У восьмой черты

Смартфон пискнул едва слышно, оповещая, что пришла почта. Грейс открыла глаза. Бен словно почувствовал что-то, сквозь сон теплыми ладошками мягко ткнулся ей в грудь, как будто проверяя, рядом ли. Потом сладко причмокнул и перекатился отцу под бок, успокоенно вздохнул, почувствовав спинкой грудь Уэйна, повозился, пристраивая попку поудобнее, и засопел с ним в унисон, когда отцовская рука бережно опустилась, отгораживая малыша от всего мира. Даже в рассветных сумерках было видно, как похожи эти двое, – ее любимые мужчины. Грейс улыбнулась и неслышно поднялась. Сумка с ноутбуком стояла у самого входа, и женщина подхватила ее на ходу, у порога бросила последний взгляд на мирно сопящих Ригсби и выскользнула из спальни. В последнее время Сара была постоянно занята: клиенты, суды, разъезды. Карьера шла в гору, предложения, «от которых нельзя отказываться», сыпались буквально отовсюду. Бен не видел маму недели четыре, две из которых Сара безвыездно жила в Сан-Франциско. В первый день, оказавшись с малышом на руках перед перспективой весьма долгого отсутствия бывшей жены, Уэйн растерялся. Но на помощь пришла няня – приятная вдова средних лет. Ее собственные дети выросли и разъехались, а заводить собственных детей не спешили. К Бену же она привязалась и души не чаяла в малыше. Не чинясь и не выставляя астрономических счетов за свои услуги, миссис Майер варила еду малышу, оставалась на ночь, когда у Ригсби были ночные дежурства, и готова была присмотреть за Беном, если его отца внезапно вызывали на службу. Все у няни получалось как-то легко и споро, забавные потешки и потешные стишки так и сыпались у нее с языка. Бен ждал ее с нетерпением и отпускал с неохотой. Сара к няне относилась с холодком, полагая, что в ее отношении к ребенку «слишком много личного» и няне не следует забывать разницу между своим и чужим ребенком. Но Уэйну миссис Майер нравилась. Он вдруг обнаружил, что прекрасно понимает полуторагодовалого сына и сам в его возрасте был бы не прочь иметь такую няню, а еще лучше – бабушку. Когда Сара едва не падала в обморок, видя немолодую женщину ползающей на четвереньках со своим воспитанником вокруг ими же выстроенной башни, Уэйн попросту скидывал ботинки и с удовольствием включался в игру, на ходу вспоминая, как когда-то жужжал и рычал за любимую машинку. По счастью, в доме была лишняя комната – гостевая спальня, которую Уэйн сразу же предоставил в распоряжение няни. Грейс поначалу немного стеснялась миссис Майер, осознавая щекотливость своего положения. Бен, сам того не понимая, пришел ей на помощь. Однажды он попросту затащил Гес – так он называл Грейс – в их с няней игру, и спустя несколько минут смущение и отчуждение растаяли без следа. И все-таки Бен оставался для нее чужим ребенком до той памятной ночи, когда Грейс во второй раз осталась у Ригсби. Едва обессиленные и счастливые они, наконец, забылись сном, раздался едва уловимый звук открываемой двери, мягкий топот детских ножек, и маленький Бен, перевалившись через крепко спящего отца, подкатился под бок Грейс, что едва успела натянуть рубашку Уэйна вместо ночной сорочки. Сонный малыш доверчиво погладил ее по щеке, и она неожиданно для себя самой обняла его и поцеловала в теплую, сметанно-нежную щечку. Бен вздохнул, счастливо причмокнул и спокойно уснул. А Грейс лежала потрясенная прежде не знакомым чувством. Что это было, она не знала, но с той ночи малыш Уэйна стал и ее Беном. Наутро, проснувшись, Уэйн смутился, стал объяснять, что понимает, конечно, постель взрослых не место для ребенка и Сара в этом абсолютно права, однако Бен иногда просыпается ночью и приходит к нему – не прогонять же. Не то чтобы малыш нервный или боится, но… Бен смотрел-смотрел на отца и вдруг закрыл ему рот ладошкой и залился смехом. Это было так потешно, что Грейс тоже засмеялась. А глядя на них, покатился со смеху и Уэйн. И сейчас, усевшись за обеденный стол и глядя на строки, бегущие по экрану ноутбука, Грейс улыбнулась, вспоминая то утро. Поначалу она взялась было мучиться, сознавая, что привязалась к чужому ребенку, и что будет, когда Сара вернется, чтобы забрать своего малыша… А потом просто вытряхнула из головы весь этот мусор и стала жить сегодняшним днем – счастливая способность немногих людей. В почтовом ящике ее ждало послание от Ларсона: Проверка связи. Дай знать, когда получишь. Жди звонка, как условлено. Л. Грейс достала из сумки небольшой мобильник, значительно проще и невзрачнее, чем ее собственный, и включила его. Затем отбила на клавиатуре условленную фразу, подтверждающую: это я, я готова и жду. Щелкнула кнопкой отсылки и глубоко вздохнула. Игра начиналась. Бесконечно долгих минуты три ничего не происходило. Наконец маленький мобильник негромко зазвонил. – Алло? – горло перехватило, Грейс откашлялась и произнесла уже твердо: – Ван Пелт. – Ларсон, – голос в трубке звучал спокойно и деловито, и Грейс устыдилась своего волнения. – Слышишь хорошо? – Да, только небольшое эхо. – Это ничего. Слушай. Ни при каких обстоятельствах не расставайся с этим телефоном. Чип, встроенный в него, будет работать в режиме полноценной SIM-карты, сколько нужно. Отследить наши переговоры и SMS обычным путем им вряд ли по силам. Судя по всему, действительно приличного спеца у них нет. Ты слушаешь? – Да, – Грейс не спрашивала, кому «им», понимая, что у Ларри давно сложилось свое видение этого дела. – Вашу с Лисбон версию относительно отцовства-сыновства ни подтвердить, ни опровергнуть пока не могу. Есть упоминание вскользь о детях преподобного, но о родных или, так сказать, «духовных», по контексту сказать трудно. Одно могу сказать точно: он никогда не был женат официально, но, чтоб узнать это, не стоило предпринимать столько усилий. – Это плохо, – Грейс задумчиво потерла лоб. – Хуже, чем ты думаешь. Информация о преподобном была, и, похоже, весьма исчерпывающая, но некто успел попросту подчистить ее в секретных базах данных… – После гибели Уэнрайта я уже ничему не удивляюсь. – …однако ж лучше, чем могло быть, – Ларсон хмыкнул и пояснил: – Тому, кто это сделал, не хватило квалификации элементарно не наследить. Скорее всего, это сотрудник нашей конторы, имеющий доступ к базам. Таких немного, я его вычислю, это не проблема. – Проблема в том, что нам по-прежнему нужна информация. – Именно. Но там, где я попытаюсь ее позаимствовать, работают, скажем прямо, не дураки, и они знают, как защититься от вторжения. Взломать их защиту нереально для большинства даже приличных спецов, а чтоб при этом остаться незамеченным, нереально в принципе. Они землю будут рыть и выйдут на меня, рано или поздно. – Понятно, – сникла Грейс. – Что тебе понятно? – послышался в трубке насмешливый голос. – Уж не решила ли ты, что я затеял все эти шпионские игры ради того, чтобы позвонить тебе ни свет ни заря и сказать, что все пропало? Я добуду информацию, это мои проблемы. Но мне хочется быть уверенным, что вы вполне понимаете, как вам действовать. Времени у вас будет немного, – он помолчал и закончил: – Хотелось бы, чтобы вы защелкнули наручники на мерзавце раньше, чем защелкнутся наручники на мне. – Мы будем действовать группой, – к чему это она? Да нет же ничего хуже, чем игры в секретность со своими! – Конечно, – в голосе Свена прозвучали нотки легкого недоумения: ничего другого он и не предполагал. – Вы ведь можете доверять друг другу. К тому же несколько человек лучше, чем один или два, поскольку придется действовать параллельно вашим текущим расследованиям, не вызывая подозрений у начальства. И не только у вашего. Вы, надеюсь, помните, что дело Кровавого Джона теперь наше? – Помним, – мрачно буркнула Грейс. – У нас в конторе есть люди, которым я мог бы доверять… – «Черт, Свен, ты мог доверять только Крейгу, и чем это кончилось?» – Ладно, забудь. Короче, ни при каких условиях не допустите, чтобы в ФБР узнали о том, чем вы занимаетесь у них за спиной, не говоря уж о деталях дела. Это первое. Грейс с трудом подавила желание схватить карандаш и записать: «1)…» – так это было сказано. Ей почему-то стало смешно. Она смутилась, как будто он мог видеть ее улыбку. – Ничего смешного, – голос в трубке был голосом улыбающегося человека. «Он что, ясновидящий?» – Ну да, я люблю контролировать все, что могу, и хочу контролировать то, что пока не могу, за редким исключением, – Ларсон посерьезнел. – А теперь второе, и главное. Нам надо собраться и обсудить, наконец, что мы знаем о том (или о тех), кого ищем. Всё, все факты. Вы ведь больше десяти лет ищете сами не знаете кого. Такое возможно только в мыльных операх с детективным сюжетом. – Ну почему? Мы несколько раз… – она осеклась. А что сказать? «Мы несколько раз нападали на след, но он был всегда на шаг впереди», или «мы обезвредили нескольких его подручных, но сам он остался тенью кукловода за горой сломанных марионеток»? Она вновь, словно наяву, увидела пустой, безжалостный взгляд О’Лафлина, поднимавшего пистолет… – Ларри, я его видела. Он приходил ко мне. Он был совсем такой, как прежде… У меня не все дома, да? На том конце воцарилось молчание. Наконец усталый голос произнес: – Я не знаю, что тебе сказать. Призраки не по моей части, и я ничего не знаю о посмертии души. Я всегда помню его таким, как прежде, но ведь мне не пришлось пережить того, что тебе. Что же до того, все ли у тебя дома… Думаю, всем вам не мешает взять себя в руки, если хотите раскрыть это дело. Честно говоря, вы практически все в нерабочем состоянии, пожалуй, за исключением агента Чо. – С чего ты взял? Мы нормально работаем, у нас приличные показатели раскрываемости преступлений и вообще… – Это и странно, – хмыкнул Ларсон. – Ну, ты-то всегда была «зажигалкой». Лисбон ваша тоже человек очень сильных эмоций, ее внешняя холодность – просто маска. Что-то точит ее изнутри. А впрочем, голова у нее что надо, но вечная необходимость обуздывать сердце вредна для здоровья, по себе знаю. – О-о-о! И как ты с этим справляешься? – Грейс даже не пыталась скрыть сарказма. – Я счастливо женат, – просто ответил он. – Кстати, вам, с парнем, у которого ты ночуешь, по-моему, есть смысл подумать об этом. Уэйн Ригсби, кажется? Вы похожи. – ?!! – Прости, я был… бестактен. – Откуда?!. Навигация! Ты отслеживаешь местонахождение телефона, по которому я говорю! – Ради твоей же безопасности. Мало ли что случится, я должен знать, где ты находишься, – она могла поклясться, Ларсон оправдывался! Он помолчал, видимо подбирая слова, и продолжал уже спокойнее: – Я не просто треплюсь с тобой о том о сем. Ты должна понять, в какое трудное предприятие мы влезаем. Всегдашнее наитие вашего мистера Джейна здесь не поможет. Да и сам он… Этот человек на пределе, Грейс. Ну вот, опять, этот тон старшего брата, опекающего сестренку-несмышленыша! С первых дней знакомства Ларри взял его в отношениях с ней. Теперь хоть сознает, что бестактен, – уже прогресс. Нет, он, конечно, хороший друг, жутко умный, много повидал, и все равно обидно как-то. Не совсем уж она маленькая девочка, чтоб так-то… Вот! – С чего ты взял? – с досады в ее голосе прозвучало больше упрямого недоверия, чем она чувствовала. – Вчера он вел себя абсолютно спокойно. Для человека в его обстоятельствах. Это, знаешь… – Слишком спокойно, Грейс, СЛИШКОМ спокойно. Я наблюдал такое несколько раз. Этот человек на грани срыва, он уже занес ногу над пропастью. Вспомни его взгляд. – И что? Тон, которым это было сказано, испугал ее. Она вспомнила разговор с Терезой позавчера утром и ссутуленного Джейна, бредущего по коридору к лифтам после допроса. – Чем это может кончиться, по-твоему? – Трудно сказать. Все зависит от характера человека и характера травмирующих обстоятельств. Кто-то напивается, и это самый простой и малодейственный способ, вроде временной анестезии. Проблем не решит, а если втянешься, еще и прибавит. Кто-то срывает зло на ближних, варианты – все что угодно от наорать до убить. Кто-то сводит счеты с жизнью – это уж полноценная клиника. А кто-то даст выход лучшим эмоциям и чувствам – щенка на помойке подберет, признается в любви девушке, то ли от безумной надежды, то ли от отчаянья, или бросится спасать упавшего в реку ребенка… Как сложатся обстоятельства, что послужит последней каплей, ну, детонатором реакции что ли. Иногда это бывает даже спасительно, – он издал звук, похожий на смешок. – Но я не психолог, я же больше по «железу», ты знаешь… Короче, не очень-то рассчитывайте на своего консультанта, мой вам совет. Ему самому нужна помощь, да побыстрее. – И на кого же нам рассчитывать? – Грейс поймала себя на том, что меряет кухню шагами, мечется, словно маятник, от стола к окну: три шага туда, три шага обратно. «А ведь он прав: пора брать себя в руки!» – На самих себя, конечно, – усмехнулся Ларсон. – Уж битых минут пятнадцать пытаюсь втолковать тебе: нам всем надо встретиться и обсудить, что мы знаем. На этом основании понять, наконец, кого ищем, и если не выработать план, то хотя бы наметить основные направления поисков. У вас или у нас – не пойдет. Просто в забегаловке – может привлечь нежелательное внимание. – Чье? – изумилась Грейс, которой все эти шпионские игры претили, если честно. Секретов и так хватает. – Не знаю, – отрезал Ларсон. – У меня есть на примете тихое и надежное место. Запиши, если не запомнишь, и сообщи своим адрес. – Минутку… «Ох, и муторно с девчонками, сам становишься как они! С мужиком уже давно бы все перетерли», – чисто по-мужски упившись своим «мученичеством», Ларсон, как человек честный, немного устыдился. Впрочем, совсем немного. – Готова. Он продиктовал адрес и добавил: – Это паб «Три пинты». Я буду там после четырех пополудни. Лучше приходите не всей компанией разом, чтобы не привлекать внимания. Обратитесь к бармену, желательно без посторонних ушей. Скажите, нужен Колоброд. Он проведет. Его зовут Боб. Он человек надежный, я его целую вечность знаю. – Угу. А почему Колоброд? – Так меня могут назвать только те, кому я доверяю, Боб это знает. Мы когда-то были порядком «толкинутые» недоросли. Вот прозвище с тех времен и осталось. Грейс понимающе хмыкнула. – И еще. Бумажку, на которой ты это черкнула, потом уничтожь. Я не хочу, чтобы у Боба были проблемы, мало ли что… – Хорошо. До встречи. – Бай-бай, – и он отключился. Грейс отняла от уха ставший уже горячим мобильный и в задумчивости подняла глаза. На пороге кухни стоял Уэйн. – А мне не хочешь сказать, к чему готова и с кем собиралась колобродить? – С тебя и начну, милый, – лучезарно улыбнулась она.