У восьмой черты

По дороге в офис Тереза поначалу молчала, федерал тоже не спешил с объяснениями. Наконец она заговорила, излагая, что сообщил ей Патридж касательно дела Давенхейма. Ларсон слушал, изредка кивая головой, словно что-то подобное и предполагал. Мысль съездить побеседовать с садовником Давенхеймов прямо сейчас, не откладывая на завтра, возникла совершенно естественно. Ригсби и Чо уже уехали опрашивать фармакологов аптек по поводу того, кто в последнее покупал препараты колхицина, – неблагодарная, в общем-то, работа, нудная по сути своей, но в следственном деле необходимая. Ван Пелт оставалась в офисе на телефоне, а заодно «утюжила» интернет на предмет любых сведений о покойном, его жене, знакомых, связях, интересах, прошлом. Поставив ее в известность, куда и зачем направляется, Лисбон покинула офис в сопровождении федерала, являя собой живую картинку того, как гармонично могут сотрудничать полиция и ФБР. Эх, жаль, окна Бертрамова кабинета выходят на противоположную сторону. Вот бы порадовался старик! Это как раз то, о чем он так живо пекся. Или нет? Ехали в автомобиле Ларсона. Это был добротный внедорожник «Лексус» – вовсе не та машина, на которой он вез Джейна на допрос позавчера ранним утром. Видимо, удивление отразилось на лице полицейского агента, когда перед ней распахнули дверцу незнакомой машины, и Ларсон пояснил: – Это мой личный автомобиль. В нем гарантированно нет прослушки, и самым чувствительным прибором не снять колебаний со стекла, равно как и не разглядеть артикуляцию сквозь зеркалку. Так что говорить можно спокойно. Тереза сдержала насмешливый хмык, только кивнула, устраиваясь на сиденье справа от водителя. Оно оказалось изумительно удобным. В таком можно путешествовать часами, не испытывая ни малейшего дискомфорта. На пластиковой панели у самого лобового стекла в углу со стороны пассажира покачивался странный предмет эллиптической формы – забавно-самодовольная физиономия, перепоясанная не то галстуком, не то ремешком. Обычный сувенир-игрушка, но Тереза улыбнулась ему, как старому знакомому. В этот момент «Лексус» мягко перевалил через «лежачий полицейский», и Шалтай-Болтай весело закивал в ответ. – Ехать долго, учитывая вечерние «пробки». Может, расскажешь, что именно спровоцировало припадок у вашего доктора? Кстати, часто с ним такое? Тереза неопределенно пожала плечами, потом вздохнула и рассказала почти все, что случилось «У шкипера», опустив некоторые детали. Поначалу медленно, подбирая слова, потом увереннее. Уложилась минуты в четыре-пять. Ларсон слушал молча, но мрачным не выглядел. Наконец он сказал: – Ну, что ж, Патридж спровоцировал тебя, ты – его. Может, и к лучшему. Мы подошли к той черте, за которой надо будет действовать быстро, уверенно и наверняка. С тем, что известно мне, фактов достаточно для серьезного анализа. – Он крутанул руль, и машина легко вильнула в какой-то безвестный проулок, откуда, попетляв, вынырнула на трассу, оставив позади досадную «пробку», которой, казалось, не избежать. – Так ты не знала, что у Патриджа эпилепсия? – И не предполагала. Ничего подобного с ним не случалось, насколько я знаю. Во всяком случае, в служебное время. – Как ни странно, вопрос эпилепсии всплыл на периферии одного дела, которым сейчас заняты наши соседи – федералы Невады, криминальное следствие и лаборатория. Я узнал об этом прошедшей ночью, они же ломают голову уже семь недель. Ровно столько прошло с того дня, когда в водах залива Лас-Вегас было обнаружено тело женщины с огнестрельным ранением головы. Оно было обмотано тяжелой цепью и вряд ли всплыло бы. Но… Место то непригодно для купания, зато неплохая рыбалка. Собственно, рыбаки и заподозрили неладное. Рыба там с некоторых пор стала клевать как ненормальная, хотя никто ее специально не прикармливал. Предположили, что в воде утонуло какое-то довольно крупное животное, которое и служит «прикормом», однако там зоны отдыха, и лесной живности промысловых, так сказать, размеров негусто. Вообще-то, вся она давно живет на территории национального парка в нескольких десятках миль от того места. Местный шериф организовал проверку, скорее, чтобы от него отстали. Один из бдительных рыбаков, видишь ли, был другом его покойного отца – не сразу отмахнешься… – Личность установили? – С трудом. Лицо было сильно объедено рыбами. Пришлось вызывать специалистов-антропологов из Вашингтона. Они восстановили внешность убитой. Полагаю, вам она известна. С этими словами Ларсон достал из внутреннего кармана пиджака распечатку фотографии. Статичное, неживое лицо и остановившийся, будто остекленевший взгляд, характерные для реконструкций и фотороботов, и все же это, несомненно, была она. – Лорелия Мартинс, – кивнула Тереза. Она, собственно, знала это, едва Ларсон сказал про семь недель и Лас-Вегас. И все равно сложное чувство, в котором было намешано слишком много всего, холодом сковало плечи. – Да, это ее подлинное имя, – кивнул федерал. – В Вегасе ее знали как Аурелию Лопес. Проституция, шантаж… Несомненно, работала на кого-то, но на кого, так и неизвестно. – Неизвестно федералам Невады. Она – человек Кровавого Джона. – Вполне возможно, – Ларсон покосился на Терезу. – Но это не все. По счастью, внутренности жертвы пострадали не так основательно, как могли бы, пролежи тело в воде еще несколько недель и не будь оно так плотно обмотано цепью. В желудке были обнаружены три капсулы с неизвестным веществом. Собственно, они только напоминают крупные медицинские капсулы. На самом деле это небольшие керамические контейнеры для перевозки наркотических средств. Не растворяются под воздействием желудочного сока и пищеварительных ферментов, безопасны для курьера в том смысле, что вещество не может попасть в организм и вызвать смертельное отравление. – Лорелия – наркокурьер?! У меня другие сведения о ее последних часах… – Тереза поежилась, вспоминая избитую женщину, бесцветным голосом читавшую послание своего хозяина. – Нашим коллегам из Невады тоже не все понятно. Видишь ли, у каждого такого контейнера на корпусе есть маленькое ушко, в которое продевается прочная нить. Она обычно крепится за коронку зуба, чтобы контейнер можно было извлечь. При известной тренированности курьера это делается легко. Конечно, если нить обрывается, капсула спустя несколько дней выйдет, так сказать, естественным путем, но, знаешь ли, наркобароны и их клиенты народ брезгливый. Были случаи, когда незадачливому курьеру содержимое таких капсул скармливали вперемешку с собственным… Ну, ты понимаешь. Тереза кивнула, и федерал продолжил: – Так вот, капсулы в желудке мисс Мартинс не удерживала нить. Она их просто проглотила незадолго до смерти. Ребята из офиса Генерального прокурора теряются в догадках. Будь она агентом Бюро под прикрытием, все было бы ясно. В случаях, когда агент понимает, что, скорее всего, погибнет, он может таким образом, используя свое тело в качестве «почтового ящика», передать коллегам некое послание, образец вещества, скажем. Вероятность, что его тело найдут и опознают тем более велика, что преступники часто заинтересованы в этом. Такой, знаешь, вызов: вот, мол, ваша ищейка, получите. – Лорелия Мартинс в подобную схему, конечно, не вписывается? – Тебе виднее. Это не мой консультант колесил с ней по Калифорнии то ли в заложниках, то ли… – Значит, завтра ко мне постучатся федералы из Невады? – Нет. Они, конечно, знают об аресте Лорелии в ходе скандально известной совместной операции КБР и ФБР, в результате которой погиб директор полицейского управления, знают и о последующем побеге. Ходили слухи, будто Уэйнрайт был «грязным копом». Но, честно говоря, Кровавый Джон для ребят из Невады – фантом, выдумка калифорнийских полицейских. –??? – Именно, – Ларсон в очередной раз вывел машину из какого-то проулочка, миновав затор, и они помчались по направлению к пригороду, туда, где в живописной лесистой местности находились загородные имения богатых и знаменитых. – Что было в контейнерах? – Вот! Это самое интересное. Белый порошок, который на поверку оказался никому не известным медикаментозным препаратом с удивительными свойствами. Содержимого трех капсул хватило и на исследования, и на клинические эксперименты. Так вот… Знаешь ЛСД? – Ну и? – Предположительно, его производное, но во много раз круче! Препарат нового поколения, плод дьявольски гениального ума и действительно страшная вещь. Без преувеличения спецслужбы всего мира душу продали бы, чтобы получить ключ к его производству. По сути, он вводит человека в медикаментозный транс, после чего ты можешь управлять его сознанием, как тебе заблагорассудится. Я уж не говорю о том, что любые тайны его памяти, страхи и надежды, весь он как личность у тебя на ладони! Идеальный раб, одним словом. Тебе это ничего не напоминает? – Фантастика, – одними губами пробормотала Тереза. – Это еще не все. Сотрудники, согласившиеся принять препарат в ходе эксперимента, отмечали невероятную по силе эйфорию, восторг и последующую довольно выраженную тягу к повторному приему после первого же раза, и это при том, что доза была минимальной. – Я слышала, многие современные синтетические наркотики затягивают с первого раза. – Не многие на самом деле. – Значит, идеальный раб, получающий кайф от своего рабства, – пробормотала Тереза. – Скорее рабство – плата за кайф. – И невадские знают, где искать? – Нет. Они не связывают дело с Калифорнией. Лорелия, или Аурелия, промышляла в Вегасе. Там, кстати, в ее компании засветился и ваш Джейн прошлой зимой. Как я говорил, Кровавый Джон для тамошних федералов не более чем фантом. У их аналитиков сложилось мнение, что это некая идея, объединяющая своих подражателей. Ну, как если бы несколько подростков решили, что каждый из них – Кларк Кент. Ну, или Джек Потрошитель, если ближе к теме. Дело двухлетней давности о гибели группы таких подражателей-студентов, виновных в смерти своей однокурсницы, от рук того, кто считал себя истинным КД, – обычное для таких случаев столкновение эпигонов. – Угу. Значит, в Калифорнии они не ищут, – Тереза многозначительно усмехнулась. – И лаборатории института Лейланда им, конечно, тоже проверить не пришло в голову. Ай да Лорелия! Нам, не им предназначалась ее «посылка». Значит, Джейн все-таки смог ее переубедить… Она замолчала, вспоминая события трехмесячной давности. Машина, что врезалась в дерево, Джейн с переломанными ребрами на переднем сиденье… Вот ведь пройдоха! Стоило ли так рисковать? Теперь-то она точно знала: стоило. Что же он сообщил ей такое, чем смог переубедить эту изломанную, циничную и озлобленную душу? Терезе всегда мучительно было задавать себе этот вопрос: на что мог пойти Патрик в надежде подобраться к разгадке тайны всей своей жизни? Чем мог отплатить женщине, которую склонил бы к сотрудничеству? Они так много времени провели наедине, и чутье детектива подсказывало – это он все подстроил, чтобы дать ей сбежать. А Тереза послушно сделала вид, что поверила... Ой нет, хватит об этом! Лисбон непроизвольно тряхнула головой, и Ларсон с удивлением покосился на нее, но промолчал. Тем временем «Лексус» свернул направо и понесся по узкой дорожке по направлению к воротам имения Давенхеймов. Блики вечернего солнца, пробиваясь сквозь густую листву, весело скакали по полированому черному капоту, по плечам и груди агентов. Это буйство жизни у ворот дома, отмеченного печатью смерти, радовало и печалило одновременно. Охранник даже не пытался препятствовать сотруднику ФБР, на жетон офицера полиции глянул без подобострастия, но вполне уважительно, и спустя пять минут оба подходили к дому садовника и экономки. Хозяева пили чай, видимо, обсуждая печальные события. Агентов пригласили к столу, накрытому в английских традициях, с непременными сливками к чаю и кексами, которые экономка миссис Палмер пекла сама. Ларсон кивнул в знак согласия, и Терезе не оставалось ничего другого, как только присоединиться. Садовник Палмер оказался именно таким, каким Тереза его и представляла, – довольно худощавым, но крепким человеком лет пятидесяти пяти с загорелым, словно выдубленным лицом, сильными, жилистыми руками, которые закатанные рукава ковбойки открывали до локтя. Узловатые длинные пальцы, должно быть, одинаково ловко очищали клубни от насохшей земли и срезали с ветки почку привоя, чтобы с хирургической точностью вставить ее в подвойный стебель. Про таких, как он, говорят «мастер своего дела». Слегка растрепанные седеющие волосы расчески смолоду не слушались, а васильково-синие глаза смотрели на полицейского агента с интересом, словно оценивали, что за цветок пожаловал в его сад. Миссис Палмер в домашней обстановке казалась не суровой домоправительницей – скорее доброй хозяйкой. Должно быть, лет двадцать пять – тридцать назад, выходя замуж за Палмера, она была очень хороша собой. С годами фигура ее несколько налилась, приобрела приятную глазу округлость и статность. Морщинки вокруг больших серых глаз, небольшого рта и чуть вздернутого носа не исказили ее черт, разве только лицо с годами несколько расплылось, приобретя выражение покоя и радушия. Утром она выглядела совсем потерянной и виноватой, и сейчас сквозь тень вины и сожаления ее улыбка казалась робкой и мимолетной. Муж порой бросал на нее озабоченный взгляд, в котором Тереза не без удивления заметила не только тревогу, но вовсе не стариковскую нежность. Палмер откровенно любовался женой, и она глядела на него совсем не так, как смотрят на дряхлеющего мужа престарелые матери семейств. Перехватив изумленный взгляд молодой женщины, садовник едва заметно усмехнулся, и Тереза покраснела. Не за тем она приехала сюда, чтобы умиляться в декорациях этого бидермайера. Хотя кексы были божественно вкусны – покупным маффинам не чета, – и чай выше всяких похвал. Патрик оценил бы. Тереза усилием воли соскользнула с мысли о Джейне. – Может, еще чаю? – предложила хозяйка. – Нет, спасибо. Это было так сытно. И вкусно! – Тереза сказала это с таким детским восторгом, что самой стало неудобно. А вот Ларсон, похоже, не стеснялся. Он с удовольствием принял добавку чая и замечательный кекс. – Спасибо, миссис Палмер, – глотнув ароматного напитка, Свен взял быка за рога, рассудив, что хозяева люди прямые и к ним нет смысла подбираться с намеками. – Мы-то, собственно, с коллегой заехали к вам поговорить об утреннем происшествии, поскольку, как вы знаете, выяснить мало что удалось. – Хозяйка в больнице, – неопределенно пожала плечами миссис Палмер. – Вы не знаете, ей лучше? – Насколько мне известно, у врачей нет оснований серьезно беспокоиться о ее здоровье, – чашка английского фарфора едва заметно звякнула, поставленная на блюдце. – Думаю, завтра, мы сможем побеседовать с ней. Садовник понимающе кивнул и взглянул прямо в глаза фэбээровцу: – Вы пришли ко мне с вопросом о смерти, случившейся в доме, хотя я там не бываю годами и господ не вижу неделями, и этот раз не исключение, а жалованье и премиальные мне перечисляют на банковский счет. Уверен, вы это выяснили. Если хозяевам что-то надо обсудить со мной, они с бóльшим удовольствием делают это гуляя. Да оно и удобнее, ведь обсуждаем мы сад. Захотели б вы поговорить с моей Лорой, удобнее это было бы сделать в особняке, по месту ее службы. Итак, почему я? Ларсон глянул на Терезу с выражением «ага, я знал, старик не промах», и она быстро изложила результаты токсикологической экспертизы и подозрения коронера. Палмер лишь мрачно качал головой в такт ее речи, а когда она закончила, какое-то время задумчиво сидел, опустив сивую голову. Наконец поднял озабоченный взгляд: – Скверно, – и замолчал. Следователи тоже молчали, каждый чувствовал, надо дождаться, что скажет старик, не перебивая наводящими вопросами. Палмер же не торопился, что-то обкатывая в голове. Затем глянул из-под седеющих кустистых бровей прямо в глаза Ларсону: – Не сказал бы того, что скажу, но вы ведь все равно узнаете от моего помощника. – Сантьяго Суареса? Садовник кивнул: – Паренек был свидетелем нашей беседы с хозяйкой. С чего бы ему скрывать, если спросят? Будь он постарше да поумнее, я бы с ним потолковал, что не обо всем можно трепаться с полицией, но, боюсь, он неверно поймет меня. А мне не хотелось бы, чтобы он усомнился в моей честности. Такой вот стариковский каприз. – Мне давно не девятнадцать, как Суаресу, но и я, похоже, не вполне поняла вас, мистер Палмер, – заметила Лисбон. – О чем и почему не стоит трепаться с нами? Садовник вздохнул, пожевал губами и начал неспешно: – С неделю назад мы с Сантьяго выкапывали луковицы безвременника. Тогда только опустилась эта жара, будь она неладна, и по прогнозу пустынный ветер должен был смениться океанским лишь недели через две. А по жаре-то не больно накопаешься, да и луковицы уж вызрели, чего тянуть… – казалось, старик все никак не решается перейти к главному, старательно выписывая ненужные детали. – Ну вот… Накопал я, а тут хозяйка идет по тропинке. Она, видно, шла от пруда с водопадом, из глубины сада. Увидела, что я из земли луковицы выковыриваю, удивилась: «Что вы делаете, Палмер? Тут такие цветочки были хорошенькие, на подснежники похожи. Куда ж вы их?» Я ей объяснил, мол, так надо. Сейчас вот луковички выкопаю, они у меня полежат, отдохнут, а в августе я их вновь посажу, и будут вам по осени ваши «подснежники», как в сказке. А она смеется, радостно так, и к случайно поврежденной луковичке тянется – взять посмотреть. Я ведерко к себе. «Осторожно, – говорю, – голыми руками лучше не брать, она сочится». Сам-то я в перчатках. Миссис Давенхейм удивилась, а Сантьяго разогнулся да и скажи ей, мол, не шутит старик, ядовитые это луковки. Она испугалась, руку отдернула. Смешно… – Палмер улыбнулся, мотнул головой, словно перед его мысленным взором стояла эта картина. – И все? – спросил Ларсон. – Ну, будь на ее месте злодей, ему хватило бы. Остальное, небось, в интернете дочитал бы да еще разговор бы увел в сторону, чтоб, если что, никто и не вспомнил бы, о чем прежде шла речь. А миссис Давенхейм начала расспрашивать, что да как. Я и рассказал что знал – от легенд про древнюю ведьму и детоубийцу Медею Колхидскую, проклятие рода Ясонова, до признаков отравления колхицином. Слово за слово – всё. И что похоже на действие мышьяка, и как помочь, поскольку специфического противоядия нет. Что вы на меня так смотрите? – усмехнулся Палмер. – Я не родился садовником Давенхеймов. У меня магистерская степень по ботанике. Просто я занимаюсь любимым делом, живу с любимой женщиной в любимом доме. И желаю сохранить status quo, – в голосе его появилась неожиданная сила. – А для этого мне нужно, чтобы вы нашли настоящего убийцу, а не назначили убийцей миссис Давенхейм, поскольку это удобнее. Я хочу, чтобы моя хозяйка вернулась домой, к детям и долго еще радовалась осенним «подснежникам» в моем саду, – садовник помолчал и закончил, посмурнев: – Хотя после такого не удивлюсь, что она не захочет видеть эти цветы. Повисла пауза. Лисбон нередко сталкивалась со свидетелями, которые всеми силами старались обелить и выгородить подозреваемых. Но обычно все же действовали общепринято: врали, скрывали. Садовник же, кажется, не врал, хотя, как он сам же признал, не врал вынужденно, из-за помощника. Но при этом он напрямую давил на следствие, навязывая версию невиновности жены потерпевшего, и делал это невероятно обаятельно. В этом человеке вообще было столько силы, созидающей мощи, уверенности, цельной полноты и широты натуры, необычайной харизмы самодостаточного человека. И простаком Палмер не был, хоть искусно прикидывался «парнем из народа», а может, и впрямь годы работы на земле, общения с фермерами и подсобными рабочими поистерли магистерскую позолоту. Ларсон, похоже, тоже попал под влияние личности садовника и какое-то время молча глядел на него, как будто узнавал в нем давно знакомое. Наконец спросил: – А как бы вы, мистер Палмер, объяснили эту совокупность фактов: ваш разговор, способ убийства, нежелание жены убитого говорить с полицией, вплоть до попытки сбежать под защиту медиков? В клинике считают, что по объективным показателям у них нет оснований для госпитализации миссис Давенхейм. Будь на ее месте менее уважаемый член общества, я решил бы, что он симулирует болезнь, скрываясь от следствия. – Мы, конечно, выясним, есть ли у нее алиби на время убийства, но все было бы быстрее и проще, допроси мы ее утром, – добавила Лисбон. Садовник в изумлении поднял брови: – Вот как? А у меня другие сведения. Лора, – обернулся