Веха пятая.
15 марта 2012 г., 21:58
23 апреля 1992 года, Подмосковье
Река несла по ветру льдины, Была весна, и ветер выл. Из отпылавшего камина Неясный мрак вечерний плыл. И он сидел перед камином, Он отгорел и отстрадал И взглядом, некогда орлиным, Остывший пепел наблюдал. В вечернем сумраке всплывали Пред ним виденья прошлых дней, Будя старинные печали Игрой бесплотною теней. Один, один, забытый миром, Безвластный, но еще живой, Из сумрака былым кумирам Кивал усталой головой...*
Иван сидел в кресле в гостином зале своего большого дома. В камине весело потрескивал огонь. За окном пускала повсюду свои корни новая жизнь. Пришла красавица-весна, тут и там виднелись проталинки – следы этого прекрасного времени года. Времени года, когда все дышало чем-то новым, постоянно слышалось веселое журчание ручейков – смех месяца апреля. Но смеха людского слышно не было. В то время было тяжело смеяться. А в природе по-прежнему все было невероятно красивым, свежим, молодым. Россия же впервые так почувствовал свой возраст. Он дряхлый немощный старик в теле молодого мужчины, смирившийся со своей судьбой, которая сейчас вытворяла такие кульбиты, что даже бывалого Ивана потряхивало на поворотах. А еще он был уродлив сейчас. Уродлив в своей немощности и беспомощности. Внешне он был безобразно худ, в некогда здоровом теле не осталось и намека на былую силу и мощь, лицо имело странный землистый оттенок. Одежда была поношенной и грязной. Но самым страшным было не это – самым страшным были его глаза: потухшие, покорные, безразличные. Они редко когда у него бывали такими. Хотя сейчас повод был. Он все потерял. Потерял все и всех, что у него было. И когда-то большой общий дом, наполненный смехом, голосами, шутками и весельем, вмиг опустел и стал беззвучным. Тишина давила своим грузом, била по ушам, как молот по наковальне. Она была настолько непривычно давящей, что где-то в области груди отчаянно что-то сжималось, а дыхание сбивалось, будто после бега. А еще глаза щипало от непролитых слез. Ивану иногда очень хотелось заплакать, но у него это не получалось уже веков семь. И ему ничего не оставалось, как тереть эти самые глаза, выдавливая из-под век скупые слезы и злиться, злиться на самого себя. Сколько он вот так сидел в этом кресле? Час? День? Год? Вечность? Он не знал. Время превратилось в какую-то непонятную тягучую субстанцию, которая то ползла со скоростью нездоровой черепахи, то ускорялась до скорости света. И поэтому определить наверняка, какой сегодня день, Иван не мог. Сейчас, к слову, он вообще мало что мог. И также к слову, его это почему-то мало беспокоило. Было все равно. Может быть, ему бы и было больно. Но почему тогда он не чувствовал боли у тех, кто уходил от него тогда на «параде суверенитетов» год назад? Вообще называть все это «парадом суверенитетов» Иван считал чем-то богохульственным и кощунственным. У него был Парад Победы. А тут «парад суверенитетов». Иван был в растерянности. Он чувствовал, что никогда так еще не отставал от вертящихся вокруг него событий. А мир словно насмехался и только увеличивал скорость. И в безобразно одноликую массу слились лица бывших друзей и нынешних врагов, смех радостный и смех издевательский, скорбь настоящая на чистых лицах и сочувствие на лживых физиономиях. Он перестал различать. Из мира черно-белого контраста, где были капитализм и коммунизм, он пришел в мир оттенков и полутонов, где все казалось до неприличия новым и непривычным. Иван чувствовал, что катится вниз по наклонной в свободном падении, и Россия никак не мог найти кнопку «стоп». И не было рядом никого, кто бы помог ее найти. А раньше, год назад они были. Иван точно помнил, что были! Но они исчезли возмутительно быстро, а Иван только и успевал, что кивать на каждый прощальный хлопок дверью. И только одна мысль вбивалась в его голову ржавыми гвоздями: «А были ли они вообще в его жизни?». Просто события этого «парада» казались русскому настолько ошеломительно внезапными, что затмевали собой все: чувства, эмоции, воспоминания.Друзей бывалых вереница, Врагов жестокие черты, Любивших и любимых лица Плывут из серой темноты... Все бросили, забыли всюду, Не надо мучиться и ждать, Осталось только пепла груду Потухшим взглядом наблюдать...**