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Лучи солнца, пробившись сквозь заросли ирги вдоль садовой ограды, поплутали в кронах бугенвиллий, брызнули в окно и пощекотали нос спящего. Он чихнул и проснулся. В утреннем свете эта комната была совсем иной, чем вечером. Даже странно, что она могла казаться такой загадочно-волнующей, когда стекла книжных шкафов мерцали при свете старого торшера и казалось, тени прошлого вот-вот шагнут из темных углов, обретая плоть и кровь. Сейчас это была просторная, но весьма уютная комната, обставленная старинной мебелью. Обилие дерева и зеленых тонов в интерьере делали ее необыкновенно живой, несмотря на совершенно «антикварный» вид. Джейн окинул взглядом противоположную стену. Его внимание привлекли два морских пейзажа в простых деревянных рамах. Оба они были выполнены в технике, напоминавшей пуантилизм. Должно быть, вблизи выглядели скопищем мелких разноцветных мазков. Но с постели или от окна смотрелись как единая, необычайно гармоничная и объемная композиция, а переходы и переливы тонов в мозаичном полотне создавали иллюзию движения, жизни на застывшем холсте. Странно, что вчера он их даже не заметил, а они того стоили. Вчера… Все это было вчера? И вообще, все это было? А если нет, то где он? Или это сон с продолжением? Стоп. Джейн закрыл глаза и медленно восстановил события последних двух суток с того самого момента, как проснулся на диване в КБР со вкусом поцелуя на губах до того момента, когда явь волшебней всяких снов вновь начала мешаться со сновидениями в его голове. И он боялся провалиться в сон, где не будет этих рук и губ – лишь вечная тоска и горячее дыхание крадущегося зверя в непроглядной тьме… Вздрогнув, Джейн распахнул глаза – солнце так же заливало комнату, в будничном уюте которой все дышало миром и покоем. Он повернул голову и обнаружил, что лежит один. Подушка примята, одеяло откинуто, но Терезы нет. Однако едва уловимый запах ее волос, незримая печать присутствия – шторы полураздвинуты, чуть приоткрыта створка книжного шкафа, слегка сдвинут малахитово-зеленый ковер на полу – дарили надежду, еще вчера несбыточную и никчемную. Мужчина потянулся и сел в постели. Еще вчера он был смертельно болен, он не помнил, а точнее, не понимал, почему от порога больницы, откуда его вежливо, но настойчиво выпроводила дежурный ординатор, вдруг бросился к этому дому. Про такое говорят обычно «ноги сами несли», и он едва поспевал, то задыхаясь на бегу и переходя на шаг, то вновь припуская, словно боялся передумать. Милю, две, три, три с четвертью... Он даже не стал звонить в дверь, перемахнув ограду и продравшись сквозь зеленую стену ирги да какие-то цветущие кустарники. Чего хотел? Сам не знал, пока не увидел ее. Маленькая, босая девочка горько рыдала на старой скамье – сломанный стебель, прибитый тяжестью неведомого груза. Последний шаг был самым простым и естественным, поэтому не запомнился, как последний шаг блуждавшего в потемках, – потонул в море света и растворился в том, что не назовешь и не опишешь, ведь «радость», «счастье» и даже «любовь» всего лишь слова. Наверно, поэтому всякий, кто хоть раз в жизни испытал это чувство, не дерзнет описать его. Только иногда, глядя в глаза любимой, прочтет в них заветное: «Помнишь?» – «Помню», – и в этом все: трепет, благоговение, тайна… Умытый и свежий, словно и впрямь вчерашний умирающий, который пережил тяжелый кризис и пошел на поправку, Патрик Джейн спустился в гостиную, пересек ее и остановился на пороге кухни. Тереза сидела в задумчивости, сжимая в руке мобильный. Взгляд ее остановился на огромных ярко-синих цветах, заполонивших некогда весьма недурной, а ныне запущенный цветник за окном. – Привет. Его мальчишескую улыбку встретил взгляд задумчивых глаз. Впрочем, она тут же стряхнула оцепенение, как птица стряхивает сон, взмахнула ресницами и улыбнулась в ответ: – Привет. – Что-то случилось? – Звонила Грейс. Джейн сделал едва уловимое движение, которое могло означать одно: «Понял, иду собираться», – но Тереза удержала его: – Это не вызов на место преступления. Я со вчерашнего вечера жду ее звонка. Она, кстати, беспокоилась о тебе, очень беспокоилась. Пришлось убедить ее, что ты в надежных руках и в ближайшее время не планируешь влезть в петлю или сигануть вниз головой с моста. Он усмехнулся, покачав головой, и уже хотел сказать что-то совершенно джейновское, а может, совсем неджейновское, кто знает, но Тереза опередила его: – Послушай меня, пожалуйста. И она принялась медленно и обстоятельно рассказывать об их с Грейс договоре, о догадках и о том, что Грейс удалось узнать. При упоминании о Патридже Джейн помрачнел, но не проронил ни слова. Слушая про их с Грейс «договор о конфиденциальности», усмехнулся одним уголком рта, и усмешка вышла виноватой. Оживился, лишь когда Тереза упомянула о Ларсоне. – Это парень, что вез меня на допрос? – Да. Но это еще не все, – и рассказала о предложении Свена, о том, что связывало и связывает федерала с Грейс, обо всем, что узнала от ван Пелт этим утром. В том числе о желании встретиться и обговорить все детали дела, которое они, по его мнению, представляют себе не вполне ясно. Наконец, она смолкла. Молчал и Джейн. Несколько минут он сосредоточенно рассматривал узор на скатерти, потом поднял глаза и спросил только: – Ты ему доверяешь? – Не знаю. Я не знаю его. Но Грейс ему верит, а я верю ей. Полагаешь, это неразумно? – У меня нет ответов, – он пожал плечами и бросил быстрый взгляд на Терезу. – Тебя задевает его напор? Человек из ФБР, где не знаешь, кому верить, является незван и пытается навязать свои правила, да? Она удивленно вскинулась-было и тут же рассмеялась: – А ты страшный человек! Ну да, первые мои чувства были именно такими. Скажу больше, Тереза Лисбон, какой ты меня знал все эти годы, поставила бы на место этого выскочку в два счета. Будет он меня учить, как работать! У нас в группе, по крайней мере, надежные ребята, не то что у них, у федералов, – улыбка медленно угасла. – Но это… чудовище продолжает убивать, а мы теряем людей. А еще мы теряем себя, теряем друг друга! – она резко поднялась, подошла к окну и продолжала устало: – Честолюбие для успешных и довольных собой, а у меня его почти не осталось. И если кто-нибудь сильный и умный поможет нам, я приму эту помощь с благодарностью. Женщина прислонилась лбом к прохладному стеклу и стояла, прислушиваясь к себе. Наконец повернулась и взглянула спокойно и твердо: – Мы поедем сегодня в «Три пинты». И знаешь что, – она склонила голову набок, словно взвешивая в уме, стоит ли говорить. Потом тряхнула головой и решительно закончила: – Мне нравится его прозвище. Может, и стоит ему доверять.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Кимбл Чо подъезжал к пабу в четыре сорок пополудни, раньше не мог освободиться. Поди все уже там, если решились. Собственно, сомнения вызывали Лисбон и Джейн. Ван Пелт давно знает Ларсона и верит ему, а убедить Ригсби ей не составит большого труда, он же ей в рот смотрит. Губы Чо едва заметно дрогнули, что означало: он улыбнулся при воспоминании о «сладкой парочке». И тут же испытал неприятное чувство, больше всего напоминавшее стыд оттого, что попросту завидует другу и напарнику. Человек чести, живший в нем самом, с готовностью напомнил ему, сколько раз сам он преступал закон ради взбалмошной девчонки, и это был далеко не служебный роман двух агентов, скорее связь агента с «криминальным элементом». «Криминальный элемент», «горячая штучка» – Чо приучал себя определять Саммер в иронически-презрительных дефинициях, если не получалось совсем не думать о ней. Он знал всяких женщин – малолетних проституток из корейского квартала, и неприступных дам, изнывающих от желания под маской холодности и презрения, и разнузданных в своей сексуальности искательниц приключений, готовых на любое безумие в постели, и стыдливых «девочек из хорошей семьи». А мог и вовсе подолгу обходиться без женщин. Но Саммер была совершенно особенная. Живая. Те, другие женщины играли давно заученные роли, а она была естественной. Ее взбалмошность, импульсивность, азарт, ее нежность, требовательность, ласки – все это было ее сутью. Когда-то его раздражало, что она всегда и все делает прежде, чем думает, хотя бы о последствиях. И, конечно, по здравому размышлению они не могли бы быть вместе, даже если бы она не была его осведомителем, девчонкой из криминального квартала (сам-то он кто?). Но до сих пор он целовал ее во сне и просыпался, чувствуя вкус ее губ, подолгу глядел в потолок и клялся себе, что больше никогда не войдет в «тот самый» лифт. Человек чести напомнил Кимблу, что время не ждет, и он, легко хлопнув дверцей машины, направился к пабу. В отличие от сослуживцев по КБР, он уже бывал здесь с Ларсоном, так что с хозяином Бобом был знаком. Оказавшись «в тылу врага», именно к Свену Чо присматривался внимательнее всего, поскольку прежде видел его в компании О’Лафлина, от дружбы с которым тот и не думал отрекаться, похоже считая ее одной из ценнейших вещей в своей жизни. Ларсон был интеллектуал, спец по «железу», айтишник милостью Божьей. В группе быстрого реагирования выполнял также обязанности эксперта-криминалиста. Впрочем, экспертными навыками неплохо владели несколько федералов из их группы. Но Ларсон был незаменим, когда надо было установить прослушку или скрытное видеонаблюдение, проникнуть в компьютерные сети криминальных структур, а то и вовсе в их банковские счета, перехватить секретные переговоры наркобаронов, вынудить их к сотрудничеству, демонстративно уведя миллионы с их банковских счетов. Поговаривали, что во время экспедиции в Ирак несколько лет назад они с О’Лафлином буквально под огнем, находясь о каком-то бункере, не только вывели из строя диспетчерское оборудование иракского аэродрома, но и сделали невозможным пуск вражеских ракет. Ларри, мозг той операции, был ранен, и Крейг буквально на себе вытащил его из-под обстрела. Толком, конечно, никто ничего не знал, ведь сам Ларсон никогда ни о чем подобном даже случайно не оговаривался, но при нем всякому хватало ума не трепать всуе имя О’Лафлина. Пожалуй, Чо еще долго присматривался бы к Ларсону, если бы не одна совместная операция, сблизившая их, насколько эти двое вообще способны были сблизиться. Взгляду стороннего наблюдателя, конечно, едва ли удалось бы заметить хоть намек на сколь-нибудь теплые товарищеские отношения между корейцем и шведом. Тем не менее, именно Чо едва ли не единственный из их группы, кроме ван Пелт, конечно, с совершенно легким сердцем толкнул дверь паба. «Эх, только бы Лисбон…» – додумывать времени не было. Да уж, теперь будь что будет. Чо приветливо кивнул Бобу, с удовольствием выпил стакан холодной воды и направился в сторону туалетов. Так, во всяком случае, решил бы любой, кто наблюдал за ним из зала. Не доходя до туалетов, он быстро осмотрелся и толкнул неприметную дверь подсобки, за которой оказалась небольшая тускло освещенная площадка, откуда вниз, в подвал, вела довольно пологая и удобная лестница. Миновав складские помещения и холодильную камеру, Чо уперся в небольшую дверь. Дважды постучав, вошел. – Привет. Все были в сборе. Кто-то кивнул, кто-то приветливо махнул рукой, и Ларсон продолжал, видимо, ранее начатую речь: – Ну, так вот. Сколько времени им понадобится, чтобы выйти на меня, я не знаю. Но лучше бы нам уложиться в это