он к жене, тихо сидевшей в сторонке, – ты же говорила, вроде, это адвокаты копов не подпускали? – Вообще-то, это правда, – кивнула Лисбон. – Адвокаты Давенхеймов вели себя довольно странно. То есть эта братия принципиально противостоит следствию, неусыпно бдит за соблюдением прав подзащитного. Но мы-то лишь пытались допросить миссис Давенхейм как жену потерпевшего, которая, по вашим показаниям, миссис Палмер, с детьми была в отъезде – гостила у родных. Любой человек на месте миссис Давенхейм был бы заинтересован в том, чтобы помочь следствию найти убийцу мужа и в беседе с полицией развеять любые подозрения на свой счет как можно скорее. Адвокаты, конечно, могли присутствовать при допросе, но они выбрали весьма парадоксальную линию защиты интересов клиента – уклонение от допроса. – Вот! – старик наставительно поднял палец. – Уилл говорил мне о том же минут за пять до вашего прихода, – пояснила миссис Палмер с улыбкой. – Лет двадцать-тридцать назад он увлекался детективами, вот былая страсть и аукается. – Умный детектив учит мыслить, побуждает внимательнее относиться к мелочам, организовывать мыслительную деятельность, – парировал ее муж, хотя видно было, что упоминание о юношеском увлечении немного смутило его. Традиционно кислая мысль «ну вот, еще один доморощенный детектив-любитель» не успела как следует оформиться в мозгах обоих следователей, когда Палмер заметил: – Не может быть, чтобы вам не показалось странным поведение адвокатов. Просто вы слишком привыкли к традиционному конфликту интересов и все списали на него. Но вот что я вам скажу. Мистер Уоллес и мистер Уоллес – они братья – не просто семейные адвокаты. Уж очень уверенно держатся и с Давенхеймами, и с прислугой. И взгляд у старшего мистера Уоллеса, я бы сказал, хозяйски оценивающий. Не люблю, когда посторонние таким взглядом утюжат мой сад, словно бы он уже у них в кармане. – Кстати о саде, – вскинула голову Лисбон. – Не могли бы вы показать нам то место, где росли осенние крокусы. Хочется представить себе ваш разговор с миссис Давенхейм, так сказать, в реальных декорациях. Ларсон лишь согласно кивнул, и оба агента поднялись, чтобы распрощаться с хозяйкой и поблагодарить за угощение. Сада они и вправду еще не видели, а он того стоил. Это стало понятно, когда Палмер повел их по живописной тропинке, мощенной фигурным камнем, мимо цветущих кустарников, меж которыми на зеленых лужайках были разбиты клумбы цветов, подобранных по цвету, размеру и виду так, чтобы создавать узоры, словно причудливые живые ковры. Кое-где на глаза агентам попадались удобные скамейки в тени аккуратно постриженных деревьев. Несмотря на засуху последней недели, все радовало яркой свежестью зелени и цветов, и внимательный глаз фэбээровца не без труда приметил вровень с газонной травой головки оросительных установок. «Давенхеймы не бедствуют, если могут позволить себе такой сад и такого садовника, – подумал он, и чувство легкой зависти застенчиво поскреблось в его сердце. – Могу себе представить, какой у них пруд с водопадом». – Пруд я вам тоже покажу, если желаете, – словно угадал его мысли садовник. Он шел широким пружинистым шагом, подставив лицо ранневечернему солнцу, и с видимым удовольствием вдыхал воздух, напоенный ароматами сада. – Сейчас уж птицы отпели и высиживают птенцов, а по весне до начала лета такие трели выводят, скажу я вам… Старик прищурился, окинув любовным взглядом верхушки дальних вековых деревьев, видимо оставшихся не вырубленными по границам имения Давенхеймов. Дорожка вильнула вправо, огибая цветущий куст бугенвиллий, очень похожий на те, что росли в саду тетушки и дядюшки Мур, и все трое оказались на «том самом месте». Справа и слева на клумбе росли махровые бархатцы, небольшие, недавно из питомника, но очень живописные в своей ярко-тигриной окраске. – Вот тут обычно и растут мои крокусы, – старик показал рукой на бархатцы и пояснил: – Эти цветы я высадил на время, пока сюда не вернутся безвременники, чтоб место не пустовало. Бархатцы неприхотливы, быстро разрастаются и нарядные. – А та дорожка, должно быть, ведет к пруду? – спросила Тереза. – Да, – кивнул садовник. – Оттуда и шла миссис Давенхейм, когда мы с Сантьяго возились с луковицами. Лисбон огляделась. Дивное место этот сад. Чувствовалось в нем что-то сказочное, словно он был не просто рационально организованным пространством, а одушевленным существом. Прежде лишь сад Муров, безнадежно запущенный по сравнению с этим, рождал в ней такое чувство. Понятно, почему Палмер так ревниво относился к Уоллесам, которые якобы по-хозяйски вели себя в его детище. А кстати, почему «якобы»? Старик не похож на параноика. – Мы проверим характер деловых отношений адвокатов с покойным, а заодно и условия завещания, конечно, если оно есть, – пробормотала она скорее себе, чем мужчинам. – Вот-вот. А миссис Давенхейм… Она не убийца, поверьте моему опыту, – Палмер болезненно поморщился, словно понимая, как несерьезен этот аргумент в устах «любителя детективов». – Мы разберемся, не волнуйтесь, – серьезно кивнул Ларсон и добавил: – А можно посмотреть пруд? – Извольте, – садовник сделал приглашающий жест в насмешливо-старомодной манере и зашагал по дорожке, которая спускалась в самое низинное место сада. Пруд оказался вовсе не таким маленьким, как ожидали агенты, неровно-округлой формы и заросший по краям живописным папирусом. Противоположный берег, до которого было футов восемьдесят, обрывался сложенной из камня отвесной стеной высотой футов двенадцать, с которой низвергался небольшой водопад. Собственно, изначально обрыв был отвесной стеной холма, к вершине которого вела довольно крутая, но прочная и удобная лестница. Вода же подавалась на холм и отводилась из пруда, видимо, по какой-то гидротехнической системе, так что сам водоем был проточным и чистым. В противоположной стороне от водопада, у того места, где стояли садовник и агенты, на зеркальной глади росли лотосы. Они только начали цвести и представляли собой завораживающее зрелище: в окружении огромных листьев белоснежные с золотистой сердцевиной и золотисто-желтые огромные цветы. Тереза просто стояла, улыбаясь, как восторженная дурочка, не в силах оторвать взгляда от этого чуда. Справа от нее, у самого берега, белела небольшая круглая беседка, где одиноко пустовало плетеное кресло-качалка. Ажурная шаль, оставленная в нем словно только что, ожидала хозяйку. А пара гоночных машинок и робот-трансформер, пристроенные на скамейке, протянувшейся по периметру ротонды, свидетельствовали, что она частенько ходила сюда с детьми. – Мистер Палмер, вы – волшебник! – с чувством сказала Тереза. – Я – садовник, – улыбнулся старик. Они еще постояли какое-то время, слушая шум воды и глядя на лотосы, обратившие головки к западу, куда клонилось солнце, и нехотя двинулись назад. Палмер, напоследок окинув взглядом пруд с водопадом, лукаво усмехнулся, бросив Ларсону: – А жаль, что ваш диктофон не камера и не может запечатлеть этого, да? – старик махнул рукой. – Но вещь стоящая, по всему чувствуется, и радиус действия что надо. Тереза в изумлении наблюдала, как спокойный и уверенный в себе Ларсон краснеет до кончиков ушей, растерянно хлопая глазами. А довольный старик расхохотался в голос, заливисто и радостно. – Эх ты, Джеймс Бонд! Да у меня ж слуховой аппарат! – захлебываясь от смеха, Палмер откинул длинную прядь с уха, обнажая едва заметное устройство. – А твой «жучок» дает помехи на него. Я сразу понял, но интересно было, на сколько карты памяти хватит. – На несколько часов, – пробормотал Свен, потом вдруг прыснул, глядя на садовника, и спустя мгновение хохотали уже все трое. Охранник с недоумением проводил взглядом черный «Лексус», увозивший прочь чересчур повеселевших агентов. – Ай да дед! – весело мотнул головой Ларсон. – А я-то хорош, нечего сказать! Поделом мне – нефиг считать себя самым умным. – Да уж, – мягко улыбнулась Тереза, – потешил нас магистр ботаники, нечего сказать. – И добавила от души: – Удивительно обаятельный мужчина! И, похоже, совершенно влюблен в свою Лауру. – Золотинку… – пробормотал Ларсон, выруливая на шоссе. – Что? – Знаешь, вот именно таким я в детстве и представлял себе Тома Бомбадила. – Ах да, Грейс говорила, ты когда-то был «порядком толкинутый недоросль», – Тереза с улыбкой глянула на Ларсона, пытаясь угадать в четком и сухом мужском профиле мягкость детских черт. И вдруг в памяти всплыло другое лицо – нос с горбинкой, внимательные глаза зоркой птицы и упрямый завиток надо лбом. – Ларсон, а что ты говорил про эпилепсию? Как болезнь коронера связана с… э-э… тем, что ты мне рассказал? Тон сказанного был таким не похожим на прежний, что Ларсон удивленно покосился на спутницу, затем вновь сосредоточился на дороге. – От Грейс я знаю, что ваш коронер состоял в пресловутом списке мистера Джейна, как один из кандидатов на роль Кровавого Джона. Тереза кивнула, добавив: – Но я не думаю, что это он. Хотя… – …он как-то с этим связан, да? – Не могу понять, в чем тут дело, но да, есть такое чувство. – Она помялась, не решаясь, говорить ли то, о чем молчала столько лет. Да что уж теперь-то? Тем более после такого драматичного объяснения с Патриджем. И она рассказала то, о чем прежде сочла нужным умолчать – о последнем письме кузины, в котором та писала, как познакомилась с молодым врачом, странно, почти неуловимо похожим на вечно где-то разъезжавшего Патрика. Какой он милый, этот Б., и о шарике с Микки-Маусом, и о ванильно-клубничном мороженом, которое Б., оказывается, любит так же, как она. И как они гуляли втроем погожими вечерами в парке и у реки, и как он понимает ее, потому что в детстве много страдал. И как здорово было бы познакомить его с Патриком, когда тот вернется. Б. такой тихий, деликатный и застенчивый, ему полезна будет дружба Патрика, ведь ее муж такой великодушный, сильный, успешный. А Б. – он совсем как Денни, каким тот стал бы, не испорти его отец… Письмо было длинное-длинное. Энджела по обыкновению писала его несколько вечеров подряд, уложив дочку спать. Благодаря этому у Терезы был полный отчет о последних днях жизни сестры и племянницы вплоть до того дня, когда Энджела с дочкой ждали в гости своего нового приятеля – последнего