декабрь 1991, Москва
Год назад Иван остался один. Ушли все. Все, кем он дорожил и с кем, как ему думалось, он будет жить вечно вместе. В мыслях он все еще продолжал жить с теми, кто его не предаст и кого не предаст он сам. Ему так и вправду казалось. Но он ошибался. Предали они. Предал и он. И вообще вышло все как-то до больного быстро и не мучительно. Ему казалось, что он будет по меньшей мере скучать или сожалеть, по крайней, – биться в истерике, оплакивая слезами семьдесят лет (а скем-то - много больше) их общей истории. Но этого всего не было. Он лишь со спокойным выражением на лице наблюдал за тем, как к нему в кабинет по очереди заходят его…кто? Братья? Друзья? Родные? Иван не был сейчас уверен в том, что они были ему кем бы то ни было. Заходят… страны. Да, страны. Это, наверное, в данном случае наиболее подходящее слово. И страны эти приносят ему декларации о суверенитете, которые он подписывал ни разу не дрогнувшей рукой. На лице застывшая натянутая улыбка, движения механические, глаза пустые и чувства на нуле. Хотя было то, в чем Иван даже самому себе не хотел до конца признаваться. Он чувствовал облегчение. И это чувство ни с чем не перепутаешь. Это было облегчение. И Иван задавался вопросом, неужели они друг другу настолько приелись, надоели, опротивели. Неужели они настолько устали друг от друга, что никаких сил больше не оставалось? Ведь люди… Люди не хотели распада, тогда почему ему было настолько легко, когда они уходили? Настолько же легко, насколько было и им. Абсолютная взаимность и единение. Давно этого не было. Последние годы они только ругались и грызлись между собой. А грызня в одной стае – вещь недопустимая. Может, оно и к лучшему?.. В любом случае, сейчас было рано о чем-то говорить. Было рано судить их, было рано винить себя. Все будет потом. Если будет «потом», конечно. Последним пришел Казахстан, и только тогда Иван почувствовал нечто похожее на глухой отзвук боли где-то в области сердца. И вот почему. Аслан пришел к нему ранним утром 16 декабря***. Поначалу он также ничего не чувствовал. Пришла еще одна страна. С декларацией. Нужно подписать. Все. Но потом… Потом Иван заглянул ему в глаза. Что поразило его больше всего в этом юноше, так это то, что он единственный, кто не отвел глаза в сторону. Ведь даже Костя с Колей стыдливо упирали взгляд в пол, будто это они были во всем виноваты и говорили что-то таким тихим жалобным голосом. Иван в тот момент их возненавидел. За жалость, за это пресмыкание сейчас перед ним, когда он прекрасно знал, стоит им лишь выйти за дверь, они вздохнут с облегчением. Как и он сам. Иван больше не испытывал к ним тех чувств, что были раньше. Они были для него двумя из одиннадцати, кто пришел с суверенитетом и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. Однако в тот момент это совсем не пугало русского. Пугать это его будет потом, наверное. Опять - таки же, если будет это самое «потом». А Аслан… Что же с ним было не так? Он смотрел прямо в глаза Брагинского и протягивал ему лист обычной бумаги. -Здравствуй, Иван, - только кивнул казах и выжидательно посмотрел на русского. Что он от него хотел? Подписи под документом? Иван в этом очень сильно сомневался. Брагинский внезапно дрожащей рукой поставил очередную закорючку под текстом о декларировании независимости. Красивая подпись, ровная, четкая. За последние месяцы Россия успел возненавидеть все в этом несчастном росчерке: свой каллиграфический почерк, свою фамилию, имя и отчество. Одиночество. Одиночество. Одиночество. Вот что говорили его инициалы. Не просто говорили, а кричали. Подписал и протянул лист обратно. Аслан подался навстречу, но тут же отпрянул, увидев, как трясется рука с декларацией у России. Казахстан внимательным взглядом изучил Ивана: напряженная поза, корпус сильно наклонен вперед, руки трясутся крупной дрожью, а зубы сжаты настолько сильно, что было заметно напряжение скул. И только глаза были опущены вниз. Интересно… Иван терпеливо ждал, пока у него возьмут этот треклятый лист. Но его