время, чтобы я мог вам помочь, пока еще… на свободе, – он усмехнулся, получилось не очень весело. – Вы давно в этом расследовании, мне же более-менее детально известны лишь эпизоды минувших двух с половиной лет – последней волны активности Кровавого Джона, когда дело непосредственно коснулось агентов ФБР, – при этих словах они с Грейс быстро переглянулись, и она опустила глаза. А он продолжил: – Поэтому простите мне, возможно, глупые вопросы и уточнения, для вас очевидные. – Их не будет, спец,,агент Ларсон, я уверена, – голос Лисбон прозвучал совершенно спокойно, ровно и… Доброжелательно? Чо с интересом посмотрел на свою начальницу. Он ожидал, что она когда-нибудь сдастся под гнетом необходимости, но она и не думала воевать. А, собственно, почему он решил, что она будет воевать? В конце концов, это нормальное совещание. Какое-то по-детски подпольное, конечно, но уж такие времена. И все-таки что-то с ней произошло, Кимбл, а ты, видать, прозевал. Вот она, деловитая и совершенно спокойная, с извечным блокнотом, испещренным какими-то пометами. Ни дать ни взять на совещании у Бертрама. И Джейн здесь. Сидит себе как обычно, закинув ногу на ногу, с видимой беспечностью наблюдая за происходящим. Крутит в руках какую-то безделицу, а то еще поглядим – и чаю запросит, калифорнийский водохлёб. Ван Пелт заметно волнуется, щеки горят. А Ригсби серьезен и сосредоточен, но видно, что ему жутко интересно все происходящее, и этот «бункер», и вся эта атмосфера секретности и опасности. Мальчишка! Губы Чо опять едва заметно дрогнули, и он обратился в слух, по привычке несколько отстраненно наблюдая за сослуживцами. Л и с б о н (спокойно, раздумчиво рассматривая Ларсона) Мы и вправду с трудом представляем, кого ищем, тут вы правы. Видите ли, мы несколько раз ошибались, думая, что обезвредили именно его, но оказывалось, что он опять «живее живых». Мне известна ваша точка зрения, что наш маньяк не человек, а целая организация. Это надо обсудить. В любом случае, у этой организации, по-видимому, есть глава, и ряд фактов говорит, что это мужчина в возрасте старше 35 лет. Л а р с о н (кивнув и что-то пометив себе на листе бумаги) Есть какие-то приметы? Р и г с б и Только косвенные. Волевой, харизматичный, похоже, нравится женщинам, может подчинять людей своей воле. И ничего конкретного. (Мнется, подбирая слова.) Вообще-то, его и маньяком не назовешь. Ларсон вопросительно смотрит на Ригсби, потом на Лисбон. Л и с б о н Агент Ригсби хочет сказать, что его преступления продиктованы скорее прагматическими соображениями, чем больной психикой. Даже маниакально жестокие, они как будто не отражение болезненного состояния рассудка, а вполне рассчитанное по силе воздействия послание нам: «Вот как я могу. Вот это круто». Л а р с о н (задумчиво) Поймай меня, если можешь, а не то я поймаю тебя… Игрок, значит. При этих словах Джейн бросает быстрый взгляд на Ларсона. Вообще говоря, напрягаются и девчонки. Но спустя мгновение все вновь внешне спокойны. Л а р с о н Как я понимаю, у жертв Кровавого Джона нет ничего общего (возраст, пол, тип внешности, род занятий, место жительства)? Л и с б о н Нет. В этом смысле он не типичный маньяк-потрошитель. Л а р с о н А есть в списке жертв старики или, скажем, маленькие дети? Здесь уже напрягается вся группа, но голос Лисбон звучит совершенно спокойно. Это ожидаемый вопрос. Л и с б о н Только в одном эпизоде. Л а р с о н Пол и возраст? Л и с б о н Девочка, около четырех лет. Л а р с о н Признаки ритуала? Л и с б о н Нет. Следствие пришло к выводу, что ребенок убит как свидетель. Основная жертва – его мать, белая женщина двадцати восьми лет. Ритуальный рисунок только один и выполнен кровью женщины. Л а р с о н (кивает, не то соглашаясь, не то стряхивая тяжелый осадок от обсуждения убийства ребенка) Похоже, следствие право… Может, есть еще какие-нибудь разрозненные факты, просто осколочные суждения, впечатления, свидетельства? Некоторое время все молчат. Наконец Джейн поднимает голову, и все смотрят на него, кто с опаской, кто с интересом. Д ж е й н Он похож на меня. Если он хотел удивить федерала, ему удалось. Ларсон ждет продолжения. Д ж е й н Это свидетельство одной из его сообщниц. Она находила, что мы так похожи, что могли бы стать друзьями. (Подавил сухой смешок, закашлялся. Перевел дух, продолжал совершенно спокойно.) Не знаю, в чем конкретно заключается эта похожесть. С Кровавым Джоном я встречался, когда он освобождал меня из плена зарвавшихся студентов, которые попросту играли в него, в Кровавого Джона. Почему-то он без юмора относится к своим подражателям, исследователям и критикам. (Недолгое молчание.) Лица я не видел, поскольку был примотан к стулу и ограничен в движениях. Рост примерно пять футов восемь дюймов. Одет… обычно, я полагаю. Я видел только брюки и довольно массивные ботинки. Было сыро и промозгло. Голос… Не опишу. По тембру скорее тенор… Поклонник поэзии Уильяма Блейка (зябко передергивает плечами, впрочем, едва заметно). Л а р с о н У вас есть версии относительно того, кто это может быть, мистер Джейн? Д ж е й н (усмехаясь) «Есть ли у вас план, мистер Фикс? У меня целых три плана, мистер Фикс!» (серьезно) Были. Но теперь это бессмысленно. Л а р с о н Почему? Д ж е й н (поразмыслив) Ну, начнем с того, что он мой личный враг, а я – его. Это началось двенадцать лет назад, когда я самонадеянно и весьма неосторожно высказался на его счет. Он мне отомстил. Белая женщина двадцати восьми лет и девочка неполных четырех – это мои жена и дочь. Агенты КБР об этом знают, нет смысла оставлять в неведении вас. Все равно узнаете. Ларсон бросает быстрый взгляд на Лисбон, она лишь тихонько опускает глаза в подтверждение. Д ж е й н У меня ушло два месяца на то, чтобы составить список подозреваемых, который, от первого до последнего имени, был известен ему раньше, чем я начал работу, словно он следил не только за каждым моим шагом, но за каждой мыслью задолго до того, как она возникла. Меня не назовешь суеверным, а тем более верующим, но, будь я добрым католиком, как мои далекие предки, решил бы, что имею дело с дьяволом и его наущениями. Л а р с о н М-да… Д ж е й н И это еще не все. Он знает все мои самые сокровенные мечты, самые светлые воспоминания, о которых я НИКОМУ и НИКОГДА не говорил. И он взялся изломать их одно за другим, уничтожив людей, с которыми они связаны. Убийства в мотеле «Торчлайт» и в передвижном парке Стоуни Ридж – звенья этой цепи. Полагаете, это объяснимо рационально? Потому что в медиумов, экстрасенсов и колдунов я не верю: знаю эту кухню изнутри. «Вот те на…» – забыв о роли отстраненного зрителя, Чо подался вперед, словно вливаясь в мизансцену. Он видел, как помрачнел Свен, и тягостное молчание повисло над круглым столом. Минута, другая, третья протекли в полном молчании. Вдруг Ларсон вскинул голову: – Рационально, говорите? А ведь это версия! – он едва пальцем не прищелкнул – так захватила его неожиданная догадка, но тут же взял себя в руки и продолжал гораздо спокойнее: – Скажите, мистер Джейн, ведь все эти воспоминания, ставшие достоянием Кровавого Джона, относятся к периоду вашего детства и ранней юности? Ну, или до какого-то момента, относительно сегодняшнего дня весьма отдаленного? Джейн удивленно взглянул на федерала, но тот продолжал с неожиданной горячностью: – Конечно, вам кажется, что после… Вы, должно быть, очень тяжело переживаете трагедию, происшедшую с вашей семьей, и вам кажется, будто все светлое, что есть, осталось там, до трагедии. И все же в вашей теперешней жизни не может не быть светлых моментов, о которых остаются трогательные воспоминания… – Я понимаю, – задумчиво пробормотал Джейн. – Действительно, погибшие люди связаны с моим детством, ну, может, с ранней юностью. И что же? – А то, что здесь возможны два варианта: либо вас преследует человек, хорошо знавший вас в детстве (что волновало, было вам дорого, могло вызвать теплые чувства), либо… – Ларсон помедлил, словно взвешивая, стоит ли эта версия того, чтоб ее озвучить. Затем, наконец, решился и закончил: – …у вас в мозгах основательно покопались без вашего ведома. Ригсби издал странный возглас и тут же стушевался, одернутый быстрым взглядом ван Пелт. А Ларсон продолжал: – Полагаю, это произошло довольно давно – вот почему ему или им известны только светлые воспоминания ваших юных дней и ничего из того, что стало дорого для вас в более поздние годы. Так где и при каких обстоятельствах вы могли… э-э-э… стать объектом психического… исследования либо воздействия, мистер Джейн? Тереза видела, как он побледнел, сглотнул комок и пробормотал спустя некоторое время: – Только психиатрическая лечебница при институте Лейланда. Я попал туда спустя несколько недель после смерти жены и дочери и провел на излечении с перерывами около двух лет. Поздний период был временем психологической реабилитации, его я помню хорошо, поскольку был практически здоров. Со мной тогда работал психолог. Но начало, первые месяцы – обрывки воспоминаний, голоса… Видения… Разные... Реальных лиц почти не помню… Разве только доктор Миллер, и то весьма отрывочно. – Доктор Софи Миллер? – вскинул брови Ларсон. – Эффектная женщина. И психиатр неплохой. Она была вашим лечащим врачом? Джейн молчал, упершись взглядом в стол, словно оцепенел. Ларсон ждал, не повторяя вопроса. Тишина стояла поистине звенящая, и стороннему зрителю показалось бы, что он наблюдает немую сцену в пьесе. В театре за подобной сценой, если она не финальная, следует взрыв. В жизни ничего подобного не последовало. Консультант поднял глаза на фэбээровца, взгляд его приобрел осмысленность, хотя выражения не взялся бы определить и человек, изрядно поднаторевший в описаниях движений души. – Не знаю. –??? – Я так думал. И вдруг он затрясся от смеха. Хохотал от души, заливисто и неудержимо на глазах у четверых изумленных кабээровцев. Ларсон же смотрел с тревогой и интересом. Смех оборвался внезапно, когда Чо уже поднимался, чтобы влепить консультанту пару отрезвляющих оплеух. – Простите, – прохрипел Джейн, утирая выступившие слезы. – Трудно привыкаю к тому, что я – последний болван. Второй день подряд убеждаюсь в этом, а всё не привыкну. – Угу, – мрачно буркнул Ригсби, обводя взглядом присутствующих. – И, типа, все всё поняли, да? Ну, и ладушки. Могу успокоить тебя, Джейн, последний болван тут, видимо, я, потому что я вообще не понимаю, в чем юмор. – А чего тут не понимать? Я как мантру твердил, что чудес не бывает, что медиумы, экстрасенсы, ясновидящие и прочая шантрапа просто дурят людей за деньги, что их «чудесам» можно найти разумное объяснение. Я сам использовал многое из арсенала проходимцев, пока занимался этим мошенничеством. Да-да, Грейс, именно мошенничеством, и не надо так трогательно краснеть! Но, столкнувшись сам с подобным, я запаниковал. Я обязан был искать разумное объяснение, но испугался и потерял способность мыслить. А все оказалось так легко! – Мистер Джейн, в чем вы видите легкость? Это всего лишь гипотеза, – заметил Ларсон, – одна из рабочих версий. Она и вправду, что называется, лежала на поверхности. Но, может, еще что-нибудь… Джейн только махнул рукой: – Ничего другого, – и обернулся к ван Пелт. – Напомни мне, куда тебя направляли на психореабилитацию после… – тут он запнулся и закончил уже совсем другим тоном: – Ну, после того, как ты вынуждена была застрелить О’Лафлина? Грейс удивленно глянула на него. Ничего шутовского в этом Джейне не осталось. В его тоне звучали непривычная мягкость и осторожность, словно он понимал, что прикасается к больному месту. Она мысленно вернулась почти на три года назад, вспомнила разговор с психологом, осуждающий взгляд Уэйна, полагавшего, что она стала агрессивной и непредсказуемой и ведет себя безответственно, отказываясь от курса реабилитации в… – Институт Лейланда… – прошептала она и добавила задумчиво: – А я категорически отказалась, решив, что справлюсь сама. – Да, институт Лейланда, – словно эхо, повторил Ларсон. – Крейг проходил там реабилитацию и после Ирака, и после Санта-Моники. Кроме исследовательского центра там отделение судебной психиатрии и реабилитационный центр для служащих силовых структур. Сотрудники полиции и ФБР, пережившие стрессовые ситуации, жертвы насилия и их родственники, профессиональные юристы, наконец… Тамошние врачи владеют передовыми технологиями – так, по крайней мере, считается. С Лейландом так или иначе связаны почти все практикующие психиатры и психологи Калифорнии и немало специалистов за пределами штата. У них связи с Беркли, с другими университетами. – Хотелось бы знать, что это за технологии, – пробормотала Лисбон. – Помнится, там всерьез пытались управлять нравственностью с помощью электродов, подведенных к коре больших полушарий. Начинали с обезьян и готовы были экспериментировать с людьми. – Да ну! – оживился Ларсон. – И как успехи? – Вполне в духе экстрасенсов – чистой воды мошенничество и подлог. Пока