дня их жизни. В полдень той роковой пятницы, идя с дочкой на прогулку, сестра опустила в почтовый ящик пухлый конверт. В нем письмо хранилось и по сей день в шкатулке под книгой Кэрролла, на самом донышке, под пластиной, ловко имитирующей дно шкатулки. Никому и никогда Тереза не показывала его, и, видимо, не покажет. А вот рассказать пришлось. Ларсон ответил не сразу, что-то складывая в уме. Наконец произнес: – Итак, белая женщина двадцати восьми лет и девочка около четырех, о которых вы мне говорили в «Трех пинтах», – это, ко всему прочему… – …моя двоюродная сестра по матери Энджела Энн Раскин, в замужестве миссис Джейн, и ее дочь – мисс Шарлотта Джейн. Ларсон открыл было рот, но Тереза продолжала без паузы: – Я не знала, что Бретт эпилептик, как долгое время не догадывалась, что он и доктор Б. из письма сестры – одно лицо. А вчера у меня совершенно непрофессионально сдали нервы. К тому же Патридж – парень неглупый. Он понял мотив моих с ним встреч и потребовал объяснений. Думал, я его использую по наущению Джейна. Ну, я и выдала ему открытым текстом, в чем мой интерес к его скромной персоне и что мне известно о его отношениях с Энджелой, и… никак не могу себя поздравить с этим. Знаешь, я ведь просто по наитию высказала совершенно безумную версию, и он мог бы сделать вид, что не понимает, о чем речь. Я бы поверила, извинилась, на том бы и закончили, ведь ни единого свидетельства, кроме каких-то мутных догадок и сопоставлений у меня не было! – Ясно, – кивнул Ларсон, – но я остаюсь при своем мнении: вы спровоцировали друг друга, и это, возможно, к лучшему. А эпилепсия тут вот при чем. Препарат, который мы нашли в желудке мисс Мартинс, как предполагают в невадском отделе, хотя не влечет столь быстрого и видимого разрушения личности, как другие наркотики, может в качестве побочного эффекта вызывать некоторые поражения мозга, ведущие к шизофрении, а также к нарушениям памяти вплоть до частичной амнезии и к усугублению эпилепсии при видимом облегчении симптомов заболевания. – То есть? – В общих словах припадки случаются реже, но становятся глубже и тяжелее, с галлюцинациями и потерей памяти. Кстати, как и в случае с колхицином, повреждающий эффект до некоторой степени может быть сглажен танинами. Для более детальных исследований у нас недостаточно препарата, да и сами эти исследования сложны и кропотливы. В качестве постоянных подопытных обычно используют человекообразных приматов, но на все вопросы таким образом не ответишь, поскольку речь о высшей нервной деятельности, о мышлении и личности… Причем, заметь, и за этим делом маячит фигура КД. – Но ты сказал, эпилепсия доктора что-то объясняет. – Да, в общем, мало что, кроме пока не оформившейся и весьма бредовой версии. И вот еще что: в подобии наркотического транса, вызываемом небольшими дозами препарата, человек становится невероятно гипнабелен и при этом не утрачивает способности к вербальному общению. – Идеальная сыворотка правды? – Если бы! Все гораздо серьезнее... Подождем, что выяснит Джейн, а параллельно попытаемся покопаться в архивах Лейланда. Кстати, у тебя есть планы на будущую ночь?

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Патрик Джейн проснулся как от толчка. Мотор работал, кондиционер создавал в салоне приятную прохладу, а за окном изнывала от жары окраина Финикса. Часы в салоне показывали почти пять пополудни, и солнце, подбираясь с запада, жарко лизало левую щеку. Ну, что ж, пора еще раз наведаться к доктору, но сначала купить что-нибудь прохладительное, чтобы утолить жажду. Забегаловка через дорогу наискосок вполне сойдет. Заведение и впрямь оказалось выше всяких похвал, если, конечно, не использовать его по прямому назначению – не есть того, что там готовили. За три доллара Джейна снабдили одноразовой бритвой и пустили в душ, откуда он вышел свежим и благоухающим мылом с ароматом дыни. А бутылка минералки из холодильника и пачка сырных чипсов совершенно примирили его с реальностью. Подкрепившись, он ополоснул руки остатками воды и зашагал к дому Софи Миллер. Едва завернув за угол, увидел белый седан, въезжавший в ворота докторского владения. К тому времени как Джейн поравнялся с ними, ворота уже закрылись. Он усмехнулся: "Ну-ну!" Нет, он не станет звонить и объясняться по домофону, благо вырос среди фокусников и гимнастов. Никто на Гранада-роуд не заметил, как и где этот человек перемахнул через стену. Материализовавшись по ту сторону забора, мужчина отряхнул руки и двинулся по дорожке к двери коттеджа… Чай издавал дивный аромат лесной земляники. Софи, облаченная в просторную тунику и босиком, с удовольствием вдохнула его – запах детства. Она выросла в Новой Англии, портлендская девчонка, привыкшая к пронизывающим соленым ветрам и снегу. Отец брал их с братом на охоту, и там, в лесах у границы с Канадой, они не раз набредали на земляничные поляны, усыпанные мелкой сладкой ягодой, ярко-красной и душистой. В Аризоне же ее часто мучила жара. Тихоокеанские ветры Калифорнии сюда не долетали, здесь чувствовалось обжигающее дыхание пустыни, от которого спасал лишь дом или офис с постоянно работавшими кондиционерами. Порой она даже скучала по холодным туманам своего детства, по портлендским дождям и рождественскому снегу. Ей показалось, в гостиной пробежал сквозняк. Ну конечно, она опять не захлопнула дверь. Надежная система сигнализации и высокая ограда вполне гарантировали безопасность и приватность существования, но при постоянно работающем кондиционере дверь все же лучше закрывать. Доктор Миллер, прихватив чашку, направилась в гостиную. На диван в дальнем углу она в первое мгновение не оглянулась, но, должно быть, боковым зрением отметила: что-то изменилось. Софи обернулась и замерла с кружкой чая в руках. На диване сидел человек, которого она меньше всего ожидала увидеть у себя в гостиной. Профессиональный взгляд психиатра привычно отметил некоторое едва заметное напряжение в нарочито расслабленной позе, изумленно изогнула бровь (это выражение ей удавалось бесподобно, позволяя выглядеть обворожительно и по-королевски величественно): – Патрик? Вот уж не ожидала. Чему обязана? – она позволила себе снисходительно-вежливую улыбку. Пожалуй, пока достаточно. «Черт, они же говорили, что охранная система надежней не бывает! Чертов фигляр! Самоуверенный фат! Как он вообще попал сюда?!!» – Не дуйся, старушка, я по делу, – Джейн, казалось, совершенно расслабился и, смешливо прищурившись, изучал, то есть буквально читал ее. – Ну, что ж, пойду налью тебе чаю, – и доктор Миллер повернулась, чтобы идти в кухню, а больше, чтобы он перестал, наконец, изучать ее. Ей до сих пор невыносимо было вспоминать их последний разговор. Он понял о ней все тогда. Она не имела больше власти над ним, ее очарование лопнуло, словно мыльный пузырь, обдав Софи с ног до головы неароматными брызгами оскорбленного самолюбия. Следа не осталось от того сломленного человека, над которым она имела власть много лет назад. Или думала, что имела? Все тогда ее предали: сначала муж, потом коллеги, знакомые, Лейланд. И он. Отряхнул ее, как пыль с ног, легко вскочил в полицейский внедорожник, за рулем которого его ждала до обидного хорошенькая, самоуверенная девица, и уехал, не пожелав больше видеть Софи никогда. А теперь вот нарисовался у нее в гостиной, потому что решил в свою очередь попользоваться ею – «по делу»? Доктор Миллер неожиданно для себя самой фыркнула, как рассерженная кошка, и тут же услышала за спиной легкие шаги бывшего пациента. Он умел ходить неслышно, и в свое время ей понадобилось немало времени, чтобы различать едва заметное колебание воздуха, потому что никакого шума шагов и не было. Но, видно, такова уж была природа этого странного человека, потому что он никогда не крался, двигался стремительно и в то же время небрежно, по-детски размахивая руками и раскачиваясь из стороны в сторону, как завсегдатай портовой пивной. Забавный, беспечный с виду и очень опасный для того, кто даст ввести себя в заблуждение, поддавшись чарам «милого мальчика». – Решил составить мне компанию? – бросила она через плечо. – Просто люблю сам заваривать себе чай. – Не знала. – Откуда ж? – в голосе гостя слышалась снисходительная насмешка. – В обстоятельствах, в каких мы свели знакомство, у тебя не было случая это узнать. Софи сняла с полки сувенирную кружку с изображением моста Золотые Ворота в Сан-Франциско и подала гостю, уже успевшему по-хозяйски обдать заварник кипятком и всыпать в его ситечко столовую ложку с верхом земляничного чая. Наблюдая уверенные движения бывшего пациента, женщина не могла не поддаться очарованию особой их грации – скупых, точных и в то же время плавных. Так двигается человек, совершенно уверенный в себе, самодостаточный и, пожалуй, успешный. Есть ли ее заслуга в этом? «Несомненно, и он сам это признает», – сказала она себе и тут же поняла, что сомневается в собственной правоте. Джейн, каким она помнила его, когда он покидал клинику, тот, каким, должно быть, пришел в КБР, если ее информация верна, был все тем же сломленным человеком, разве что лишенным иллюзий, свойственных психически больным людям. И все же сегодня он пришел к ней! – Ну, и что за дело привело тебя ко мне? – она отпила остывающий чай, глядя на незваного гостя поверх края чашки. – Думаю, к услугам КБР немало консультантов моего уровня и в Калифорнии. Насколько мне известно, Институт Лейланда процветает. Он глотнул, прикрыл глаза, смакуя крепко заваренный ароматный напиток, и взглянул на нее совершенно без насмешки, холодно и тяжело: – О да. Но это касается не полиции, а нас с тобой, Софи. Она лишь удивленно вскинула брови, чувствуя, как сердце ухнуло, подскочило и бешено заколотилось где-то в горле. Джейн смотрел ей в лицо не отрываясь, и доктор поняла, что щеки ее пылают, а голос не слушается. Что бы он ни понял, затягивать паузу не стал, сказав напрямик: – У меня мало времени, док. Твоя мимика выше всяких похвал, но я не бог весть какой театрал и вряд ли могу оценить качество игры. Ответь мне на один вопрос: кто кроме тебя работал со мной в первые недели моего пребывания в клинике? – Я… не понимаю… – Кто кроме тебя работал со мной как с пациентом? Что тебе непонятно? – Но откуда… С