никто не спешил забирать. Какого черта? Напряжение последних дней сейчас обрушилось на Россию в один миг, заставляя осознать, как он устал. Рука дрогнула, и лист, плавно проплыв по воздуху, спикировал на пол, под ноги Аслана. Россия сцепил руки в замок и начал рваными, резкими движениями сжимать и разжимать пальцы. Раздался характерный хруст, и Иван поморщился. Ему никогда не нравился этот звук. Господи-господи-господи, о чем он сейчас думает?! Глаза судорожно бегали из стороны в сторону, строчки документов скакали, превращаясь в бесформенно-бессмысленную массу изломанных линий. Взгляд пытался зацепиться за что-то… Что-то такое, что помогло бы ему понять, что он в трезвом уме и твердой памяти. Но строчки продолжали прыгать перед глазами, документов было слишком много, а руки безбожно тряслись. Очень сильно, как у какого-нибудь паралитика. И еще Аслан. «Что он стоит? Что ему нужно? Ему что-то нужно? Почему? Зачем? Я что-то сделал не так? Господи, да что я сделал такого, что они все?.. » Иван прижал ладони к лицу и с силой надавил на глаза. Под веками разноцветными всполохами зажигались и угасали разноцветные круги. А ладони, сжимающие лицо, тряслись немилосердно. Голова, кажется, тоже. От чего? От ладоней или просто?... «О чем я думаю? Почему я это думаю именно сейчас? Зачем теперь думать, когда не о ком и не о чем?..» - Я понимаю, Иван, - раздался тихий голос казаха прямо у него над ухом. Россия от неожиданности вздрогнул и резко повернулся в сторону источника звука. Аслан нависал над ним: черные волосы растрепались, раскосые глаза метались по лицу русского, будто пытаясь там что-то отыскать? Что? Иван не расслышал слова Аслана. Кровь бешено понеслась по венам, сердце бухало где-то в ушах, внутренности противно сжимались. Его затошнило. Ему было плохо. Очень. - …понимаю, Иван. «Понимает? Кто понимает? Кого понимает? Как можно понять меня, отчаянно кричало все внутри Ивана, если я сам себя не могу понять ? Как можно понять тот клубок нервов, эмоций и мыслей? Что вообще сейчас можно понять? Этого нельзя понять. Нельзя! Боже, я схожу с ума. Я. Схожу. С. Ума». Россия дернулся и вскочил с кресла, пятясь назад. Аслан приближался. Иван панически подумал о том, что нужно бежать. «Бежать! Бежать. Скорее. Нужно бежать! Зачем бежать? От кого? От себя?..» - НЕТ! – голос прорвался сквозь толщу боли и безразличия, как первый крик ребенка после рождения. Он сейчас словно родился заново. Вместе с новым криком. Молодой светловолосый мужчина сжал голову ладонями и сполз на пол по стене, прижимая голову к коленям и что-то тихо-тихо говоря сам себе. Аслан возвышался над ним, тщетно пытаясь скрыть торжество в своих глазах. У него вышло. Этот чертов мерзавец наконец-то чувствует. Как же он боялся, что Иван больше не сможет… Как же он боялся, что он больше не сможет чувствовать ничего. И Аслан сидел рядом с ним, сжимая в ладонях растерянное лицо русского, и смеялся сквозь слезы. Смеялся смехом Ивана и плакал его же слезами, потому что сам Россия сейчас этого делать не мог. И покрывал короткими рваными поцелуями лицо России, выцеловывая каждую мокрую дорожку от слез на его бледном лице. - Ну же, Иван, ну же!...Я прошу тебя, Иван, давай! – умолял Аслан, а Брагинский сидел и расширенными глазами смотрел на этого молодого юношу и понимал, что Аслану нужно было от него. И это было так просто. И так красиво. И Иван не мог этому не улыбнуться. - Живи, Иван, слышишь меня?! Живи! Цепляйся, держись, не сдавайся, прошу. Я не выдержу, если… Слышишь?! Он встряхнул Ивана за плечи, снова приближая свое лицо к лицу русского. И Ивану казалось, что он видит в глазах казаха тот самый золотистый свет. Он видел его давным-давно, он точно помнил, что видел. «От людей не отворачивайся. Ты особенный, знай это. И борись за себя, за свою непохожесть, за себя борись. Изо всех сил, Ваня, а когда совсем невмоготу будет, меня вспоминай. Сжимай зубы от злости на меня и круши врага…» Иван мог бы сказать Аслану многое. Сейчас можно было столько ему всего сказать, но вместо этого… Россия положил руку на затылок Аслана и прижал свои губы к его губам, целуя больно, жадно, остервенело. Аслан не делал попыток отстраниться или вообще каким-нибудь образом оказать сопротивление. Он только прижался крепче к Ивану и сильнее стянул волосы на затылке русского. Сейчас им было хорошо. Остальное – неважно.~*~*~*~