работали с обезьянами, менять одну на другую, добродушную на агрессивную, было просто. С людьми сложнее, их требовалось заинтересовать в подлоге. – И ради чего весь огород городили? – Ради денег и славы – чего ж еще? И все бы ничего, но пришлось убить ученого, который грозился раскрыть это мошенничество. Давняя история. Впрочем, институт тогда поспешно открестился от всех замешанных в скандале и чудом сохранил репутацию незапятнанной. Тогда же доктора Миллер вынудили уволиться. Думаю, она уехала. В Калифорнии ей трудно было бы найти достойную практику, ведь от ее услуг отказался Лейланд. Кстати, погибший ученый был ее бывшим мужем. Это оказалось ударом для нее. Доктор Миллер, похоже, все еще была к нему неравнодушна или просто играла роль. – Да, до ФБР докатывались отголоски того скандала, – кивнул Ларсон, – но деталей я не знал. К тому же все очень быстро замяли. Непривычно быстро, я бы сказал. – Подождите! – встрял Ригсби. – Вы что, хотите сказать, что, пока в лабораториях Лейланда путаются в обезьянах, интригуют и понапрасну жгут энцефалографы, в их же клиниках работают крутые мастаки покопаться в чужих мозгах? – Ну, в общем, похоже на то, – Ларсон не сдержал улыбки. – Хорошо резюмируете, агент Ригсби. Коротко и по существу. Уэйн досадливо покраснел. Он терпеть не мог, когда с ним говорили покровительственным тоном. Сразу чувствовал себя деревенщиной и злился. А еще ему не нравилось, что Грейс смотрит в рот этому хлюсту, а он называет ее просто по имени, словно бы они родственники или у них «что-то было». Знал бы он, что Ларри позволяет себе с Грейс обращения вроде «милая» или «радость моя»... Ой, ну не знает, и замечательно! Меньше знает – спокойнее спит. – Было бы неплохо получить список сотрудников ФБР, КБР, полиции, офиса окружного прокурора и, возможно, коллегии адвокатов, которые проходили психологическую реабилитацию в клинике института Лейланда за последние… – Лисбон задумалась на мгновение, – четверть века. Это ведь не секретные данные? – Если в ходе следствия с соответствующей санкции, то нет, я думаю, – ответил Ларсон. – Но где гарантия, что, даже если вы добьетесь санкции, данные вам предоставят в полном объеме? Да и зачем так светиться? Вы ведь полагаете, что ФБР должно сделать соответствующий запрос в процессе расследования дела Кровавого Джона? По крайней мере, никакого дела, непосредственно связанного с Лейландом, ни у вас, ни у нас в производстве нет. Но как мы объясним связь убийств, в том числе последних, где пострадавшие – артисты передвижного цирка, с уважаемым учреждением науки и здравоохранения? Нет, я уж лучше сам, привычным способом, – он усмехнулся. – Глядишь, не придется совать голову в мышеловку, разыскивая досье на преподобного Стайлза. Пока. – А мы будем ждать? – спросила Грейс. – Нет. Вы все будете заниматься текущими делами. Завтра понедельник, и от службы вас никто не освобождал. Все, кроме одного, я думаю, – он глянул на Патрика. – Вы, мистер Джейн, официально числитесь в отпуске, ведь так? Как вы смотрите на то чтобы навестить доктора Миллер? – Да уж, это непременно, – задумчиво протянул Джейн. – Не предполагал, конечно, что захочу когда-нибудь видеть эту женщину, но поговорить мне с ней есть о чем. У меня, правда, нет ее адреса. – Будет, – уверенно сказал Ларсон. – Найти его дело нехитрое, если знать, где искать. – А если она сменила имя? – спросила ван Пелт. – Вышла замуж? Для наших баз данных это не помеха. – Нет, просто сменила имя, чтобы никто не знал, кто она. – Грейс, это только в детективных сериалах для домохозяек герои легко меняют имена. На самом деле все значительно сложнее. Мы ведь порой сами меняем имя, а точнее личность, человеку по программе защиты свидетелей. В криминальной среде это тоже случается частенько. У них действуют разные схемы, но все они не только преступны, но и небезобидны. Да и небезупречны, за редким исключением. Доктор Миллер, какой я ее помню, вряд ли на такое пойдет. – Кроме того, надо иметь связи в преступной среде, – добавила Лисбон. – С этим у нее как раз все о’кей, – хмыкнул Ригсби. – За время практики в отделении судебной психиатрии Лейланда через нее прошло немало преступников. Может, с ее помощью кто-то из них получил, скажем, заключение об аффекте и смягченный приговор? – А разве один и тот же врач может заниматься исследованиями в лаборатории, вести пациентов и давать заключение о вменяемости преступника? – подал голос Чо. – Интересный вопрос, – заметил Джейн. – Думаю, это лейландская «фирменная» черта. Софи Миллер лечила меня как психиатр, а позже просила помощи уже в качестве ведущего специалиста лаборатории проблем мозга. Насколько мне известно, тогда же она продолжала практиковать и как врач, и как судебный психиатр. – Универсальные солдаты медицины, – пробормотал Ригсби. Расходились так же, как и пришли, по одному. Джейн задержался, чтобы обсудить некоторые вопросы. Номера телефонов, личные данные, адреса и прочее он запоминал сразу и надолго, чем обрадовал Ларсона несказанно. Покидая комнатку в подвале бара, Лисбон видела обоих мужчин, что-то тихо обсуждавших. Она неслышно поднялась по лестнице в коридор служебных помещений и прошла в бар. Ригсби уехал домой, чтобы освободить няню. Ван Пелт задержалась, не желая открыто демонстрировать их отношения, хотя от кого скрываться? Улыбаясь, она на пару с Чо потягивала безалкогольный мохито со льдом и тихо переговаривалась с Бобом. Лисбон присоединилась к ним, заказав апельсиновый фреш. Воскресным вечером в пабе было людно, но не шумно. Звуки голосов сливались в один непрерывный гул. Здесь не жаловали громкую музыку, не скакала молодежь в сверкании разноцветных огней. Зато у Боба всегда были отменное пиво и эль, да и мясные блюда здешней кухни славились не меньше рыбных. А хочешь сохранить совершенно трезвую голову – изволь. Завсегдатаи заглядывали сюда семьями, и, пока папаша смаковал густой эль под рыбку здешнего же особого посола, дети с удовольствием тянули сок или фруктово-молочный коктейль, заедая мороженым или нежным тыквенным пирогом. Старина Боб был человек традиционный и основательный, преданный идее «старой доброй Англии» так, как может только американец, с детства обчитавшийся приключенческих книг про историческую родину. Конечно, англичанин, попав в «Три пинты», не узнал бы своей страны в этом зерцале, но умилился бы и уж впредь, если судьба приведет в Сакраменто, непременно стремился бы сюда, чтобы за крепким дубовым столом выпить добрую пинту густой темной влаги и разнежиться душой, наблюдая за хозяином, который в мягком свете ламп, по форме напоминавших старинные масляные светильники, неспешно и с достоинством обслуживает посетителей. Каждого, кто приходил сюда хотя бы только во второй раз, Боб помнил, иных даже по имени, и это было невероятнее всего, грело душу, как чувство сопричастности этому месту. Тереза наслаждалась обстановкой тепла и уюта, тянула сок и жмурилась от удовольствия, как кошка, глядя на хозяина, который правил своим пабом неспешно и вальяжно, странным образом успевая все. Вот он приветливо ответил что-то посетительнице, подавая коктейль; бросил взгляд на сдобную официантку в традиционном белоснежном переднике, что быстро и ловко наполнила четыре больших деревянных кружки пивом; подал знак кому-то вынырнувшему из подсобки… – Ну, я пойду, пожалуй, – сказал Чо устало. – До завтра. Кивнув девчонкам, он поднял руку в прощальном жесте хозяину и неспешно двинулся к выходу. – Вымотался он с этой группой быстрого реагирования, – сказала Грейс, провожая взглядом крепко сбитую фигуру корейца. – Да, таким усталым я его не видела, – согласилась Тереза. – Я бы ему предложила поспать на Джейновом диване, без него разобрались бы на месте преступления. Но он такой непростой человек. Тебе бы или Ригсби я бы без стеснения велела выспаться, будь вы так вымотаны, и каждый из вас понял бы меня. А Чо… – она неопределенно повела плечом. – Я его то ли стесняюсь, то ли побаиваюсь. Он такой закрытый, такой церемонный. Обидится еще. – Пожалуй. Это все из-за той девчонки, Саммер, кажется. Похоже, он выматывает себя, чтобы не думать о ней… Что? Что ты улыбаешься? Скажешь, я романтическая дурочка? – Нет. Ты просто очень хороший и внимательный друг. Подождешь Ларсона? – Нет, поеду домой. То есть к Уэйну, – она покраснела. – Пока. – Пока. Грейс помахала Бобу на прощанье и ушла. Тереза допила свой фреш, разглядывая паркет на полу, выложенный в виде шахматной доски, и пробормотала давно забытое: «Ты сейчас стоишь как раз на второй линии. Доберешься до восьмой – станешь Королевой...» Откуда это? Ах да, как-то так говорила Алисе Белая Королева. Тереза глянула под ноги. Она и впрямь стояла на второй от стойки бара линии шахматного рисунка. Взгляд ее скользнул вперед. Третья, четвертая, пятая, шестая, седьмая… У восьмой черты стоял один из столов, за которым вполоборота к Терезе сидела женщина в элегантном белом брючном костюме. Лицо ее, вернее часть щеки и подбородок, оставались в тени шляпы. Дама, видимо, была погружена в свои мысли. Перед ней стояли заварник и чашка чаю, а на тарелочке лежал то ли кекс, то ли пирожное. «Она и впрямь Белая Королева, и даже «файв о’клок» у нее вполне традиционный», – усмехнулась про себя Тереза и, помахав на прощание Бобу, хлопотавшему за стойкой, направилась к выходу. Поравнявшись со столиком дамы, она легко переступила «восьмую линию», искоса бросив взгляд на любительницу вечернего чая, и вышла. Джейна она намеревалась ждать на парковке, но ждать и не пришлось. Едва Тереза разблокировала двери «Форда», с противоположной стороны мелькнула знакомая фигура, пассажирская дверца щелкнула, и Джейн пружинисто вскочил на сиденье справа от водительского. – Прости, я не думала, что ты уже здесь и ждешь меня, – пробормотала Лисбон, глянув на мрачного консультанта. – Когда ты успел выйти? Я не заметила, хотя все время держала в поле зрения выход из подсобок? – Я через подвал, – ответил Джейн. Она вопросительно уставилась на него, и консультант пояснил несколько пространнее: – Из той комнатки, где мы совещались, ведет еще одна дверь, не очень заметная. Десятка два ступеней наверх, и ты покидаешь здание через заднюю дверь. Она кивнула: весьма предусмотрительно. «Форд» медленно тронулся и выехал на шоссе. Какое-то время оба молчали . Наконец Тереза не выдержала: уж очень смурным выглядел Джейн. Он сидел, скрестив руки на груди, погруженный в мрачное оцепенение. – Что? Джейн сделал еле уловимое движение уголками губ. Оно могло означать усмешку, гримасу боли, досады, да что угодно. Тереза молча ждала. Наконец он сказал: – Чужую беду руками разведу – так это называется? Тереза вздрогнула, почувствовав, как от обиды защипало в носу. Хорошо, что в этот момент они остановились на светофоре. Она нервно втянула воздух, но сил дать отповедь просто не было. Да что он о себе возомнил?! Джейн с удивлением глянул на неё и все понял. – Прости! Прости, пожалуйста, я о себе. Это я много лет раскрывал преступления в отношении других людей, а когда дело дошло до себя самого, запутался. И ведь решение лежало на поверхности! Не могу себе простить… Тереза с трудом перевела дух, почувствовав укол стыда и жалости. – Да ладно... – пробормотала, трогаясь. Потом осторожно добавила: – Но версия Ларсона тоже не истина в последней инстанции. Попробуем проверить, хотя… Трудно будет. – Его версия объясняет если не все, то многое, и он так легко… Ладно, это мое… – Джейн махнул рукой и замолк. – Это он тебе сказал про «чужую беду»? – осторожно спросила Тереза. Слова «это мое» консультант КБР произносил раза два-три за девять лет их знакомства, и означать они могли только одно: «Стой! Запретная зона». – Да, это его слова. Он сказал, что тоже мог бы догадаться: с О’Лафлином что-то не так, причем после прохождения курса психотерапии, но, когда речь идет о близких, эмоции забивают рассудок. Мы можем с холодной головой расследовать дела, касающиеся наших близких, лишь по прошествии времени, когда боль почти утихнет. Так что запоздалости прозрений не избежать. Может, он и прав, только от этого не легче. Джейн замолчал, глядя в окно на поблескивавшую за деревьями реку. – Ты уезжаешь на поиски доктора Миллер? – Как только получу от Ларсона ее адрес. Тереза чуть слышно вздохнула. У этих двоих было достаточно времени, чтобы обсудить планы. Ее, похоже, Джейн посвящать в дело не собирался, и она в этом расследовании не начальник, чтобы потребовать отчета. Да помилуйте, когда он ей отчитывался! – Хочешь пиццу? – спросила она, подъезжая к дому. – Пожалуй. Она загнала машину в гараж и на ходу сделала заказ. Вкусы Джейна ей были известны, она их разделяла.