззакония :D так что, еще раз с праздником нас,девчонки. и пусть все у нас будет))