Америка сильно удивился, когда дверь в дом Ивана оказалась незапертой. У них была назначена встреча. Рейган его попросил уладить кое-какие детали последнего соглашения. Альфред же смаковал свою победу, испытывая ни с чем не сравнимое головокружение от своей виктории, от предвкушаемого полного подчинения России. Совсем скоро Россия будет принадлежать только ему. Он смог! Он, черт дери, смог избавиться от всех его прихвостней, от тех людей, что так мешали Альфреду наслаждаться обществом Ивана. От тех, кто мешал Альфреду быть центром Вселенной Ивана. И как же он был рад. Рад, как никогда. В сравнение шла только война за независимость, да и то… Ведь еще немного, и русский сдастся ему. Сам Россия будет ползать у него в коленях и смотреть на него снизу вверх своими прекрасными глазами. Обязательно. Обязательно такое скоро будет. Он все для этого сделал. Дело оставалось за малым. Он это чувствовал. Но дурацкая дверь почему-то сбивала с толку. Рой мыслей, разных, но одинаково страшных, пронесся в его голове. Испугавшись, он кинулся в кабинет, то и дело выкрикивая имя Ивана. Ведь не мог же он с собой что-то сделать? Ведь не мог же? Ворвавшись в его кабинет, Альфред остолбенел, увидев открывшуюся перед ним картину. Иван и Аслан самозабвенно целовались, не обращая на него ни малейшего внимания. И казах смотрел на него через плечо Ивана. «Сука. Ненавижу. Ненавижу этого гребанного азиата!» В карих глазах непоколебимая уверенность. Только в чем? А еще Альфред читал в его глазах то, что долгое время понять не мог. В них была победа. Точнее, ее предвкушение. Но это неправильно! Это он, Альфред, кто предвкушает победу! Он! Почему же?.. В тот момент он посчитал это своим бредом. Потому что Иван проигрывал по всем фронтам. О какой победе могла идти речь? Ответ будет дан ему через долгие двадцать лет. А тогда Альфред стоял и только и мог, что открывать и закрывать рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но не мог. Руки его опустились, а глаза продолжали смотреть на этих двоих, заставляя Альфреда вновь ненавидеть Ивана. Почему он такой? Даже когда он вчистую проигрывает, почему он такой?.. Невозможный.~*~*~*~
Куда неслись его мечтанья? Пред чем склонялся бедный ум? Он вспоминал свои метанья, Будил тревоги прежних дум... И было сладко быть усталым, Отрадно так, как никогда, Что сердце больше не желало Ни потрясений, ни труда, Ни лести, ни любви, ни славы, Ни просветлений, ни утрат... Из отпылавшего камина Неясный сумрак плыл и плыл, Река несла по ветру льдины, Была весна, и ветер выл. ****
С тех пор прошел ровно год, и Иван сильно изменился. Эмоции и чувства стали для него непозволительной роскошью. И он был по-прежнему слаб, он не знал, что делать с тем, что произошло. Но та встреча с Асланом… Она заставила его понять, что сдаваться ему не стоит. Ведь он никогда не сдавался. Чем этот раз отличается от предыдущих? Что, его никогда не предавали? Нужно было двигаться дальше, а пока… Пока он будет сидеть перед камином и ждать, терпеть. Он это очень хорошо научился делать. И он найдет выход. Непременно найдет. Нужно было только время. Было ли оно у него? Иван уже ни в чем не был уверен, но попробовать можно было. Можно было рискнуть. И он будет рисковать. Ему нужно было срочно научиться не чувствовать абсолютно ничего, кроме жажды жизни. Ему нужно понять это. Нужно. А сейчас он будет сидеть и до конца осмысливать и принимать то, что он остался один, что рассчитывать придется только на самого себя, что все те, кто ушли, возможно, были правы, что он был прав, когда их отпускал. Он отпускал свою старую жизнь, чтобы начать новую. Так?4 октября 1993 года, 9:20 утра, Москва, Белый дом
Как страшно жизни сей оковы Нам в одиночестве влачить. Делить веселье — все готовы: — — Никто не хочет грусть делить. Один я здесь, как царь воздушный, Страданья в сердце стеснены, И вижу, как, судьбе послушно, Года уходят будто сны.