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Спустя полчаса шустрый парнишка-разносчик привез пиццу. Ели, почти не разговаривая. От вина Джейн отказался, попросив заварить чаю покрепче. Часы в гостиной пробили восемь, и с последним ударом мужчина поднялся, вымыл руки и достал смартфон. Он больше не выглядел ни потерянным, ни задумчивым. Скорее, человеком, который точно знал, что делать. – Мне нужно подключиться к твоему роутеру, – с этими словами он сделал несколько быстрых касаний и протянул смартфон Терезе. – Введи пароль доступа, пожалуйста… Ага, спасибо. Она наблюдала за его действиями с грустью женщины, которая понимает, что дело для мужчины всегда на первом месте, просто потому, что он – мужчина. Таким она его и любит. И он непременно покинет ее сегодня, сейчас. Так надо. Наверно, когда-нибудь он скажет ей, что ее любовь для него была свечой в окне, огнем дальнего маяка, светом путеводной звезды, или что там обычно говорят Одиссеи всех времен своим Пенелопам? Но это будет потом, если вообще будет. Многие ли мужчины говорят это своим женщинам? Папа говорил маме хоть однажды? Вряд ли. Просто они оба это знали. Джейн некоторое время смотрел на ряд букв и цифр, зрительно фотографируя их, затем уничтожил запись. Остальное – забота Ларсона. Тереза открыла было рот спросить, но промолчала. Уже у порога шепнула сдавленно: – Пожалуйста, только будь осторожен, – и неловко клюнула его в шершавую от начавшей пробиваться щетины щеку. На душе было тоскливо и тягостно то ли от нежелания расставаться, то ли от дурного предчувствия. Она не заплачет, даже улыбнется ободряюще и легко. Вот сейчас… Тереза подняла глаза и почувствовала, как сухие теплые ладони бережно и нежно обхватывают ее помраченную голову, губы шепчут что-то, касаясь волос, лба, щек, мокрых от предательских слез. В восторге отчаянья она обвивает руками шею любимого, и шепот стихает во власти ее трепетных губ. И пальцы скользят в ворот рубашки, легко высвобождая послушные пуговицы, и ниже… Сминая жадным поцелуем ее губы, обнаженным телом он чувствует, как волнуется прерывистым дыханием, близко-близко напрягается ее грудь. Одним рывком к себе, с собой, и шаг, как в танце... Стена прохладна под тыльной стороной ладони, в которой покоится ее затылок. Он трепета ее ресниц не видит. Блаженный вздох тонет в шелесте ткани, когда, не переставая покрывать поцелуями шею и грудь женщины, мужчина высвобождает ее из вороха ненужной одежды. Черт, зачем девчонки вообще носят брюки?! Она запрокидывает голову, чуть слышным стоном отзываясь на ласку. Женщина подается вперед охватывая ногами торс мужчины, и в миг соединения он замирает, ловя губами тихий всхлип, затем начинает двигаться. И погруженный в полудрему дом с ностальгией глубокого старца, у которого все уже позади, множит эхом давно позабытые звуки, которые слушал и слушал бы, как симфонию жизни. Да только все так мимолетно в жизни людей. И вновь свет фонаря над крыльцом светит в спину ее уходящему счастью. А девочка плачет беззвучно, но старый дом слышит и тихо скрипит половицей: «Не плачь, он вернется. О-хо-хо, люди...» Патрик ушел в густеющие сумерки в полураспахнутой рубашке, кое-как заправленной в наспех застегнутые брюки. Ушел, потому что должен. Потому что с каждой минутой сделать шаг за порог было бы все труднее. Тереза так и стояла, прижавшись спиной к стене, в блузке, которую Джейн только что накинул ей на плечи, шепча на прощание что-то глупое, нежное и мешая слова с поцелуями. Ноздри женщины вздрагивали, пытаясь уловить едва различимый запах любимого мужчины. Потом она тихо сползла на пол, на ворох смятой одежды… Долгие годы Патрик Джейн, сам того не подозревая, был для нее «кузеном по закону», «двоюродным зятем» – вот почему она порой позволяла себе фамильярность в отношении своего консультанта и редко пресекала его фамильярности в отношении себя, начальственной. Разве только когда он, поддразнивая ее, не иначе, грешил уж совсем откровенным амикошонством. Когда поняла, что любит его, было слишком поздно предпринимать «профилактические меры». Порой Терезе казалось, что и он к ней неравнодушен, но, едва она готова была поверить в это, Джейн отдалялся. Когда-то ей попалась весьма занимательная книжица по психологии для домохозяек, написанная свежо и живо. Там шустрый дяденька, доходчиво объясняя некоторые резоны добрачных отношений, мотивировал это тем, в частности, что ни одна девица никогда не предугадает, какая женщина дремлет в ней, подобно мультяшной Фионе, «покуда поцелуй любви вид истинный вернет». Тогда Тереза лишь прыснула в кулачок, перелистывая страницы книги, пустенькой в общем-то, как оказалось. Но вот именно в этом автор книжонки, а точнее кто-то из древних и мудрых, у которого он эту мысль позаимствовал, оказался прав. Мир не перевернулся, он преобразился для нее. Хмелея от восторга, Тереза Лисбон видела вокруг совсем иную вселенную, в которой они с Патриком навек соединены в «плоть едину», и это вовсе не тавтология, и не эротика, и даже не цитата из Библии, которую так старательно пропускали монахини в католической школе. Это и есть любовь, а еще – предназначение. Со смешанным чувством удивления и любопытства – я ли это? – она вглядывалась в совершенно незнакомую женщину, в саму себя – горячую и нежную, по-детски неумелую и удивительно искушенную по природе захватившего ее чувства. Тереза совсем не стыдилась этого мужчины, потому что он – ее мужчина. Это было так ново и необычно, так радостно, что хотелось петь и плакать. А каяться не хотелось, хотя вроде надо бы. Но разве могла она в здравом уме назвать всё, что происходило между ними, «прелюбодеянием»?! Молодая женщина улыбнулась, подставляя лицо струям теплого душа, и, казалось, впервые по-настоящему испугалась, осознав, что несколько месяцев назад все в их отношениях могло пойти совсем не так. У каждой женщины, наверно, есть своя роковая соперница –подлинная, а чаще воображаемая, на которую можно переложить ответственность за свои несчастья. Fata Morgana Терезы Лисбон должна была бы зваться Лорелией Мартинс. Но именно так, по странному стечению обстоятельств, звали женщину, что подарила ей надежду. Джейн об этом не догадывался. Для него любое упоминание об этой женщине в присутствии Терезы было неприятно, рождало неловкость – Тереза это видела. Сам же Джейн, чувствовавший ее лучше, чем кого бы то ни было, не ощущал ни ревности, ни тени враждебности со стороны любимой к женщине, так недвусмысленно заявившей о своих правах на него. То есть тогда, на первом допросе, когда чертовка Лорелия назвала его прилюдно «любовничком», он почувствовал, какой болью и унижением это отозвалось в Терезе. Но после – нет. Слушая последнее послание Кровавого Джона вместе с ним на чердаке КБР, Тереза едва сдерживала слезы, глядя на избитую и обреченную женщину, которой в ту минуту уже не было в живых. Большинство женщин на ее месте испытывали бы облегчение, скрытое под маской деловитости или деланого сострадания, не способного вполне притушить огонек злорадного торжества в глазах. Почему же ее губы страдальчески кривились, едва она забывала их прикусить? Это останется тайной для него, по крайней мере, до тех пор, пока Тереза не поймет, что любимый приписал ей несуществующие добродетели. Умнее, конечно, было бы оставить его в очаровании «величием души» возлюбленной, но она,возможно, расскажет ему о последней встрече с мисс Мартинс. Когда-нибудь. Если им посчастливится выжить. Это была изначально безнадежная попытка одной женщины убедить другую выдать преступника, которому та, казалось, предана необъяснимо. Тереза осознавала это, но не предпринять попытку не могла. Посему ее не удивило, что мисс Мартинс явилась одна, без адвоката. Значит, сделки все же не будет. Разговор с глазу на глаз был ни о чем, и спустя минут десять Тереза поднялась, чтобы уйти, но замерла, когда женщина в оранжевой робе арестантки произнесла задумчиво: – Счастливая ты. Тереза выдержала взгляд изучающих черных глаз. – Я не жилец, – насмешливый тон молодой женщины не мог скрыть горечи и удивления себе самой. – Черт знает, почему неохота умирать, не сказав тебе этого. Он не был мне любовником в том смысле, какой я в это вкладываю. Он был пьян, и уложить его в постель не стоило труда – все они, кобели, на одну колодку кроены. Но в постели он был не со мной. Всю ночь этот мерзавец называл меня Терезой, – имя соперницы Лорелия буквально выплюнула с презрительным смешком, но в ее смехе было больше обиды, бесхитростной женской обиды. – Должно быть, и сам того не помнит. Она вновь усмехнулась, помолчала. Молчала и Тереза, тяжело опустившись на свой стул. Наконец Лорелия сказала: – Просить прощения не стану, не дождешься. Но, если не дура, поймешь, почему мне хотелось щелкнуть по носу вас обоих – и тебя, и его. Так меня еще не опускали, – и, не дожидаясь, пока это сделает старший агент, сама кликнула конвой. Уже на пороге Лорелия оглянулась, как будто хотела еще что-то сказать, но только скривила губы и вышла в сопровождении конвойных. Больше Тереза никогда не встречалась с этой женщиной, но в редкие минуты молитвы, по старой памяти перечисляя умерших родных и друзей, вслед за именем Сэма Боско уже привычно шептала имя Лорелии Мартинс.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Патрик Джейн гнал машину на юг, туда, где во весь горизонт мириадами огней сверкал ночной Лос-Анджелес. Интерстейт 5 и в ночное время был далеко не пустынной трассой, однако скоростной режим и относительно небольшая загруженность в это время суток позволяли ехать довольно быстро. Так что спустя полчаса, если все пойдет по плану, юркий старенький «Ситроен» окажется на «десятке», и утром, когда солнце поднимется над горизонтом, пересечет границу Аризоны. Не самый короткий путь, зато надежнее и быстрее, чем петлять безлюдными дорогами, огибая цепь Сьерра-Невада, когда пустынный воздух Долины Смерти сушит глотку и неизвестно, хватит ли бензина, дотянуть до заправки, что в тех малообжитых краях редкость. Да и максимально разрешенная скорость 55 может свести с ума любого нормального человека. Перекусив и залив полный бак на небольшой и довольно уютной заправке близ Сан-Вэлли, он готов был миновать мегаполис как можно скорее. В голове пустота была звенящая, и, казалось, ветер, что с воем и свистом врывался в полуоткрытое окно, выдувал сами зачатки нарождавшихся мыслей и сомнений, желаний и чувств. Только так можно было заставить себя делать то, что должно. Почти четыре часа назад, упав за руль автомобиля, Джейн долго не мог собрать осколки собственного "я", истерзанного столь противоречивыми чувствами, что их впору описывать в манере сентиментального романа, а лучше – монографии по психотерапии. Хватило бы не на один том. То, чего он так долго избегал, ворвалось в его жизнь, ставя все с ног на уши. И, черт возьми, он был счастлив! Не должен, не мог, не имел права, пока мерзавец, лишивший его всего, ходит по земле и продолжает страшную игру с ним, Патриком Джейном, но – был. И, что бы ни случилось, того, что было у них с Терезой, никому не отнять. За минувшие сутки он то и дело мыслями возвращался в парк Стоуни Ридж, где вырос, вспоминал людей, которых знал и потерял, и чувство бессильной обреченности, безысходного отчаяния при виде того, что стало с Сэм, переплавлялось в холодную ярость. Вновь и вновь он видел Терезу (или все же Алису?) склоненной над старым альбомом, слышал ее усталый, тихий голос; и голос Пита, припомнившего стихи из старой детской книжки про волшебника, что развлекал зевак фокусами в бродячем цирке; слышал грудной смех Саманты и пытался угадать их с Питом силуэты, таявшие в клубах паровозного дыма… Минувшим утром после завтрака он оставил Терезу, пообещав вернуться к обеду, чтобы не опоздать в «Три пинты». Она лишь понимающе кивнула, и Джейн отправился в больницу, у которой оставил припаркованной машину. Потом были похоронное бюро, банк, вновь больница… И он опять возвращался мыслями к любимым. Как ни парадоксально, ему вдруг стало легко. Тяжелая лапа горя, давившая сердце так долго, словно разжалась. От неожиданности Патрик вздохнул глубоко и легко, оглянулся и увидел, что бредет по тенистой аллее к машине, и листья почти недвижимы в июньском мареве, и сквозь кроны деревьев проглядывает голубое безоблачное небо, и захотелось кричать во всю глотку и лететь куда-то, едва касаясь земли, и страшно стало, что вот-вот сейчас все кончится. Он ехал к дому Терезы против обыкновения тихо и неспешно – вот бы она порадовалась! – будто боялся растерять это дивное чувство. Но оно осталось с ним, даже когда Ларсон буквально оглушил его такой простой, в сущности, версией, что от осознания этой простоты хотелось выть. Что знает Софи Миллер и знает ли? Кто она в этой игре? Джейн знал, что найдет ее и вытрясет из нее все еще до того, как это пришло в голову Ларсону. Черт возьми, неужто она причастна к его бедам? Нет, не может быть. Но ведь она уже использовала его. Да, и весьма искусно. Она всегда играла с ним в свою игру. Короткий халат с глубоким вырезом, нежная рука поверх его руки, полуоткрытые в улыбке влажные губы... А еще она была причесана так же, как Энджела. Меж ними и впрямь