чего ты взял? – дрогнувший было голос обрел силу. – Что за фантазии, Патрик! Разве ты не помнишь? Я была твоим лечащим врачом на протяжении… – Я это помню. Кто еще? – Что значит «еще»? Если бы был кто-то еще, ты помнил бы. Ты был не настолько помешан, чтобы не помнить. Депрессивный синдром конечно… – Софи, у меня мало времени и еще меньше желания вникать в психиатрические ярлычки, которые ты мне навешивала. И я помню. Я помню странные бредовые состояния, видения, которых не было у меня ни до, ни после тех первых недель. Непонятные кошмары, картины детства – то ли сон, то ли бред, которые сменялись дивной радостью, эйфорией просто, и вновь кошмары. Помню полную потерю чувства времени и пространства. Долго я считал, что это обычные проявления острого психического расстройства. Но теперь так не считаю. – Ну, проявления психического расстройства очень индивидуальны… – Ты меня задерживаешь. Ответь просто, кто! – Послушай, даже если бы твои фантазии имели некоторую реальную подоплеку, обсуждать это было бы неэтично… – Неэтично?! Я думал, медицинская этика на стороне пациента. Нет? – Джейн говорил очень тихо, лишь губы его побелели. – Хватит, Софи, я не отступлюсь. Тебе придется рассказать все, и ты знаешь, мне не составит труда понять, когда ты соврешь. Ну же! Женщина глянула на него, и судорога пробежала по ее лицу. Губы дрогнули, и она заплакала. Мужчина не двинулся. Остановившимся взглядом он смотрел, как она всхлипывает, сморкается в салфетку, брызгает из крана водой на покрасневшие веки, пьет внезапно ставший горьким чай. Наконец она в последний раз шмыгнула носом, судорожно вздохнула и решилась: – Хорошо. Я расскажу тебе. Но ты должен понимать, Патрик, как бы ни виновата я была перед тобой, я желала тебе только добра и… скорейшего исцеления. И еще… – она помялась. – Сохрани в тайне, что узнал это от меня. Я боюсь…

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Тереза не успела удивиться вопросу, который любая женщина на ее месте сочла бы непристойным, а ей предлагалось обсудить как сугубо деловое предложение. Раздался звонок, и взволнованный голос ван Пелт сообщил, что у них ЧП: миссис Давенхейм исчезла из больницы. – То есть как это «исчезла»?.. - прикрыв рукой динамик телефона, Лисбон в двух словах объяснила Ларсону суть дела, и на ближайшем развороте «Лексус» решительно поменял направление движения. – …Ее не могут найти, – голос ван Пелт из динамика громкой связи звучал чуть напряженно. – Чо и Ригсби уже там. Охрана клиники мобилизована на поиски. Ребята запросили записи с камер видеонаблюдения. Пока неизвестно, покидала ли миссис Давенхейм клинику, а если да, то по собственной воле или по принуждению. – Понятно. Оставайся в конторе, Грейс. Через четверть часа мы будем в клинике. Тереза отключилась и чертыхнулась в сердцах и с чувством. Ларсон покосился на нее и промолчал, лишь уголок рта едва заметно дрогнул. Он знавал женщин, которые употребляли такие словечки, что у видавших виды мужиков уши вяли, но ни одна не вкладывала в них столько чувства, сколько эта «зажигалка» в свое «черт возьми!». Мда, похоже планы меняются быстрее, чем возникают. Внедорожник плавно скользнул правее, на съезд с Линкольн-хайвей, описал широкую дугу и вывернул на Стоктон-бульвар. Когда вдали показались корпуса медцентра, Лисбон лишь обреченно вздохнула. Не то чтобы нараставший ком проблем в расследовании был ей в новинку, но вот именно сейчас дело Давенхейма так некстати запутывалось и обрастало всякими осложнениями, не оставляя ни времени, ни сил на мистера КД, кем бы он ни был, чтоб ему… А он был. Был. С некоторых пор Тереза, что называется, спинным мозгом чувствовала, будто за ней следят, и это не праздное любопытство – с чего бы? – и не пылкость ревнивого воздыхателя – вот уж чего никогда не было в ее жизни, femme fatale не ее амплуа. Это чувство не покидало Лисбон в компании Патриджа, но было связано не с ним. Рядом с Джейном она забывала было о нем, как о вечно ноющем зубе, но, едва они расставались, оно возвращалось, наполняя сознание ужасом, против которого бессильны доводы разума, здоровая самоирония и даже меры по усилению безопасности, если бы ей пришло в голову таковые предпринять. Тереза даже подумывала, не обратиться ли за помощью к психотерапевту, ведь это же нехороший симптом, когда кажется, будто тебя преследует или за тобой следит дикий зверь. Тигр Блейка следит из неведомого сумрака, он и есть этот Сумрак… Месяца три назад Чо, большой любитель почитать – просиживал с книжкой всякую свободную минуту – дал ей почитать довольно странный роман одного современного русского фантаста, кажется, чуть ли не психиатра по профессии. Там Тигр был обличьем этого самого Сумрака – не злого и не доброго, не света и не тьмы, но альфы и омеги душного и безрадостного мирка, в котором свет пытается жить согласно договору с тьмой, а подобие порядка поддерживают какие-то странные «дозоры»; где нет Бога, а Христос всего лишь «абсолютный» светлый маг-неудачник, весьма оригинально названный «нулевым». Наверно, Тереза была слишком католичкой, слишком христианкой, чтобы не задыхаться в такой душной «реальности», но книжку, неожиданно увлекательную и захватывающую, проглотила за две ночи. Ей вдруг подумалось: «А что если неведомый Тигр и вправду породил исчадие ада, которое они ищут, наделив его мощью зеркала силы, и чем больше они сражаются?..» Тереза тут же отмела эту мысль, не додумывая: вот еще! Хороша же она будет, старший агент сыскной полиции, начальник группы, одержимая паранойей и фантазмами заокеанского сочинителя! Да и события минувшего уикэнда подействовали на нее, на первый взгляд, парадоксальным образом. Она стала меньше бояться собственных страхов. Оказалось, знать, что враг и впрямь за тобой следит и в любой момент готов нанести удар, не так страшно, как сознавать беспочвенность своих кошмаров, понимая, что медленно и верно погружаешься в безумие. Самое страшное – это лишиться рассудка. В любом ином случае всегда есть шанс победить врага. Мы еще посмотрим, кто кого! – Мы найдем ее, шеф! – Уэйн Ригсби смотрел на нее сверху вниз и в то же время словно бы снизу вверх (вот ведь парадокс), и во взгляде его было столько же отчаянья, сколько в голосе бодрой уверенности. Ага, значит, они уже на месте, а она, барахтаясь в потоке собственного сознания, и не заметила. – Когда это произошло? – ее вопрос прозвучал, возможно, мягче, чем следовало, и уж, во всяком случае, значительно мягче, чем ожидал Уэйн. Ей и впрямь было неловко за свой зверский вид – еще примет на свой счет. Где ж ему знать, о каком мерзавце она думала только что? – Э-э… трудно сказать, – Ригсби выглядел озадаченным. – В третьем часу пополудни здесь послеобеденный отдых. Миссис Давенхейм, согласно показаниям дежурной сестры, находилась у себя в палате. Когда в пятом часу та заглянула к больной, чтобы предложить вечерний чай, в палате оказалось пусто. Но, по словам медсестры, она не заподозрила ничего необычного, поскольку дверь в ванную комнату была закрыта и из-за нее раздавался шум воды. Женщина просто решила, что пациентка принимает душ или ванну, и не стала ее беспокоить. В конце концов, пациенты палат люкс могут попросить чаю в любой момент. К тому же здесь лежат люди, пережившие нервные потрясения, и персонал старается… Ну, короче, их тут вымуштровали быть неназойливыми в обращении с нервным дамами. – Понятно. Так когда же они поняли, что дама исчезла? – Когда мистер Уоллес, адвокат, пришел проведать миссис Давенхейм и не обнаружил ее в отделении. Без четверти шесть вечера. Он же выключил воду: она так и лилась в пустую ванну. – Мистер Уоллес? Это который из двух? Ригсби глянул в свой блокнот: – Джеймс. – Старший из братьев, – пояснил Ларсон, все это время безмолвно слушавший, озирая просторный холл и пустынный коридор, куда выходили двери палат. Противоположное крыло было отделено стеной, и солидная дверь с магнитным кодовым замком внушала почтение одним своим видом. – Можно взглянуть на палату миссис Давенхейм? В этот момент со стороны лифтов раздался шум, шаги, и в холл стремительно вошел плотный человек лет сорока пяти, среднего роста, в строгом льняном костюме, сидевшем на его далеко не безупречной фигуре так, что не оставалось сомнений: он сшит на заказ. Смесь досады и тревоги была на его лице, в иное время, видимо, довольно добродушном и профессионально располагающем. За плотным господином, шагавшим решительно и размашисто, короткими пробежками с прискоками едва поспевал человек в форме охранника. Он был не то чтобы очень высок, но так худощав, что Тереза про себя тут же окрестила его Долговязым. Завидев группу полицейских и агента ФБР, плотный господин, в котором Тереза узнала одного из адвокатов, столь ревностно охранявших покой миссис Давенхейм минувшим утром, направился прямо к ней: – А, старший агент Лисбон! Наконец-то вы прибыли! – несмотря на добродушный облик в голосе стряпчего звучали нотки неприкрытой иронии, с какой всякий любитель боевиков встречает приезд полицейских машин в последних кадрах, когда герой уже расправился с плохими парнями и надо лишь подсветить проблесковыми маячками его мускулы и трогательные ссадины на скулах. – Не хотелось бы учить вас вашей работе… – И мне этого не хотелось бы, мистер Уоллес. Я рада, что наши желания совпадают. А теперь мне надо задать вам ряд вопросов как свидетелю, – подчеркнуто вежливый жест в сторону коридора и подчеркнуто твердое: – Пройдемте в палату миссис Давенхейм. После первой реплики старшего агента адвокат, более всего напоминавший локомотив на разгоне, на секунду-другую замер с глуповатым видом, словно натолкнулся на препятствие, но тут же опомнился, коротко кивнул и первым направился к нужной двери. Все, кроме охранника, двинулись следом, и никто не увидел, как лицо Долговязого расплылось в довольной улыбке: он почувствовал себя отмщенным. Собственно, осмотр палаты мало что дал. Разве подкинул мысль, что побег дамы (версия похищения казалась менее правдоподобной, потому что вдова потерпевшего покинула палату одна и явно желая быть незамеченной) – решение либо спонтанное, либо, наоборот, обдуманное. В пользу первого говорило то, что все ее вещи остались в палате, в пользу