Россия слушал, как танки выпускают двенадцать разрядов прямо по верхним этажам Белого дома. В этот момент у него внутри тоже что-то взрывалось, и ему отчаянно сейчас хотелось быть в другом месте. Где спокойно. Где свои не стреляют в своих. Где одна власть и один рад. Где единство, а не раскол. Если вы спросите, на чьей стороне был тогда Иван, он вам ни за что не ответит. Потому что Родина всегда стоит на стороне народа. Это власть, кто выбирает сторону, а он не выбирал. Он всегда был с людьми, со своим народом, который сейчас был поделен пополам, и Иван не мог занять ничью сторону. Ему, как и во времена Смуты, как и во времена Гражданской войны, сейчас оставалось лишь наблюдать. Наблюдать за тем, как Ельцин что-то говорит в интервью какому-то телеканалу; как танки Т-80 таманской дивизии окружают Белый дом, как выпускают по нему заряды, и верхние этажи красивой белой высотки полыхают заревом огня, сменившегося вскоре угольно-черными разводами; потом он видел, как туда подъехали отряды «Альфа» и «Вымпел»; как руководство последнего со скандалом отказалось выполнять приказ взять Белый дом штурмом; как потом у сотен человек, выходивших из здания Верховного Совета, отнимались документы; как около шести часов вечера из здания службой безопасности президента были выведены Руцкой и Хасбулатов… Снова столько событий, так много, что Иван не успевает фиксировать их в своей голове. Кто, что, зачем… Все крутилось, вертелось вокруг него в бешеном ритме, тут и там крики, возгласы, брань, смех, порох, танки, белое здание, люди, смерть, жизнь, и Россия посреди этого всего. Как только Ивану начинало казаться, что он выплывает из этой бесконечной трясины разброда и шатания, его втягивало туда по новой и накрывало с головой. И он никак не мог выбраться, и из-за этого откуда-то из глубины поднималась неконтролируемая паника. Он теперь один. И никто не поможет. Не помогут его родные братья. Так тяжело и непривычно. А вдруг?.. А вдруг?... Господи, а вдруг, не дай Бог, чего… Иван хотел жить. И он боялся умереть.9 августа 1999 года, Москва, Кремль
Знать, у всех у нас такая участь, И, пожалуй, всякого спроси — Радуясь, свирепствуя и мучась, Хорошо живется на Руси.******
Иван послушно стоял перед Президентом, не смея сказать ничего лишнего. Его должны были представить новому Председателю Правительства (Какому по счету? Иван перестал вести счет на четвертом). В помещение вошел среднего роста человек со складным телосложением, голубоглазый блондин с тонкими чертами лица. Если Брагинский помнил все правильно, то сейчас перед ним стоял бывший руководитель ФСБ Владимир Владимирович Путин. Взгляд у этого человека был колючий и жесткий, но прямой и уверенный. Именно в тот момент Россия понял, что перед ним стоит не премьер-министр, а будущий руководитель страны. И неважно, в какой должности. - Пора бы вас уже представить друг другу, - сказал Борис Николаевич грудным голосом. Выглядел он плохо, особенно в последнее время. Это было видно невооруженным взглядом, и Иван понял все с первых слов нового премьера: - Здравствуй, Иван. Рад знакомству. Надеюсь, сработаемся, - голос твердый и четкий, каждое слово словно рубилось. Иван посмотрел на протянутую руку и после секундного замешательства пожал ее. Рукопожатие вышло твердым и жестким. Иван сейчас ничего не хотел говорить и ничего не хотел загадывать, но, кажется, он видит выход из этой ямы. После разговора с Президентом они с премьером покинули кабинет Ельцина и пошли медленным шагом по бесконечным коридорам Большого Кремлевского дворца. И ноги сами понесли Ивана в Андреевский зал, его любимый после Георгиевского. Возможно, это банально. Но кто не любит Георгиевский зал? А Владимир следовал за ним. Они остановились ровно в центре, по бокам высокие арки из червонного золота, впереди полотнище горностаевого цвета с Всевидящим Оком в лучах солнца, а в глубине позолоченный величественный трон, в котором так любил восседать когда-то Николай I, который очень любил этот зал. И зачастую они были здесь с Иваном, обсуждали государственные дела, либо просто говорили о жизни, без придворных, в полной тишине, и эхо их голосов раздавалось под высокими позолоченными сводами расписного потолка. Здесь была потрясающая акустика. И еще слышался запах краски, все казалось немного глянцевым и новым – недавно закончилась реставрация. Новый премьер хранил молчание, но Иван чувствовал на себе пронзительный взгляд льдистых глаз. Повернувшись к нему лицом, Россия посмотрел долго и изучающе. - И как Вам? Стоящий напротив него человек усмехнулся, давая понять, что понял, о чем