было некоторое сходство, которое Софи всячески подчеркивала. Зачем? Дожидаясь Терезу из бара на стоянке у «Трех пинт», Джейн вспоминал странный сон или бред, случившийся в клинике в один из первых дней его пребывания там. Он трудно отделял бред от сна и реальности в те дни. В пересохшем от лекарств рту язык отказывался двигаться, прилипая к небу, и каждое слово давалось с мучительным шелестом. Ему чудилось, что Энджела пришла к нему ночью. Тусклый свет ночника, при котором обычно спали пациенты, не позволял разглядеть лица, лишь чуть освещенный силуэт, но это была она, Энджела. Полупрозрачное светло-зеленое платье-туника почти не скрывало нежных очертаний обнаженного тела. Он помнил это платье, но она так редко его надевала, стесняясь своей соблазнительной наготы. И вот сейчас она молча шла к нему, легко перешагнув через соскользнувшее на пол платье… Все случилось словно в тягучем рапиде. Ее ласки были столь бесстыдно изощренны, столь искусны, что при одном воспоминании о них у Джейна даже спустя годы перехватывало дух. Ничего подобного никогда его жена себе не позволяла да и не умела, если честно. Постель вообще была больным местом их брака, а тут… Долгие годы потом он полагал, что то был сон, галлюцинация, как следствие действия психотропных препаратов, которые ему давали. Энджела приходила еще несколько раз, и всякий раз все повторялось: Она молча сбрасывала платье, и мучительно-сладостная пантомима заставляла его метаться и стонать в безумной жажде продлить эту пытку и в сладком ожидании неминуемой развязки. Она молча властвовала над ним, не позволяя ласкать себя. Ее похоть, казалось, сполна удовлетворялась его сладострастьем – той непобедимой силой, которую женщина черпает из глубин мужской природы, превращая господина в раба, страстно желающего этого рабства. Для нее не было ничего постыдного или запретного, пир похоти и вожделения, на котором он, Патрик, был главным блюдом и главным гостем, длился, казалось, бесконечно, изматывая и опустошая. Лишь безумец назвал бы это «заниматься любовью». Не было в этом действе ни любви, ни нежности, ни полноты единения. Странная пародия, что начиналась романтическим явлением дамы, а заканчивалась безумной оргией блудницы. Она не ласкала мужчину – она стимулировала эрогенные зоны молодого самца, упиваясь господством над ним... Потом видение так же молча удалялось, подхватив легкие одежды. Наутро он с трудом приходил в себя совершенно униженным и разбитым, с тяжелым сердцем и одним желанием – забыться навек. Если бы имел возможность покончить жизнь самоубийством, сделал бы это, но не затем, чтобы отправиться за той, что таяла в ночи, оставляя его без сил содрогаться от омерзения к себе самому, в полузабытьи, липким от пота и спермы, – но чтобы избавиться от этой муки. Он уже знал, это не Энджела – и не мог сопротивляться ей. Тело, молодое, здоровое тело жаждало этих ласк, а душа сотрясалась в рвотных конвульсиях. О как же он ненавидел и презирал себя тогда! Должно быть, он и впрямь был болен рассудком и воля его пребывала в параличе, если эти странные галлюцинации не оставляли его. Доктор Миллер, видя, что с пациентом происходит неладное, несколько раз пыталась расспросить его о природе его страхов и переживаний, но Патрик упорно молчал. Со временем Джейн списал все, что происходило с ним в клинике и о чем он помнил весьма отрывочно, на безумие тех месяцев. Стыд и страх, безнадежность и горе запер в один очень дальний, затхлый чуланчик своей души, замуровал его, и ключик потерял, и путь к нему забыл… Но каждый раз при мысли о покойной жене он вспоминал не только ее смех, и руки, нежно обвивавшие его шею, и капельки дождя на щеке – но и ужас, мелькавший в серых глазах, когда он, осыпая поцелуями, стягивал с нее трусики в постели, и, словно в расплату, те безумные ночи в клинике, и боль, и кровь, и стыд, и похоть, и надо всем этим – глумливая рожица с потеками крови в изголовье Энджелы, и вечно жгучее чувство вины, по капле точившее сами основы его бытия, отравлявшее самые чистые, самые светлые воспоминания о любимой. Покойная жена и впрямь не снилась ему никогда, и он был благодарен ей за это, говоря по совести. История ее бед, которую Джейн узнал от Терезы, странным образом повлияла на него. Ему стало легче, словно в темной комнате, наполненной призраками монстров, кто-то зажег свечу. Правда, какой бы шокирующей она ни была, понятна и уже потому не пугает, как безумные призраки в ночи. Вот почему, когда Ларсон, сам того не подозревая, встряхнул его, подвел к тому самому чуланчику и протянул забытый ключ, Джейн взял его с благодарностью, о причинах которой фэбээровец, конечно, и не догадывался. Если бы Патрик столько лет не бегал от себя самого, он давно перетряхнул бы это затхлое царство теней, и кто знает, не оказался бы грозный Шер-Хан просто «старой паленой кошкой»? Джейн стиснул зубы, плавно выворачивая руль. Близился рассвет. Небо на горизонте прямо по курсу заметно светлело. Интерстейт 10 носила претенциозное название – Трансконтинентальная автострада Христофора Колумба. Никого не волновало, что Колумб дальше Центральной Америки (или Западной Индии, как он полагал) и не бывал, да и о масштабах своего же открытия не подозревал. Грандиозное шоссе его имени и впрямь пересекало континент по землям восьми штатов, от Калифорнии до Флориды, и каждый штат именовал свой участок автострады по-своему. Впрочем, причудливость фантазии соотечественников Джейна мало интересовала. Блумингтон остался позади, когда первые лучи солнца показались над горизонтом. Еще немного, и автострада повернет к югу, так что солнце будет бить в левый висок. Джейн на ходу достал из бардачка солнцезащитные очки и бросил их рядом на пассажирское сиденье. Если повезет, часа через четыре он будет на месте. «… Западная Гранада-роуд, Финикс», – еще раз мысленно повторил он адрес. Итак, доктор Миллер обосновалась в Аризоне, в уютном коттедже на окраине Финикса, и, должно быть, с успехом практикует. Ну, что ж, видит Бог, он не планировал встречаться с ней после истории с убийством ее бывшего мужа, однако кое-какие объяснения ей придется дать. На этот раз не она ему, а он ей свалится на голову, и что-то подсказывало Джейну, что Софи его визит не принесет много радости.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Неделя начиналась непривычно спокойно. Чаще воскресный день для кого-то заканчивался трагически, и следственную группу вызывали на место преступления едва ли не затемно. Однако на этот раз вызов поступил лишь около десяти. Жертва – белый мужчина 36 лет, владелец крупной турфирмы – был обнаружен мертвым в своей постели. Жена с детьми уезжала на уикэнд к родителям, а вернувшись, нашла благоверного, вчера еще совершенно здорового, без признаков жизни, окоченевшим, с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, в которых ужас и боль запечатлелись навсегда. Подозрения вызвал тот факт, что дверь оказалась заперта, телефонного аппарата не нашли, хотя розетка была, да и место на прикроватном столике явно пустовало. Мобильный обнаружился на первом этаже особняка, в библиотеке. Для полиции дело осложнялось тем, что убитый был накоротке знаком с мэром, лично знал и был вхож в дома представителей политического бомонда и артистической богемы, как оказалось, имел еще один особняк, и не где-нибудь, а в Лос-Анджелесе на Беверли-Хиллс, а кроме того, слыл одним из наиболее ярких молодых представителей Республиканской партии. При таком раскладе давления со стороны начальства не избежать, а полноценного расследования не проведешь, только и будешь натыкаться на препоны со стороны властей предержащих. Декларировать равенство всех перед законом всегда легче, чем следовать этому принципу. Препоны не замедлили появиться. В результате вдову пришлось опрашивать в присутствии сразу двух адвокатов, и каких! Причем оба буквально не давали слова сказать своей подзащитной, отклоняя один вопрос следствия за другим. Последней каплей стал нервный звонок Бертрама, которому Лисбон, уже не чинясь, высказала все, что думает о перспективах этого расследования, если дело пойдет так и дальше и он, директор КБР, будет продолжать занимать позицию «чего изволите». Последнее, конечно, было уже перебором, но явное нежелание вдовы сотрудничать со следствием выглядело более чем странным, и тем более неуместным казалось требование шефа «не нервировать бедную женщину», по сути, вывести ее не только из круга подозреваемых, но и из числа свидетелей. В общем, день перевалил за половину, а следствие так и не сдвинулось с мертвой точки в том смысле, что полагаться приходилось лишь на собственные аналитические способности и на то, что скажет медикам тело потерпевшего. Живые свидетели – вдова и прислуга – поначалу хранили молчание по причине «глубочайшего потрясения», а потом оказалось, что и сказать-то им нечего. Прислугу в тот вечер отпустили, поскольку хозяйки с детьми дома не было, а хозяину хотелось побыть одному – понятное желание отца семейства: даже счастливая семейная жизнь порой утомляет. Экономка весь вечер смотрела любимый детективный сериал у себя во флигеле в компании мужа и кошки. Энергичная и весьма миловидная дама средних лет, экономка была замужем за местным садовником и очень гордилась тем, что имеет свой дом с цветником на территории имения. Все-таки это удобнее, чем жить под одной крышей с хозяевами. Охрана не заметила никого подозрительного. Вдова же вообще только всхлипывала в платочек, а потом и вовсе удалилась в сопровождении адвокатов. Дело медленно и верно вязло. В другое время Тереза запаниковала бы по поводу всех сложностей и пробуксовок предстоящего расследования, и своей несдержанности в разговоре с Бертрамом, и еще по десятку причин. Но сейчас она неотрывно наблюдала за тем, как человек, напоминавший внимательную птицу, сосредоточенно осматривает скрюченное на постели тело, что уже никогда не станет ни сенатором от штата Калифорния, ни очередным президентом-республиканцем, который когда-нибудь сменит поднадоевшего всем демократа. Патридж появился на месте преступления одновременно со следственной группой и выглядел несколько уставшим, но по обыкновению собранным. Кивнув в знак приветствия Лисбон и Чо, что-то пометил себе в блокноте и, не прекращая осмотра, ввел агентов в курс дела относительно предполагаемого времени смерти и ее причин. Собственно, причины были тоже налицо, стоило пройти в смежный со спальней санузел. Характерный запах, потеки фекалий на унитазе, рвотные массы со следами крови в ванне и на полу. Не надо быть крупным экспертом, чтобы заподозрить отравление. Коронер так и возился с телом, пока Тереза предпринимала безуспешные попытки поговорить с вдовой и прислугой, объяснялась с адвокатами семьи и директором КБР, осматривала дом вместе с Чо и подоспевшим Ригсби. Причем кореец, не чинясь, достал телефон и методично снимал чуть не каждый квадратный метр пространства особняка. Встретившись с ним взглядом, Тереза одобрительно кивнула, выразительно задрав большой палец: потом можно будет рассмотреть все подробно незамыленным глазом, сравнить с фотоснимками экспертов. И снова взгляд ее обратился к Патриджу. Тот, наконец, завершил осмотр, спрятал блокнот и диктофон и наблюдал с парадной лестницы, как санитары готовят тело к отправке в морг. Проводив взглядом каталку, обернулся к Лисбон: – Ну что ж, пока ничего конкретнее не скажу: нужны дополнительные анализы. Есть у меня некоторые подозрения. Не знаю, успею ли к вечеру, но завтра до полудня точно скажу, что там у него… – он не закончил фразу, перехватив взгляд старшего агента. – Что-то произошло? – Нет, – ответила на автомате, застигнутая за рассматриванием коллеги, но тут же поправилась: – То есть да, произошло. Опять из нашей серии. В ночь на субботу. Но ты ведь уезжал и, наверно, не знаешь? – Знаю, – Патридж помрачнел, и было не вполне понятно, чем вызвана его мрачность. То ли как профессионал сожалел, что не видел всего своими глазами на месте преступления – оно вернее, чем по чужим отчетам, то ли это связано с его уикэндом. – Зискин рассказал в двух словах. Там вроде вашего Джейна прихватили на месте преступления? – Точнее, он первым обнаружил тело, а подоспевший констебль не сразу разобрался. Патридж понимающе кивнул. – Думаю, нам тоже нет смысла задерживаться, – заметила Тереза. – Судя по выражению лиц Ригсби и Чо, соседи тоже не свидетели. Если что и видели – лишь радужные сны. Коронер бросил взгляд на приближавшихся агентов и только коротко кивнул. Он уже собирался распрощаться, когда неожиданный вопрос Лисбон заставил его едва ли не споткнуться: – Что с тобой? Ты словно бы и не на отдых ездил. Круги вон под глазами. Неужто твоя тетушка всю ночь занимала тебя сказками? «Ой, что я мелю!» – Она мне не… Нет у меня никакой тетушки! – Патридж несколько растерялся, но тут же усмехнулся: – Ну и фантазии у тебя! – Прости, – смущенно пробормотала Лисбон. – Зискин что-то говорил о том, что ты уехал на уикэнд к какой-то родственнице. Ты сирота и не женат. Я и решила… Глупо, конечно. Не купиться на ее виновато-потерянный вид не мог бы и Синяя Борода. – Да ладно… – коронер несколько смущенно пожал плечами и вдруг предложил: – Так как насчет ланча? Точнее, наверно, обеда. Ну, перекусить где-нибудь, если не придется торчать над телом еще какого-нибудь бедолаги? «Ого! Ну надо же, а я уж и не чаяла, как его разговорить. Вот и поболтаем, а там, глядишь, что-нибудь и прояснится». – Идет, – кивнула Тереза, одарив судебного медика самой лучезарной улыбкой на глазах у двух агентов, наблюдавших эту сцену с почтительного расстояния с ну совершенно непочтительным любопытством.