второго – факт инсценировки мытья, ради чего и была оставлена текущей вода в ванной. К утру вторника будут готовы результаты дактилоскопии, но и они едва ли прольют свет на происшедшее. В конце концов, дежурные сестры, уборщица, врач, братья Уоллес и еще Бог знает кто вполне легально отметились там, и каждый мог быть соучастником побега/похищения (ненужное зачеркнуть). Адвокат выглядел взволнованным и удрученным, заведующий отделением – растерянным, а еще более растерянным – лечащий врач, старший ординатор доктор Вейл, человек одного с Лисбон возраста, по всему видать, в обычной обстановке красавчик, знающий себе цену. В любой больнице есть такой персонаж в амплуа героя-любовника. По нему сохнут все молодые медсестры, зеленые интерночки восторженно попискивают меж собой, когда он вальяжно проплывает мимо, и даже ординаторши одобрительно ухмыляются, сканируя взглядом его упругие прелести и живо домысливая все, что сканированию не поддается. Он и сейчас, несмотря на конфуз ситуации, пытался кокетничать с единственной доступной для него женщиной, и делал это с такой искренне-детской уверенностью в своей неотразимости, что Тереза едва сдерживалась, чтобы не щелкнуть его по носу. Буквально. И как же благодарна была она Ларсону, который весьма решительно предложил молодому человеку прогуляться по отделению на предмет осмотра палат, грузовых лифтов, черных лестниц и прочих интересных мест. – Вам э-э… лучше надеть белый халат, – кисло промямлил Вейл. – В том крыле, за дверью, больные с серьезными патологиями. Лучше не беспокоить их появлением постороннего человека, а к людям в халатах они относятся как… э-э… к части обстановки что ли… – Да нет проблем! Глядя на удалявшихся «коллег», Тереза осознала, что ей достался крепкий орешек Уоллес-старший, и разгрызать его придется в одиночестве. Минут десять ушлый стряпчий пытался водить ее кругами, исполняя на бис сказку про белого бычка. Наконец, видимо, и ему это наскучило, к тому же старший агент Лисбон даже не пыталась сделать вид, будто слушает, думая о чем-то своем. Ну, то есть, отклонись он от заученного текста, она бы поставила ушки на макушке, но в мистере Уоллесе жил его непутевый прадед по матери, провинциальный актер, и твердое знание роли было для него делом принципа, выше всяких импровизаций. Непонятное беспокойство овладевало Терезой все сильнее. Она никогда не была суеверной, но именно это чувство «сердечного онемения», как она сама определила его когда-то, часто предшествовало переломным событиям ее жизни, далеко не всегда трагическим, но непременно значимым. Собственно, значимые события сыпались одно за другим. Во всяком случае, всплеск активности (дурацкое определение!) КД, отношения с Джейном, догадки Ларсона, обстоятельства гибели Лорелии Мартинс и загадки Патриджа занимали ее больше, чем убийство Давенхейма, а так быть не должно. Молодая женщина бросила взгляд на адвоката, бисировавшего по пятому разу, и решительно прервала бесконечную арию: – Почему вы с братом не позволили нам поговорить с миссис Давенхейм сегодня утром? – Э… А? – адвокат запнулся, но нашелся быстро: – Я же говорил, у миссис Давенхейм был шок! Она была не в состоянии выдержать полицейский допрос. Не забывайте, она попала в больницу! – Но и заведующий отделением, и лечащий врач считают, что ее состояние хоть и несколько подавленное, но далекое от шока. Ее готовы были выписать завтра утром, поскольку в дальнейшей госпитализации она не нуждалась. – «Ага, а не будь она Давенхейм, ее вообще никто не госпитализировал бы, сочтя симулянткой». – Вот я и задаюсь вопросом, почему вы, мистер Уоллес, и ваш брат сделали все, чтобы не позволить вдове убитого дать показания, помочь следствию найти убийцу мужа и подтвердить свое алиби? Собственно, мы и сами выясним, но ваша линия поведения неразумна, если, конечно, у вас не было иных, пока лишь вам одним известных целей, далеких от соблюдения интересов клиента. – Что?! – Мой вывод логичен. Вы не согласны? Разубедите меня. Эмоции не аргумент против доводов разума, поэтому давайте не будем ссориться и обвинять друг друга. Возможно, я чего-то не знаю. Так расскажите мне. – Что они понимают, эти врачи! – фыркнул Уоллес. – Если она была в нормальном состоянии и не нуждалась в помощи, то почему сбежала? Да ее нервы совершенно расстроены! Она была привязана к мужу, даже слишком, мне кажется. Она просто исступленно обожала его, как нервные особы обожают ярких людей вроде Давенхейма. Она в шоке. После его смерти жизнь ее потеряла всякий смысл! О боже!.. Нет... Нет, только не это... – глазки Уоллеса скорбно округлились от ужасной догадки, и в этот момент у Терезы в кармане ожил телефон. Звонил Чо. Камеры не зафиксировали никого, похожего на миссис Давенхейм, покидавшего здание. Либо она изменила внешность, что исключает шок и аффектацию, либо… Она и не покидала клинику. И что это значит? Словно отвечая на ее безмолвный вопрос, Чо доложил, что здание осмотрено от крыши до подвалов включая морг. Безрезультатно. Лисбон взглянула на притихшего адвоката: – Мистер Уоллес, смею вам напомнить, что у вдовы Давенхейма двое детей, которым она, насколько мне известно, любящая мать. В таких обстоятельствах женщина вряд ли может считать свою жизнь «потерявшей всякий смысл». В прежние времена, когда войны и прочие авантюры косили мужское население в несметных количествах, добрую половину, если не две трети человечества, растили вдовы. И, заметьте, все они были в здравом рассудке. Стряпчий, пунцовый как рак, открыл было рот, но тут же закрыл его. – Вы не ответили на вопрос, и даже ваш «неответ» лишен аргументации, – она поднялась, давая понять, что разговор окончен. – В ближайшее время мы еще встретимся для серьезного разговора. У меня просьба к вам с братом пока не покидать Сакраменто. Надо же, он отнял у нее добрых двадцать пять минут своими разглагольствованиями ни о чем! Старший агент с кислой миной проводила взглядом плотную фигуру стряпчего в дорогом костюме, не без удовольствия отметив, что победительного гонора в его манере двигаться поубавилось. Затем подошла к окну. Палата беглянки уже была осмотрена вдоль и поперек, и Тереза не пыталась найти что-то такое, чего не заметили до нее. Она лишь оценивала общий облик этой комнаты и старалась представить, как должна была бы чувствовать себя женщина, которая вернулась домой и обнаружила любимого супруга мертвым. Заросшее щетиной, осунувшееся лицо Патрика Джейна всплыло в памяти – таким она впервые увидела его в стенах КБР около девяти лет назад. Джейну подобная потеря едва не стоила рассудка. Правда у миссис Давенхейм остались дети, о чем Тереза только что заметила адвокату. И все же вдову помещают в отделение больницы, больше напоминающее санаторий для скучающих ипохондриков. Вряд ли доктор Вейл предпринимал хоть какие-то врачебные усилия в данном конкретном случае. Неврачебные, впрочем, тоже… Молодая женщина огляделась. До сих пор у нее были иные представления о больничных палатах. Шикарная кровать, на редкость ухоженные живые цветы, миленькие обои и шторы в цвет, уютный ковер на полу и ванная, отделанная дорогим кафелем, плазменная панель вполстены и дамские журналы – между прочим, свежие номера. Вот эти миссис Давенхейм, без сомнения, листала. Что тут? Отдых на Багамах, недвижимость в Калифорнии и Флориде… Хм, видимо, у нее и впрямь шок… Взгляд Лисбон остановился на пульте от телевизора в складках одеяла. Похоже, дама смотрела телевизор, лежа в постели. Тереза включила плазменную панель – и тут же выключила: на огромном экране, истошно визжа, выясняли отношения две толстухи. Значит, дневное «мыло» закончилось и началась череда скандальных вечерних ток-шоу. Дверь открылась, и на пороге возник Ларсон: – Мне показалось, кто-то кричал. – Это телевизор. Странный выбор канала для дамы в ее состоянии, не находишь? – Тереза еще раз щелкнула пультом, поспешив убрать звук. – Я поняла бы, увидев National Geographic, но это… Известный ведущий сайгаком скакал по рядам ревущей публики и не спешил разнимать безобразно дерущихся матрон. – И журналы… Я чего-то не понимаю в убитых горем вдовах, да? – Да, мне это тоже показалось странным. Днем, как я выяснил, там сплошное «мыло». Что-то вроде «Богатые и красивые» или «Никто кроме тебя». А между тем миссис Давенхейм, урожденная мисс Белл, имеет магистерскую степень по филологии, вторая на курсе по успеваемости и просто органически не способна смотреть такое. В шкафах библиотеки Давенхеймов Кант, Голсуорси, Фейхтвангер, Драйзер, Томас Манн, Ролан Барт, Достоевский, Чехов, еще какой-то русский... э-э-э… Вла…димир… э-э… Соло…вь…ов, кажется… Миссис Палмер определила все это собрание как «книги мадам». Наша пропажа не «среднестатистическая американская домохозяйка», если ты понимаешь, о чем я. – И что все это значит, по-твоему? – Лисбон окинула взглядом обстановку. Ларсон пожал плечами: – Выясним. А теперь нам пора. Ваши и наши закончили осмотр больницы. Ее здесь нет. От персонала тоже толку мало, – федерал распахнул дверь, пропуская напарницу, и они направились к лифту, кивнув на прощание заведующему отделением, который с мрачным видом мерил шагами холл у поста притихшей медсестры. Доктор Вейл, забившийся в угол кожаной софы, вяло кивнул в ответ. – Не больница – санаторий, – усмехнулась Лисбон, когда лифт тронулся. Ларсон только мотнул головой, давая понять, что здесь говорить не намерен. В входа в здание их уже ждали Ригсби с Чо и пара неулыбчивых федералов, уже примелькавшихся, но еще не знакомых, каждый из которых молча пожал руку Свену и кивнул Терезе. – Миссис Давенхейм объявлена в розыск, – тихо сказал Ригсби. Тереза кивнула в ответ: – Значит, на сегодня все. Расходились молча. Ларсон вызвался довезти Терезу до штаб-квартиры КБР, где на стоянке дожидалась ее машина, и лишь теперь, когда они остались одни, по дороге на стоянку (эх, надо было воспользоваться подземной в такую-то жару), продолжил разговор как ни в чем не бывало: – Санаторий для состоятельных неврастеников – только та часть отделения, где лежала миссис Давенхейм. Закрытое его крыло – палаты для людей с серьезными заболеваниями и приличной страховкой. Там свой пост, своя ординаторская, процедурные кабинеты, система