идет речь, но все же произнес: - Отличная работа реставраторов, по моему мнению. - У нас всегда были хорошие реставраторы, - согласно кивнул Иван, не сводя с него взгляда. - Но нужно еще многое сделать, чтобы закрепить то, что имеется и не допустить дальнейших разрушений. Трещины появляются очень легко. И бегут быстро. Так, что не догонишь. Нужен сильный устойчивый центр, трещин тогда будет меньше, - человек стоял прямо, расправив плечи и сложив руки за спину. - Поэтому нужны хорошие реставраторы. Чтобы они не допустили этого, - аметистовый взгляд столкнулся с льдисто-серым. - Я постараюсь быть хорошим реставратором , - губы растянулись в улыбке, которая была подхвачена смехом Ивана. Он отражался от стен и летел ввысь, так высоко, что его почти не было слышно. Но они его слышали. На выходе из зала Иван оборонил: - Люди… Но идущий рядом с ним мужчина его мягко перебил: - Русский народ через многое прошел и много вытерпел. Он редко жил, по большей части, выживал. Но разве они были несчастливы? Знаете, у Есенина, «радуясь, свирепствуя и мучась, хорошо живется на Руси». - А я не хочу, чтобы так, - тихо сказал Иван. - Будем работать над этим, - только и сказал мужчина. А что еще ему оставалось? В тот момент важно было остановить «парад суверенитетов», и он был остановлен. Не столько усилиями власти, сколько волей самого народа, который в очередной раз сказал, что готов жить в этой стране, готов бороться за нее и за свое будущее. И пусть будет не просто. Но они будут пытаться.декабрь 2008 года, Нью-Йорк, штаб-квартира ООН
Высокомерьем дух твой помрачен, И оттого ты не познаешь света. Ты говоришь — моя страна грешна, А я скажу — твоя страна безбожна. Пускай на нас еще лежит вина, — Все искупить и все исправить можно.*******
Альфред ненавидел. Присущий ему вечный юношеский максимализм заставлял всю его натуру ненавидеть так же страстно и яростно, как и любить. Но беда была в том, что ненавидел и любил он одного человека. Который сейчас сидел напротив него и что-то тихо говорил на ухо Китаю. Эти двое последние лет десять просто выводили его из себя. Китай со своим «экономическим чудом», основанном на рабстве, и Россия со своими имперскими замашками без имения империи. И даже здесь, дома у Америки, они вели себя непозволительно нагло. Позволяли себе опаздывать, говорить во время «минуты тишины, данной на обсуждение», смеяться в голос во время решения важных проблем. Но что больше всего угнетало Америку, так это то, что Российская Федерация сидел в кресле постоянного члена Совбеза ООН. В смысле, продолжал сидеть. Америка помнил, как в этом кресле сидел еще РСФСР, представитель от СССР, как раньше, когда он еще был совсем маленьким, только в другом зале сидел Российская Империя, представляющий собой глобальную геополитическую силу. В общем и целом, русский был поразительно постоянен. В своей степени влияния на окружающих. И если вечный вопрос философии заключается в поиске смысла всего сущего, то вечный вопрос Альфреда Джонса звучал примерно так: «Почему Россия всегда такой значимый, значительный?». И еще с кучей дополнений к нему: «Почему он всегда восстает из пепла, как феникс? Почему он восстает сильным и могущественным, а не разделенным на части со сломленным духом? Почему его мнение всегда так ценно? Почему он так влияет на окружающих? Почему?.. Почему?..». Этих самых «почему» было превеликое множество. И одно из самых последних: «Почему Россия игнорирует его?». Господи, как же это бесило. Заставляло кровь бурлить, жидким металлом несясь по венам. Он напоминал сам себе комок раскаленных до предела нервов. Что же этот чертов русский с ним делал? Обсуждался вопрос поставки новой партии гуманитарной помощи пострадавшим от тропического циклона в Мьянме и от землетрясения в Китае. - Направим три самолета в Мьянму, и один в Китай, - мигом распорядился Альфред, выныривая из пучины своих мыслей и возвращаясь к теме встречи. Ответом ему послужил насмешливый взгляд и иронично приподнятая бровь русского. Ну что? Что ему теперь не нравится? - Могу поинтересоваться, Джонс, почему такая разница? – голос насквозь пропитан ядом, и эти ядовитые слова с болью вонзались в американца. Ну почему Иван вечно вот такой идиот? Почему ему нужно быть в каждом месте затычкой? Почему просто не согласиться? Ведь это всего лишь чертовы природные катастрофы, а не дележ территорий! - Ты предпочитаешь, чтобы у твоего любовничка было все по высшему разряду? А бедной Мьянме загибаться? – прошипел Альфред, сверкая на русского глазами из-за стекол очков. Китай дернулся, чтобы что-то возразить, но Яо пока