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Встреча с Бертрамом радости не прибавила. Тереза почти равнодушно наблюдала за его попытками вразумить ее вести расследование «тактичнее», без всегдашнего полицейского напора; молчала, рассматривая паркетный узор у себя под ногами, когда шеф прямо предупредил, что, случись ей и ее людям «оступиться, допустить ошибку», и никакие прошлые заслуги не спасут. И дальше в том же духе. Она бы терпеливо выслушала всю эту арию, благо ей было о чем подумать, пока директор сотрясал воздух, выпуская пар, но он, видимо, неверно расценив ее опущенный долу взор, под занавес потребовал, чтобы она принесла извинения вдове погибшего за свое «недопустимо бестактное поведение». Когда старший агент Лисбон вскинула голову, зыркнув зелеными глазищами, он осекся. Гейл Бертрам, конечно, не был идиотом и даже слыл вполне приличным директором (не Минелли, конечно, но таких, как Минелли, всегда мало, как крупиц золота в горной породе). Просто его, видимо, самого задергали. – Ну, в общем, вы меня поняли, – поспешно закруглился он. Тереза молча кивнула, собираясь уйти. Голос Бертрама остановил ее уже на пороге: – И вот еще что. Не ройте вы землю, не наживайте врагов всем нам на голову. Переведите дух. Возможно, это дело отдадут федералам. – С чего бы? – Тереза резко развернулась на каблуках. – А вы загляните в интернет, послушайте, что говорят по телевизору. Все кричат о преднамеренном жестоком убийстве подающего надежды молодого политика. Если будет признано, что убийство носит не бытовой, как полагаете вы, а политический характер, им займется ФБР. А их спецагентам в даче показаний обычно не отказывают, – Бертрам издал сухой смешок. – Старина Гувер за полвека научил эту страну уважать требования своих людей. Ну, идите, идите. И не порите горячку! – это напутствие слету наткнулось на плотно прихлопнутую дверь. Перестук каблучков стих за дверью в направлении лифтов. Группу Тереза застала в полном составе, за исключением Джейна. Впрочем, его отсутствие в офисе за две недели стало привычным. Грейс оторвалась от компьютера, устало потерев глаза: – Просто святой. Ни тебе любовных скандалов, ни финансовых нарушений. Гарвард почти с отличием, причем именно это «почти» и добавляет шарма. Спортсмен, играл в составе университетской волейбольной команды. Кроме того, фехтование и шахматы. Любитель спортивного туризма. Альпинизм, каноэ, сёрфинг. Жизнерадостен, успешен до неприличия, здоров как бык... Был. Имел степень магистра права, жену-красавицу и двоих малолетних детей. Не имел долгов, невыплаченных кредитов, заложенного имущества. Его бизнес на взлете, о врагах или недоброжелателях ни слова. Одна маленькая проблемка: убит, да еще как цинично, издевательски просто, – она передернула плечами. – А кем? За что? Ни одной приличной версии. На первый взгляд, не за что зацепиться. Вообще. – Вдова не похожа на убитую горем, – пробормотал Чо. – Мне так показалось. – Еще как похожа, – возразил Ригсби. – Но что-то ее определенно пугает. Смерть мужа, кажется, не самое страшное для нее. И соседи словно повязаны круговой порукой молчания. – В таких анклавах, населенных богатыми и знаменитыми, это обычное дело, – заметила Грейс. – Финансовый магнат или хозяин сети отелей на побережье не станут откровенничать с полицией, даже если им что-то известно о проблемах покойного соседа. Да и вряд ли кто мог что-то видеть при таких размерах прилегающей территории. Это вам не коттеджи с маленькими палисадниками, жители которых видят друг друга через ограду, живя буквально окна в окна. Тут целое имение. – Угу, – мрачно кивнула Тереза. – К тому же директор Бертрам предельно откровенно заявил мне, чтобы я не особенно доискивалась истины. Если будет признано, что убийство политическое… – Кем признано, если не нами? – Хороший вопрос, агент Чо. Но Бертрам не расположен обсуждать это. Итак, если будет признано, что убийство политическое, им займутся федералы. – А мы? – не то обиженно, не то удивленно спросила Грейс. – А нам, точнее мне, предложено извиниться перед вдовой и не пороть горячку. Сиречь не рыть землю и не доискиваться правды. Наше дело – поножовщина в мексиканском квартале, убийство на почве ревности, да мало ли… Телефон на столе ван Пелт зазвонил, пресекая все возможные комментарии. Лисбон сняла трубку и представилась. Несколько секунд она молча слушала. Наконец, губы ее тронула усмешка. Положив трубку, она оглядела притихших агентов: – Ну вот, Бертрам накаркал. Меня вновь вызывает шеф, там уже люди из Бюро. Не нашего полета птичка этот спортсмен, республиканец и просто красавец.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Ба, знакомые всё лица! Просто как в старинной пьесе – явление N-ное: те же и директор Бертрам. Тереза Лисбон с трудом подавив неуместный смешок, подчеркнуто вежливо и деловито пожала руки обоим федералам. Шеф только что не квохтал курицей, представляя ее людям, которых она и без того знала, как и они ее. Но вот ритуал приветствия был закончен, дама опустилась на предложенный ей стул, и оказалось, что вся эта прелюдия нужна была лишь для того, чтобы начальник группы быстрого реагирования, имени которого Тереза так и не помнила, прочистив горло, буквально в двух фразах описал положение дел. Да, федералы будут расследовать это дело, поскольку есть основания считать убийство политическим. Но они надеются на всемерную помощь коллег из КБР, поскольку бытового мотива тоже нельзя исключать. Он еще что-то говорил о сотрудничестве, пока Тереза внимательно изучала его лицо. Прежде она видела этого человека урывками, или на бегу, или ночью, в свете проблесковых маячков, когда вовсе не он, а совсем другой человек занимал ее мысли. Сейчас же она должна была признать, что и при свете дня внешность второго шефа Чо не поддавалась сколько-нибудь внятному описанию, разве только глаза – неожиданно темные, внимательные, без блеска. Из-за того что зрачок по цвету почти сливался с очень темной радужкой, они казались пустыми и несколько сонными, но это было обманчивое впечатление. Он тоже изучал Терезу, и она чувствовала себя бабочкой на булавке у энтомолога. Ей было предельно ясно, зачем нужно это «сотрудничество». Ее группа будет таскать каштаны из огня для федералов, которые, конечно, считают это дело вполне своим. Но с удовольствием воспользуются всем, что раскопает полиция. На взаимовыгодный обмен информацией Лисбон не очень-то надеялась. Их будут держать на коротком поводке. Хорошо, если авторитет федералов создаст хоть сколько-нибудь сносные условия для расследования. Для начала неплохо было бы все же допросить как следует вдову и прислугу. Погруженная в свои мысли, она не сразу заметила, что мужчины выжидательно смотрят на нее. Бертрам нервно потирал руки, как старая сводня. – Ну что ж, в общих чертах ваша позиция мне понятна, – она с видимым спокойствием выдержала взгляд двух «черных дыр» и подытожила: – Будем работать одновременно по двум направлениям. Для начала, – взгляд в сторону Бертрама, – хотелось бы все-таки допросить свидетелей в спокойной обстановке. Полагаю, вдова оправилась от шока? Уголок губ Черной Дыры едва дернулся, что, наверное, означало усмешку: – Надеюсь, завтра миссис Давенхейм придет в себя. Она в клинике Дэвиса. Но, как мне известно, ничего серьезного. Тереза понимающе кивнула. Традиционный ход, ничего не скажешь. Распрощались быстро. С Ларсоном, по сути вопроса не проронившим ни слова на протяжении всей встречи, обменялись прощальным рукопожатием. Тереза едва заметно тронула мизинцем ребро его ладони и почувствовала, как его большой палец слегка сдавил треугольник между ее большим и указательным пальцами. «Все по плану (понимай: Джейн уехал)». – «Есть новости».

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

С Патриджем столкнулись у ее кабинета. Он появился с противоположного конца коридора так внезапно, что Тереза едва не вскрикнула от неожиданности, когда, погруженная в свои мысли, только что не врезалась в судебного медика. – Ой!.. Прости, пожалуйста! Ей понадобилось какое-то время припомнить, что они договаривались перекусить. К тому же Патридж держал в руках файловую папку. Видимо, результаты токсикологической экспертизы. Быстро же они управились. Вот оно, влияние личности убитого на скорость расследования. – Ты ко мне с отчетом, или мы сначала сходим перекусить? – И то и другое, – Патридж, улыбнувшись, пожал плечами. – Только нужен ли он тебе? Я слышал, дело передают федералам. – Вот ведь контора – ничего не скроешь! – Тереза открыла дверь кабинета, жестом пригласив доктора внутрь. – Положи на стол, я посмотрю. Что там в двух словах? – Яд растительного происхождения, почти наверняка колхицин. – В составе медикамента? Он ведь, кажется, алкалоид, применяемый в медицине? – М-м-м… Трудно сказать, что использовалось как источник. В крови и рвотных массах есть алкоголь, но его количество говорит скорее о том, что погибший тем вечером пил, ну, скажем, виски. – Если и так, то либо сам Давенхейм, либо его отравитель, если таковой был, убрал все, что указывало бы на распитие алкоголя. – Тереза задумчиво покрутила прядь волос. – А если это алкогольсодержащая настойка алкалоида? Лекарство? – Может быть, – с сомнением покачал головой доктор. – Но в этом случае сколько же он должен был выпить? Стакан настойки? Содержание спирта в организме такое, что дело пахнет даже не столовой ложкой, а препараты колхицина пьются каплями. К тому же в его медицинской карте ни малейших намеков на болезни сердца, и никаких назначений. Наш потерпевший был здоров как бык и не принимал ничего серьезнее витаминов. Он положил файловую папку на стол и мягко взял Терезу под локоток: – Пойдем-ка перекусим, и я тебе все расскажу по дороге. В коридоре им встретился Ларсон. Кивнув в знак приветствия, он прошел мимо, ничем не выдав интереса к обоим. Но именно эти двое как никто интересовали его в данный момент, каждый по-своему. Разговор возобновился лишь на улице. – Колхицин ведь довольно сильнодействующее вещество? – спросила Тереза. – Две сотых грамма уже смертельны, – кивнул Патридж. – И специфического противоядия нет. – Значит, быстро и надежно? – Н-не совсем… Яд не самый быстродействующий. Часа два как минимум, а то и больше может пройти, пока проявятся симптомы. Да и потом больного можно спасти, если правильно оказать помощь. – Ты же говоришь, противоядия нет. – Ну и что? Бороться можно с проявлениями яда. Обычно на воспаленную слизистую желудка и кишечника хорошо действуют молоко и яичный белок, если нет аллергии. Понос и рвота не только неприятны эстетически, но и опасны обезвоживанием. Промывать желудок нет смысла, но глюкозо-солевые растворы показаны. Обтирания, чтобы снять температуру. При угрозе коллапса – введение возбуждающих и теплые ванны. Свежезаваренный крепкий сладкий чай, богатый танинами, между прочим, хорош, – Патридж вздохнул и закончил: – Только Давенхейма кто-то лишил самой надежды позвать на помощь и получить эту помощь. – Да. Мы так и не нашли ключа, так что спальню запирали, видимо, снаружи и ключ унесли. Фигурные решетки на окнах, высокий второй этаж – все одно к одному. Парню отрезали все шансы на спасение. А, как человек патологически здоровый, он поначалу, небось, и сам помощи искать не пытался. Думал, съел что-нибудь несвежее - обойдется. Доктор распахнул дверь, пропуская агента в бар «У шкипера». Устроившись за столиком и сделав заказ, они, наконец, вернулись к разговору. Как ни странно, такая необеденная тема не смущала ни того ни другую. По-хирургически изящно расправляясь с антрекотом, Патридж заметил: – Итак, в доме нет никого, кому был бы прописан колхицин. Но вот что меня заинтересовало – их сад и время года. Я бы поговорил с садовником. – Думаешь, яд взяли непосредственно из растения? – Почти уверен, ведь кроме колхицина в организме погибшего обнаружен и колхамин. Природным источником этой «сладкой парочки» является осенний крокус – миленькое луковичное растение семейства лилейных. Обычно после цветения и созревания семян листья его опадают, и надо выкопать луковицу, чтобы потом, через пару месяцев, вновь посадить ее для нового периода вегетации. – Да ты просто ботаник, – усмехнулась