безопасности – словом, все свое. И окна забраны решетками. Узорными, словно в Альгамбре, но решетками. Следов вдовы я там не обнаружил, но отгадай, кого видел? Какое-то время Тереза молча смотрела на федерала. Ну конечно! Это вполне возможно. – Патриджа увезли в клинику Дэвиса. – Да. – Ты видел его? Как он? – Нет, мы не встречались. Но, судя по записям на посту сестры… – ??? – Ну да, я заглянул, пользуясь моментом и тем, что на мне белый халат. В общем, коронеру заметно лучше. Но дело не в этом. В коридоре я повстречал того парня, адвоката, которого ты попросила представлять интересы Джейна на допросе в субботу утром. – Рэя Хэффнера?! – Точно. Он направлялся в палату Патриджа. – Что он сказал тебе? – Ничего. Мы с доктором Вейлом довольно быстро прошли мимо. Уверен, Хэффнер не узнал меня, точнее принял за врача, не приглядываясь. Был весьма озабочен. Но дело не в этом. Минут через пятнадцать он покинул больницу на белом лимузине. И знаешь, кто встречал его у машины? Наш преподобный Стайлз. – Что?!! И ты думаешь вот так просто уйти? – А что ты предлагаешь? Заявиться к больному, едва пережившему тяжелый эпилептический припадок, и своими допросом спровоцировать еще один? Да и не думаю, чтобы врачи позволили нам это. Может, лучше обратиться за разъяснениями к Хэффнеру? Лисбон покачала головой: – Рэй нам ничего не скажет. Что касается тайн преподобного, он – могила. И пытаться нечего. Мы ведь не вправе его принудить. Оба смолкли и задумались, не зная, на что решиться. Наконец Свен взглянул на Терезу: – Ну, тогда у нас только один выход – обратиться за разъяснениями к самому Стайлзу. Тереза с сомнением пожала плечами. – Почему нет? Подумай сама, какова вероятность, что Стайлз и есть КД? Едва ли. Во всем этом деле больше пахнет наукой, чем сектой. Хотя одно другому… – он опять замолчал. Молчал долго. Потом решился: – Вот что, я все же пойду к Патриджу. Попробую поговорить с ним. Зав отделением не откажет агенту ФБР, к тому же он подавлен исчезновением миссис Давенхейм, ему не до врачебного гонора – чувство вины и все такое... Ты подожди меня здесь пока. Вам с Патриджем лучше не видеться. Не сейчас. Тереза молча кивнула, принимая ключи от «Лексуса». Ей и вправду не хотелось показываться на глаза коронеру. Возвращаться в клинику тоже не хотелось, и она была благодарна Ларсону, который, видимо, понял ее состояние. – С климат-контролем и магнитолой разберешься. Там на флешке, правда, детское – «Сказки дядюшки Римуса», «Мудрец страны Оз», сказки Кэрролла… – он улыбнулся. – Для дочки записывали, чтобы в дороге не скучала. В холодильнике кола. И ушел. В машине вскоре воцарилась приятная прохлада. Минуты текли медленно и вязко. Говорят, нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Пожалуй, что так. Ларсон взял на себя ее ношу, он сделает все как надо, лучше, чем сделала бы она. Но вместо облегчения, пусть самого небольшого, Тереза чувствовала тяжесть. Впервые за долгий день она осталась в одиночестве, и мысли ее метались между заливом Лас-Вегас, институтом Лейланда и Финиксом, куда, казалось, целую вечность назад канул Джейн, растворившись в густых вечерних сумерках. Она знала, что звонить он не станет, так они условились с Ларсоном. Во всяком случае, если того не потребуют форс-мажорные обстоятельства. А они, видимо, не требовали. Пока. И это хорошо. Будь она героиней романа, она, конечно, чувствовала бы, что происходит с ее мужчиной за сотни миль отсюда. Но ее невещее сердце лишь мерно стучало, и этот стук гулко отдавался в пустоте сознания, населенной призраками, отрывочными мыслями, неясными страхами и догадками.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Целую вечность бывший пациент молчал, опустив голову, и Софи с тупой отрешенностью разглядывала седые пряди, посеребрившие от природы светлые волосы на макушке. Она знала, что эти волосы совсем не так мягки, как кажется, потому что когда-то давно не раз касалась помраченной горем головы человека, который сейчас сидел напротив, сцепив руки в замок и напряженно перекатывал в уме факты, словно паззлы, складывая их в мозаику. Наконец он поднял голову. Глаза в лучиках морщин тоже как будто подернулись сединой и казались не голубыми, а серо-стальными, усталыми, и взгляд их был тяжелее свинца. – Что еще знаешь? – Ничего, – почти беззвучно прошелестела Софи и вновь, в который раз за долгий и мучительный разговор, заплакала. Джейн болезненно поморщился, покопался в кармане брюк, извлек вскрытую упаковку влажных салфеток – что было – и протянул женщине. Она и вправду ничего не знала. Точнее, знала-то много, но ни о чем не догадывалась, то есть ей не приходило в голову должным образом сложить факты, только поэтому и жива. Даже самому страшному тигру нужен друг юности, кто-то, кто знал его еще пушистым котенком. Но горе несчастному, если он догадается, с кем свела его судьба, – тигр не пожалеет маленькую преданную моську. Возможно, переезд в Финикс тоже сыграл свою роль. Доктор Миллер так старательно хотела забыть обо всем и обо всех, что в конце концов и о ней забыли. – Но почему я? – пробормотал Джейн, глядя, как женщина напротив промакивает салфеткой распухшие от слез глаза. – А разве ты не понял? Господи, Патрик, даже до меня, дуры, дошло наконец. …Минут через десять прохожие на Гранада-роуд наблюдали странное явление: довольно молодой белый мужчина, похожий на клерка, которому приспичило потрудиться, буквально засучив рукава, добежал до припаркованного у обочины старомодного авто и, вскочив, дал газу. Причем умудрялся одновременно переключать передачи и щелкать кнопками мобильного, прямо-таки с цирковой ловкостью лавируя и вписываясь в повороты. Один из чернокожих подростков, наблюдавших за происходящим, восхищенно присвистнул, другой схватился за мобильный, чтоб снять на видео крутые маневры старой консервной банки, но той и след простыл. Патрик Джейн гнал машину в аэропорт и слушал металлический голос, объявлявший, что абонент недоступен. Она могла просто забыть зарядить телефон, он выключился… Ну да, впервые за девять лет – бывает. Телефон Ларсона оказался в зоне доступа. После второго гудка в трубке послышалось отрывистое и напряженное «да», и Джейн шестым, седьмым, десятым чувством понял, что опоздал…

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Тереза потянулась к магнитоле, включила воспроизведение с флешки. Она почти не удивилась, когда услышала знакомую с детства историю: Алиса тщетно пыталась достать хоть что-то с полок в чудесной лавочке, где заправляла меланхоличная Овца. Читавшие книгу актеры знали свое дело. Вот спицы превратились в весла, и девочка с Овцой заскользили в лодке по глади реки. …– Скажите, а где же вороны? – В небе, конечно! Где же им еще быть! – сказала Овца и воткнула несколько спиц себе в волосы (руки, у нее уже были полны). – Не зарывай же, тебе говорю! – Почему вы все время говорите: «Не зарывай»? – спросила наконец Алиса с досадой. – Что я зарываю? И куда? – Ум ты свой зарыла! А куда – не знаю! Тереза усмехнулась: именно эти слова Овцы цитировал отец, когда она девчонкой ленилась разобраться в премудростях математики, или, как говорил Том, «тупила». Учительница неустанно назидала, что, мол, математика – царица всех наук. На самом деле это сказал когда-то давным-давно один желчного вида неопрятный старик в ночном колпаке, из-под которого выбивались всклокоченные сивые пряди. Его портрет висел в кабинете математики, и, прямо скажем, созерцание бедолаги энтузиазма юным школярам не прибавляло. Если им непременно нужен был математик для примера, лучше бы повесили портрет декана Доджсона. В детстве он был ее принцем. Маленькая Тереза втайне от всех подолгу смотрела на портрет автора на авантитуле книги про Алису – изящный, аристократически красивый молодой человек сидел в кресле, закинув ногу на ногу. На коленях его лежала раскрытая книга, но он не смотрел в нее. Задумчивый взгляд нельзя было уловить под полуопущенными веками, и блик света играл во вьющихся русых волосах, расчесанных на пробор. Казалось, он вот-вот поднимет взгляд и улыбнется ей, маленькой Алисе… …Волосы ее спутались и упали в воду, глаза жадно блестели; забыв и о вязании и об Овце, она склонилась над бортом лодки и рвала прелестные кувшинки. – Только бы лодка не перевернулась, – думала она. – Ой, какая красивая! Как бы мне до нее дотянуться? Обиднее всего было то, что, хотя ей и удалось сорвать несколько крупных кувшинок, до самых красивых дотянуться она не смогла. («Можно подумать, что это они нарочно», – подумалось Алисе.) – До самого красивого никогда не дотянешься, – сказала, наконец, Алиса со вздохом досады и выпрямилась... Тереза вздохнула. Шалтай-Болтай предупреждающе закачался, и, подняв глаза, она увидела взволнованную женщину, видимо медсестру, которая только что подбежала к машине. – Что случилось? – старший агент Лисбон опустила стекло. – Мэм, пожалуйста, это срочно! – запыхавшись, сестра говорила с трудом. – Скорее! На то, чтобы отключить приборы и щелкуть брелоком замка, понадобилось несколько секунд. Уже подбегая к двери вслед за женщиной в медицинской робе, Тереза удивилась было, почему они бегут не к центральному входу, а к приемному отделению, что такое могло случиться, вспомнила перекошенное судорогой лицо Патриджа, мимолетно удивилась пустоте приемного… Но тут кто-то схватил ее сзади, молниеносно зажав рот и нос сладковато и тошнотворно пахнущей тряпкой. В основание шеи что-то больно ужалило. Мир поплыл, померк и осыпался в пустоту…