был слишком ослаблен из-за недавней катастрофы. Вместо него сказал Россия: - Просто разрушения… - начал он, но его перебили. - В Мьянме погибли 135 тысяч человек, а в Китае 70 тысяч! Против фактов не пойдешь, Брагинский! – торжествующе выкрикнул Америка, изучая русского каким-то жадным, голодным взглядом. Англию, который сидел рядом с Альфредом, даже передернуло. - Америка, ответь мне честно, ты на самом деле такой идиот или только прикидываешься? – спокойно среагировал на его выпад Иван, обдав американца ледяным взглядом. - Ты и вправду не понимаешь, что в Мьянме практически ликвидированы все последствия разрушений, а в Китае их только-только начинают устранять? И что последствия землетрясений куда более серьезные, чем последствия любой другой природной стихии? Не понимаешь? - Не смей читать мне лекции, Россия! – раздраженно вскричал Америка, поднимаясь со своего места и мрачно нависая над столом. - Я не читаю лекций, Америка. Твоим обучением, к счастью, я не занимаюсь. Это вроде бы по части Англии, если я не ошибаюсь. Попроси потом его ликвидировать пробелы в твоих знаниях в области географии, - в голосе смешинки, а в глазах пляшут странные, до этого не замечаемые никем, золотистые искорки. Эти золотые крапинки впервые заметил Казахстан двадцать лет назад. С тех пор они не исчезали. Зал погрузился в абсолютную тишину. Было слышно только тиканье часов и неровное дыхание собравшихся. Франция обеспокоенно переглядывался с Англией. Китай смотрел в одну точку с непроницаемым выражением лица. Он и его эмоции оставались загадкой для всех присутствующих. Все-таки закрытые страны всегда вызывали неподдельный интерес. И Англия сейчас многое бы отдал только за то, чтобы понять, о чем думает китаец. Наверняка о России. Насколько Артур знал, у этих двоих все прекрасно и целиком и полностью взаимно. Несмотря на все попытки Альфреда найти в этом во всем какой-то другой подтекст, было видно, что эти две страны были не только партнерами, но и просто чувствовали себя более чем комфортно в обществе друг друга. Артур отлично помнил, как Альфред семь лет назад ворвался к нему в дом без всякого предупреждения, и уже в тот момент Керкленд понял, что случилось нечто серьезное. Несмотря на все недостатки Альфреда, он всегда имел понятие о правилах делового этикета и предупреждал, когда собирался приехать к кому-либо. Он тогда сидел перед ним и перескакивая с предложения на предложение, проглатывая слова и с непередаваемо шоковым выражением на лице говорил о том, что Китай и РФ подписали договор о добрососедстве и о создании ШОС. Артур тогда тоже принял эту новость очень тяжело. В их так тщательно и долго выстраиваемую картину Нового мира вклинивались новые обстоятельства и вырисовывались, пока еще смутно и незаметно, противники. Тогда Артур еще не знал, к чему это все приведет. А сейчас… С каждым годом все хуже. Все ярче и заметнее становились эти двое на общем фоне. Где прежний нищий, немощный Китай? Где прежний разбитый, лежащий в руинах бывшей империи, Российская Федерация? Их больше нет. А градус напряженности тем временем резко скакнул вверх до отметки «критический». Америка и Россия уже в открытую переругивались, не скупясь на разнообразные оскорбления, и, что ожидаемо, вскоре перешли на личности. - Ты мне говоришь о морали, Брагинский? О благе? О справедливости и добре? Мне это не может говорить тот, чьи руки по локоть в крови чужих стран! Ты не просто бился с другими, ты убивал! Ты! Это был ты, кто участвовал в расправе над Византией, ты, кто уничтожил Орду, ты, кто убивал раз за разом Османскую империю, ты, кто уничтожил Пруссию, ты, кто четвертовал Польшу! Это чудовищно, Брагинский, слышишь меня?! – в сердцах кричал Америка, потеряв все остатки самообладания. Россия смотрел на него нечитаемым взглядом, сложно было в тот момент сказать, о чем он думает. Англия только не уловил вот этот момент: Брагинский стоял на противоположном от Альфреда конце зала, но в следующий миг он уже был на расстоянии вытянутой руки от Альфреда, которой он и сжимал горло американца. Франция и Англия повскакивали со своих мест и замерли в напряженных позах. - Отпусти его, Иван, - настойчиво произнес Франциск. Но Россия не слушал. Он продолжал сжимать горло американца, из которого вырывался противный сдавленный хрип. Тонкие пальцы блондина впились ногтями в руку русского, но тот словно ничего не чувствовал. - Ты, подлая лицемерная тварь, что же ты меня не обвиняешь в том, что я спас твоего обожаемого братика от Османов и Наполеона? Что я спас все ваши задницы от Гитлера? Что же ты молчишь? Отвечай! Не