Тереза. – Я занимался изучением различного вида токсикантов, в том числе растительных ядов. Мне это нужно в работе, – без улыбки парировал коронер. – Так вот, именно сейчас, во второй половине июня, и принято выкапывать луковицы крокусов, чтобы посадить их под осень. Поэтому на грядках в цветущем или нецветущем виде ты их не обнаружишь, но сок такой луковицы, заботливо выкопанной в цветнике, или перемолотые в пыль семена… – Понятно. И садовник, конечно, не заметит одну пропавшую луковицу, если их у него несколько десятков. – Думаю, да. А и заметит, так не придаст значения. Семена же и вовсе бери кто хочет и сколько угодно, пока луковицы еще не выкопаны. Садовнику они ни к чему. Крокусы принято размножать вегетативно. Вряд ли кто станет возиться с сеянцами, ведь их цветения придется ждать лет пять-семь. Тереза задумчиво кивнула, отправляя в рот кусочек лосося. Кто-то хорошо знающий, что ему надо, не просто спровадил на тот свет надежду республиканцев штата, но сделал его смерть мучительной и полной унижения. Исходить рвотой и поносом, мучиться болью, гореть в лихорадке, терять сознание и умирать в необратимом коллапсе запертым в спальне пустого дома, не имея возможности ни позвонить, ни позвать на помощь, ни броситься к людям за спасением, собрав последние силы! Кто и за что так ненавидел беднягу? – О чем задумалась? Тереза подняла глаза и встретилась взглядом с собеседником. Брови слегка приподняты, морщинки прорезали лоб, над которым упрямый завиток, как вопросительный знак. И серо-голубые глаза. «Он похож на меня». Она лишь мотнула головой, как упрямый пони, отгоняя навязчивую мысль, и сказала внезапно севшим голосом: – Да так… Представила, каково это, когда тебя хладнокровно убивает в собственной спальне тот, кому ты верил. И делает это спокойно, изощренно с сознанием своей безнаказанности, да еще, пожалуй, наслаждается, глядя на мучения жертвы. Патридж заметно побледнел, смяв салфетку длинными жилистыми пальцами так, что костяшки побелели. – Странная мысль, – он криво усмехнулся, и усмешка получилась так себе. – Я слышал, что детективы иногда ставят себя на место преступника, чтобы понять его. Но ассоциировать себя с жертвой обычно не рекомендуется. Никаких нервов не хватит. – Увы, – Тереза без улыбки смотрела на него в упор, – иногда приходится это делать. «Пепел Клааса», знаешь ли. Доктор опустил глаза, вновь поднял их. Встретил взгляд зеленых глаз и долго молчал, изучая давно знакомые черты: брови вразлет, по-детски припухлые губы, чуть опущенные уголки рта – она расстроена, – пряди волос обрамляют щеки и тонкую шею. Что-то неуловимо изменилось в ней с прошлой пятницы. Она стала притягательнее и в то же время недоступнее. Она всегда была чужой, но только сегодня, сейчас он увидел, что это необратимо. Она никогда не кокетничала с ним по-женски демонстративно, была дружески доброжелательна и только. Бретт знал, кто тому виной. Как он мог поверить, будто что-то может измениться? Тереза Лисбон согласилась пообедать с ним в пятницу, не отказала и сейчас. Почему? По-приятельски, уговаривал он сам себя, но чувствовал, это не так. Пожалела? Уже вернее. А еще вернее… Память услужливо выложила перед его мысленным взором их пятничный разговор и сегодняшнюю встречу, взгляды украдкой, вопросы вроде бы невпопад. Она с ним холодна рассудком, а значит… – Чего ты хочешь от меня? Она вскинула брови, в глазах на короткое мгновение мелькнули страх и неловкость застигнутого врасплох, и он понял, что не ошибся. – Что ты хочешь знать? Ведь ты здесь не ради Давенхейма. Ты здесь ради меня, но почему-то оно меня не радует. Губы Лисбон дрогнули, она хотела что-то возразить, однако не стала. Какое-то время она сидела неподвижно, вперив взгляд в пространство поверх плеча своего визави. Потом словно очнулась и устало произнесла: – Кто ты? – В каком смысле? – Ты знаешь, – она наклоняется – он отшатывается. – Кто ты, Бретт Патридж? Или Рейнольдс? Видит Бог, я могу узнать это без тебя, но эти игры достали. Нет у меня больше ни времени, ни желания играть. Я не верю в то, во что должна бы верить. А пришла сюда с тобой в надежде узнать о тебе хоть что-то. – Это Джейн тебя подослал, да? – Нет. Джейн многое дал бы, чтоб я держалась от тебя подальше. Меня привел к тебе другой человек. Он не может больше смотреть ей в глаза, и оторвать взгляда тоже не может. И забытый ужас возвращается к нему. – Саммерфилд-парк. Шарик с Микки-Маусом. Клубнично-ванильное мороженое, – её голос звучит негромко, и с каждым словом человеку напротив все труднее дышать. – Женщина в белом и ребенок. Девочка. Патридж молчит, опустив голову. Наконец поднимает отрешенный взгляд: – Он не мог этого знать… – Он и не знает. Знаю я, – Тереза роняет слова размеренно и устало. Мысли о нереальности происходящего так часто посещали ее за минувшие три дня, что попросту наскучили своей банальностью. – Ты нравился ей как друг, но любила она своего мужа. Она находила, что вы похожи. А еще она ждала тебя в гости тем вечером, когда… – Тереза сделала над собой усилие и закончила шепотом: – …ее с дочерью убил Кровавый Джон. Доктор вздрогнул, гримаса страдания исказила его лицо. – Ты был там? – Да, – он он ответил не сразу, пристально глядя в бледное лицо зеленоглазой Немезиды. – Но я их не убивал. Поверь мне, потому что… доказать мне нечем… Она… Они… Рука доктора как-то неестественно вытянулась, словно он хотел оттолкнуть страшное видение. Пальцы напряженно подергивались. Тереза слишком поздно поняла, что происходит. Патридж резко подался назад, закатив глаза. Под аккомпанемент бьющейся посуды и пронзительного женского визга она бросилась к судебному медику, тело которого била судорога. По счастью, падал он набок, да и спинка стула не позволила ему полноценно приложиться головой об пол. Упав на колени, Тереза схватила его голову, прижала к своему животу и шептала, шептала что-то бессмысленно-успокоительное. Кто-то из посетителей понаходчивее удерживал ноги. Эти две минуты показались ей бесконечностью. Наконец Бретт затих, лишь изредка вздрагивая всем телом. – Звоните 911! – прохрипела она хозяину, и тот энергично закивал, жестами поясняя, что уже позвонил. Скорая приехала минуты через три. Бретта, с трудом приходившего в себя, погрузили в машину. Тереза, прислонившись к дверному косяку, взглядом провожала скорую, когда плечом почувствовала присутствие другого человека. – Что случилось? – Ларсон смотрел вслед машине, нервно посверкивавшей маячками. – Похоже, эпилептический припадок. – А где Патридж? Мне сказали, вы пошли перекусить. – Это у него припадок. Помолчав с полминуты, Ларсон пробормотал в задумчивости: – Ну что ж, это кое-что объясняет. Тереза посмотрела на него в недоумении. Он лишь кивнул: мол, пойдем, расскажу. – Подожди, я только расплачусь с хозяином, – с этими словами Тереза скрылась в баре, оставив Свена дожидаться ее у входа.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Патрик Джейн медленно вылез из машины и потянулся, разминая затекшее от долгого сидения тело. До Западной Гранада-роуд оставалось минут двадцать езды, да плюс время на поиски нужного коттеджа. Ему требовалось подкрепиться и выпить чаю, а на противоположной стороне дороги он увидел довольно уютное кафе в европейском стиле, так непохожее на бургерные Среднего Запада. Вывеска над входом гласила: «La Fleur de l'Arizona» и вполне сообразно названию была увита каким-то плетущимся растением, что поднималось от земли по кованым узорным шпалерам по обе стороны от входа в заведение и было сплошь усыпано небольшими желтыми цветками. Напротив кафе стоял припаркованный минивэн с навигатором и карточкой аренды на лобовом стекле. Должно быть, не один Джейн пленился этим местом. В кафе оказалось уютно и чисто, но несколько пустовато, видимо, потому, что цены для нынешних мест были повыше, чем в придорожных забегаловках. За дальним от окна столиком сидела престарелая чета из числа местных ценителей заведения. Два других оказались сдвинуты, чтобы за ними уместилась целая семья. Это и были хозяева, а точнее, арендаторы минивэна. В ожидании заказа Патрик занял свободный столик у широкого окна и украдкой наблюдал за семьей, благо понаблюдать было за чем. Взрослые переговаривались между собой и с детьми довольно тихо, дети, как водится, несколько громче. Язык был непонятным, но довольно мелодичным и приятным на слух. Иностранные туристы, решил Джейн. Не французы, не итальянцы и не испанцы – это было понятно даже внешне. Мужчина среднего роста и комплекции, должно быть, одного возраста с Патриком, с коротко стриженными рыжевато-песочными волосами и не заросший щетиной, несмотря на походные условия, никак не напоминал средиземноморского жителя. Из-под выгоревших на солнце бровей на мир смотрели веселые глаза цвета спелого крыжовника. Виски чуть тронула седина, но веснушчатое лицо было из тех, которые с возрастом мало меняются. Тот, кто знал его в юности, спустя годы безошибочно узнает те же черты и в старике. Удобные слаксы и белая рубашка-поло, на ногах сандалии из мягкой кожи. Женщина, невысокая шатенка в легкой блузке и довольно короткой юбке, издалека казалась подростком. Всего в ней было в достатке и ничего не оскорбляло взгляд. Стройные загорелые ноги обуты в босоножки на небольшом каблучке. Пожалуй, не красавица, и смешение черт довольно странное: круглое лицо, нос с легкой горбинкой, темные восточные брови и в обрамлении темных ресниц серо-зеленые глаза. Они кажутся еще светлее на загорелом лице. Но в целом довольно миловидная. В каком бы виде ни путешествовали эти люди, в кафе они пришли переодевшись, а глава семейства - еще и выбритым. Старший сын, смуглый, в мать, подросток лет пятнадцати с пушком над верхней губой и уже вполне рельефно прорисованными мускулами, что-то рассматривал на карте, изредка обмениваясь репликами с отцом, который держал на коленях младшего сына – малыша чуть старше Бена Ригсби. А тот с удовольствием макал круассан в полурастаявшее мороженое и уписывал за обе щеки, явно нацеливаясь на стакан сока рядом с креманкой. Мужчина допивал свой капучино, поглядывая на жену, которая что-то вполголоса обсуждала со средним сыном – мальчуганом лет шести. Этот средний, шустрый и непоседливый, уже поел и вознамерился завладеть планшетом, лежавшим посередине стола. У него были такие же светлые волосы, веснушчатый нос и почти рыжие глаза, как у отца. С младшим они были не то чтобы похожи, но всякий, кто увидел бы их, понял – они братья. Сходство усиливалось тем, что обоих природа одарила одинаково кудрявыми волосами. Когда официантка принесла Джейну заказ и он принялся за яичницу с грудинкой, семья иностранцев уже закончила завтракать. Отец пошел рассчитаться, не дожидаясь официантку, причем рассчитывался наличными, а старший сын, собрав остатки еды на поднос, унес его, расчистив пространство столов, на одном из которых остались сиротливо лежать карта и планшет. Женщина увела младшего умыться и в туалет, а средний – мать называла его очень забавно и несколько нараспев P’et’a – остался сидеть, намурлыкивая сам себе что-то веселое. Он крутил большой круглой головой и, наконец, поймал взгляд Джейна. Мальчишка вскинул светлые брови и широко улыбнулся, демонстрируя отсутствие переднего зуба. Джейн тоже улыбнулся в ответ. На зеленой майке мальчишки была нарисована задорная белка с какой-то геральдической эмблемой на груди и надпись витиеватыми буквами на непонятном языке, первая из которых напоминала цифру «3». Спустя несколько минут семья дружно покинула «Цветок Аризоны». Уже садясь в машину, мальчуган, прижимавший к груди планшет, обернулся к окну, у которого сидел Патрик, и помахал ему рукой на прощанье. Джейн тоже помахал и почему-то с грустью посмотрел вслед людям, которых никогда прежде не видел и никогда больше не увидит. Коттедж доктора Миллер он нашел довольно быстро, но самой Софи дома не оказалось. Это и понятно: застать практикующего психиатра дома в полдень понедельника было бы совсем невероятно. Джейн припарковался в тени группки деревьев, приоткрыл окно и, максимально сдвинув назад водительское кресло, с наслаждением вытянул ноги, насколько это было возможно, то есть слегка разогнул их в коленях. Надо поспать, а потом он вытрясет из милой докторши всё. То ли любовь Лисбон, то ли мимолетная встреча в кафе с людьми из другого мира, где c удовольствием растят детей и путешествуют всей семьей, то ли просто смена обстановки, обаяние тихой жизни обывателей Среднего Запада, то ли еще что-то необъяснимое наполнило его совершенной уверенностью, что у него… у них с Лисбон все получится. Уже проваливаясь в сон, он знал, что они всех победят, и будут жить долго и счастливо, и тоже купят большой автомобиль для семейных путешествий, и его Алиса тоже будет носить короткую юбку, и утирать носы их отпрыскам с такими же упрямыми кудряшками, как у того веснушчатого бельчонка из далекого, неведомого города на цифру «3»…