можешь? Бедный, бедный Америка. Ты малолетний самовлюбленный идиот, который сейчас пытается выпендриться передо мой, демонстрируя обширные познания во всемирной истории. И знаешь, какая неувязочка? Именно "познания", потому что тебя в некоторые перечисленные тобой периоды даже в планах не было, - Иван ослабил хватку, и Америка упал мешком на пол, отчаянно хватая ртом воздух. Лицо покраснело, на горле алели следы от пальцев русского. А на глазах выступили слезы обиды. Почему он так? Почему он так с ним? Почему он так с ним всегда поступает? Обида мутной пеленой застилала глаза, и Альфред сам уже не помнил, как рывком повалил Россию на пол и нанес русскому точный удар в челюсть. От методичного избиения Ивана спасли Франция с Англией, которые за локти оттащили брыкающегося Америку от России. - А ну прекратили, живо! – рявкнул Англия, зло переводя взгляд с одного возмутителя спокойствия на другого. Все это напоминало ему события давно минувших дней. Так они не сталкивались со времен "холодной войны". Что за черт? Иван, потирая ушибленное место, быстро поднялся на ноги, косо поглядывая на Китай. Тот продолжал восседать с независимым видом, но во всей его позе читался немой укор. Да пошло оно все к черту, подумал Иван, садясь обратно на свое место и впериваясь взглядом в стену. - Я ненавижу тебя, Брагинский. Ненавижу. Что у тебя вместо сердца? Ледышка или камень? А может, пустота? Знаешь, кто ты, Иван? Ты монстр. Монстр с грехами на плечах. И искупать ты их будешь вечность, а может и дольше, Брагинский, – Америка говорил негромко, но на удивление внятно и четко, спрятав взгляд за ресницами. Он и сам понимал, что сейчас явно погорячился и сказал лишнее. Но ему было больно! Почему никто не хочет подумать о том, каково ему? Каково ему, когда самый любимый на свете человек не замечает, притом ни в грош не ставя? - Когда такое говорят, обычно смотрят в глаза, Америка, - таким голосом можно было погрузить весь мир во второй Ледниковый период. Американец не мог видеть выражение лица русского в тот момент, о чем он очень сожалел. Но сил не оставалось. - Смотри мне в глаза и повтори еще раз! - голос России прозвучал громовым раскатом в небольшом зале. Температура в зале резко упала на несколько градусов, дыхание выходило из легких облачками пара. Франциск с ужасом смотрел, как тень залегла под глазами Ивана, как их затянули ледники севера, как весь холод и мрак выходили из него наружу, заставляя стены покрываться прозрачной коркой льда, воздух звенеть от напряжения. Франциску это до боли напоминало то давно ушедшее, что он так хотел и не хотел забывать. Руки России были сложены в замок и спокойно лежали на документах, которые… - Господи Боже… - проговорил Англия, неверяще смотря на то, как бумаги покрываются инеем. Что за дьявольщина? Слова Брагинского казались на слух очень тяжелыми, мрачно падая на присутствующих каменными глыбами, перекрывая все аргументы. - Мне есть, что искупить и я искуплю все до последнего. А ты, Джонс, погряз во лжи. И твоя вера, нарисованная на долларах, тебе уже точно не поможет. А у меня вера есть. Не только в церквях и храмах. Она в людях. В каждом из них. И если я и буду искупать грехи перед кем-то, то не перед вами, лживыми лицемерными животными, а перед людьми. Как ты смеешь читать мне нотации, если даже не смеешь смотреть мне в глаза? Этому есть название, Джонс, - трусость. А я никогда не ценил, не любил и не обращал внимания на трусов, Америка. Поэтому, чтобы изменить наши отношения, придется начать с изменения самого себя. Альфред сквозь пелену слез смотрел на лежащие перед ним документы. То, что ему сейчас говорил Иван... Он не помнил, когда в последний раз в своей жизни он чувствовал такую боль, горечь и обиду. Да и было ли такое вообще? За что? - Всех благ. А я вынужден удалиться, - с прежним непроницаемым видом произнес Иван, методичными движениями складывая свои бумаги в дипломат и выходя из кабинета. Дверь за ним еще не успела захлопнуться, как следом вышел из кабинета Китай, так и не проронив ни слова. В тот момент Артур понял, что мир окончательно и бесповоротно продолжал раскалываться. Нет, не на Добро и Зло (такие названия даст уже победитель, который и напишет историю). Но победителя еще нет. Мир раскалывался надвое. И неумолимо приближалась битва под пока еще едва слышные барабаны войны. П\А: * - А.Блок "Одиночество" ** - оттуда же *** - день объявления независимости Казахстаном **** - А. Блок "Одиночество" ***** - М. Лермонтов "Одиночество" ****** - С. Есенин "Спит ковыль..." ******* - А.Ахматова "Высокомерьем дух твой мрачен..."