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Свену Ларсону приходилось посещать всякого рода тренинги, но применять на практике полученные знания случая как-то не представлялось. Обычно в распоряжении начальства были опытные психологи и переговорщики. Свен же, как и большинство его сослуживцев, оценивал практическую пользу такого рода курсов весьма скептически. Так, для общего развития. Когда-то он был одним из лучших в тренировочной группе, но, подходя к палате Патриджа, отчетливо понял, что вряд ли кто хуже него знает, как действовать. Однако в душе он был авантюристом и, толкая дверь, почти наверняка знал, что действовать придется напрямик. Патридж в просторной пижаме сидел у окна, забранного мелкой фигурной решеткой, и смотрел в окно невидящим взглядом. Он не шевельнулся на звук затворяемой двери, повернул голову, лишь когда фэбээровец сделал шаг вперед. Ларсон понимал, каким жалким и нерешительным выглядит, но это было даже хорошо, хуже, если бы больной чувствовал напор и расценил его как угрозу. Судя по землисто-серому цвету лица и кругам под глазами, коронер был еще довольно слаб. Собственно, едва ли кто узнал бы в нем всегдашнего ироничного Патриджа, и даже задорный вихор надо лбом торчал, как тоскливый вопросительный знак. – А-а, вы… – уронил он и вновь отвернулся к окну. – Я, – Свен сел на стул и приготовился ждать. Что говорить, он еще не решил, как не решался и действовать наскоком, по наитию. Перемена в докторе была так разительна, что, знай Ларсон о ней раньше, подумал бы, не лучше ли и впрямь хакнуть базы ЦРУ и Пентагона со всеми вытекающими, чем сидеть тут, не зная с чего начать разговор. Минуты текли, мужчины молчали. Наконец Ларсон сказал: – Она сожалеет, что так получилось. Она… Сожалеет… Патридж медленно обернулся, и какое-то время мужчины рассматривали друг друга в упор. – Помните «Трех мушкетеров»? – ни с того ни с сего вдруг спросил больной. – Да, – ответил изумленный Ларсон, но от расспросов удержался. И не ошибся: коронер заговорил сам. Говорил он медленно, отрешенно роняя слова, как обрывки старых писем: – В классической психологии типажи героев папаши Дюма обычно используют для иллюстрации четырех типов темперамента. Атос – холерик, Портос – флегматик, Арамис – меланхолик, а Д’Артаньян – сангвиник, самый жизнестойкий, присоединился к компании позже всех, но больше всех добился. Он вновь смолк, и Ларсон боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть капризную музу откровения, снизошедшую на больного. – Да… – Патридж усмехнулся собственным мыслям, мотнув головой, и непослушный вихор вновь встал надо лбом. – А знаете, э-э-э… – Ларсон. Свен Ларсон. – Точно. Вспомнил… Знаете, Ларсон, я ведь в своей жизни любил четырех женщин, принадлежавших к четырем типам, как мушкетеры у Дюма, – он коротко и сухо хохотнул. – Я только теперь это понял. Забавно, правда? – Да, интересно, – осторожно поддакнул фэбээровец. – Одна из них, флегматик, была моей матерью. Она любила меня, но эта любовь была частью ее общего довольства миром, покоем и размеренностью быта. Лишь в отношении отца мама проявляла что-то похожее на страстную любовь, но тоже как-то вяло, словно нехотя, стыдясь. Гармония довольства земными радостями – вот что воплощала мать. Она никогда не повышала голоса, но никогда и не прижимала меня к себе горячо и нежно, как другие матери, словно самое дорогое сокровище… Незадолго до ее смерти у меня случился первый припадок. Вот тогда я впервые увидел ее испуг. Мир ее благополучия рушился, в нем больше не было оснований для покоя… – А отец? – осторожно спросил Ларсон. – Он был и не был. Вы же знаете. – Знаю что? – Бросьте, Ларсон. Вы не можете не знать, что напыщенный индюк, который учит весь мир жить в гармонии с миром, и есть мой папаша. – Если вы имеете в виду преподобного… – «Преподобного»! – хмыкнул доктор. – Между прочим, в традиции восточных ортодоксов так называют святого монаха, и в этом что-то есть, суровое и честное. А мистер Стайлз никогда не отказывал себе в маленьких и немаленьких удовольствиях жизни. Знаете, в чем суть его религии? Внушить человеку, что он всемогущ, все, что он делает, – прекрасно, ибо каждый их нас – бог. Ма-а-а-аленький такой божок, – больной показал на пальцах предполагаемые размеры «божка», – но гордый. Это называется «раскрыть в себе великий код мироздания», ну, или что-то в этом роде. Покойную матушку прямо-таки завораживали эти бредни. Патридж вновь отвернулся к окну. – Я устал, – уронил он. – Давайте, вы спросите, что вас интересует – я расскажу, что знаю. Врать не стану. Устал… – Хорошо, – кивнул фэбээровец и задумался. Кто знает, на сколько хватит человека, сидящего напротив? Да и что теперь спрашивать? Что хотел, узнал. Если только так, для прояснения деталей. – После смерти матери вы жили с отцом? Доктор отрицательно покачал головой: – Отцу «духовных чад» хватало. Он прижил меня с матерью, одной из своих адепток, мирился с моим существованием и, конечно, не бросил бы меня. Но, по счастью, незадолго до гибели мамы я познакомился с сестрой. – С сестрой преподобного? – С его дочерью от первого брака. Точнее, официально они с ее матерью не были женаты, но дочь он признал. Какое-то время они жили вместе, потом разошлись, а дочь осталась с бывшей женой. В то время, когда мы познакомились, она училась в Гарварде на факультете психологии. Это у них семейное. Отец ведь тоже психолог, и неплохой, между прочим, потому и процветает со своей сектой. – А его… э-э… мать вашей сестры? – Они однокурсники по Гарварду. – Ваша сестра не навещала отца, если вы познакомились с ней уже подростком? – Никогда на моей памяти. Крис умница, я всем обязан ей. Она… А отец вечно подсмеивался над ней, вел себя недостойно и несправедливо. Он даже материально не помогал бывшей жене. – Но зачем она приехала в тот раз? – Ну… сообщить, что умерла ее мать. Конечно, можно было письмом, но такова Крис – до последнего верит в человека. Наверно, надеялась, что смерть миссис Дарег сблизит их с отцом. – Вы подружились? – Сразу и легко. Она была совсем не такая, как мама. Порывистая и честная. Могла вспылить. Но ко мне она всегда была добра. И еще, я был ей интересен, хотя она была старше на восемь лет. Совсем взрослая девушка, выпускница Гарварда, отличница. Знаете, она никогда не относилась ко мне со снисходительным презрением, как обычно старшие к младшим. Она заботилась, и это было так по-дружески, по-сестрински. Я обязан ей очень многим. Она даже медицинское образование получила, чтобы помогать мне. Казалось, Патриджа прорвало. Прежде апатичный и усталый, он не мог остановиться и говорил, говорил: – Это ведь я обнаружил маму… тело… Я… я, кажется, упал в обморок, или это был приступ, я почти не помню ту ночь. Крис обнаружила меня всего в крови рядом с трупом матери. Все выглядело так, будто… Ну, вы понимаете. Только я этого не делал, не мог! А Крис не знала наверняка, она просто верила мне, одна она. Как она меня вытащила тогда из этого дела, сам не понимаю. Плохо помню. Я не мог выйти на улицу – все смотрели на меня, как на убийцу матери. Ведь мама не оставила завещания, и все переходило ко мне. А буквально накануне она собиралась к нотариусу, чтобы составить бумагу в пользу отца и его секты, причем мне причиталась сравнительно небольшая сумма на получение «достойного образования», как мама это называла. О ее решении знали я, отец, прислуга, библиотекарь отцовской секты. И, конечно, на предварительном следствии все это всплыло. Я был уже в таком возрасте, когда подросток понимает свою выгоду, и положение мое пошатнулось. Я не в обиде на полицейских. В конце концов, мне одному была выгодна ее смерть. Но я не убивал! Ларсон молчал, надеясь, что приступ откровений Патриджа еще не иссяк. Тому, видимо, и впрямь требовалось выговориться. – Я уехал с сестрой, как только окончилось следствие. С тех пор я никогда не встречался с отцом. До недавнего времени. Сестра устроила меня в клинику Лейланда. Мои нервы были совсем расшатаны, припадки повторялись по два раза в сутки. Жизнь превратилась в ад. Благо, я плохо помню тот период, словно все время свернулось в клубок величиной с горошину и закатилось в самый дальний угол сознания, – коронер печально усмехнулся, оценивая это сравнение, и продолжал: – Тяжелые формы падучей у детей нередко чреваты постепенным ослаблением мышления, интеллектуальной деградацией. Со мной этого не произошло благодаря стараниям Крис. К шестнадцати я значительно окреп, научился справляться с недугом, выдерживал серьезные учебные нагрузки. Школу я окончил экстерном и поступил в медицинский колледж, намереваясь получить диплом врача. Свен чуть было не спросил, что случилось с Патриджем на полпути к диплому. Почему он вдруг сменил имя, почему провел год в академке и, наконец, почему вместо интернатуры и последующей ординатуры ушел в коронеры? Но смолчал. Патридж тоже молчал, то ли обдумывая, то ли вспоминая что-то. Потом вздохнул и продолжил: – Крис вышла замуж, когда я учился на втором курсе. Дэвид стал для меня неожиданностью, и не самой приятной. В общем, я понимал, конечно, что у сестры своя жизнь, но… Она была красавица и умница, а он – так себе. Про таких обычно говорят «не пара». Ларсон понимающе кивнул. – Но они, казалось, были счастливы, и я вернулся в колледж после рождественских каникул в полной уверенности, что у сестры все хорошо. Летом, впрочем, мне их брак виделся уже не таким счастливым. Крис все чаще мрачнела, зять под всяким предлогом исчезал из дома, а когда заявлялся, глаза его бегали. А однажды я краем уха услышал его разговор по телефону с другой женщиной, наверное любовницей. В колледж я уезжал с тоской на душе, а когда приехал на Рождество, обстановка в доме была просто невыносимо тяжелой. Нет, они не ссорились, не кричали друг на друга и вели себя в высшей степени comme il faut, но атмосферу в доме можно было разливать по формам, как расплавленный свинец. Однажды – я плохо помню тот вечер – Дэвида прорвало. Он назвал Крис благовоспитанной тварью, чудовищной стервой и сукой, каких мало, или как-то так. Быстро накинул пальто и выбежал вон из дома. Сестра бросилась за ним вся в слезах, я – за ней. Было уже темно, и мы бегали по саду в поисках Дэйва. Наконец я увидел его, бросился к нему, желая высказать все, что думаю о нем… Видно, я и впрямь был нервно истощен. У меня случился припадок, первый за несколько лет. Когда я очнулся, руки и одежда у меня были в крови, а зять с пробитой головой валялся на залитой кровью траве. Такими нас нашла Крис. Патридж зябко передернул плечами и глянул на потрясенно молчавшего федерала: – До сих пор не знаю, я ли его или кто другой… Не верю, что я. Не питал я к нему такой ненависти. Но все складывалось так, что я. Мне светила психушка тюремного типа, если бы не Крис. Она ни на минуту не поверила, что это я. Все и впрямь походило на несчастный случай. Накануне шел дождь, и ноги, едва ступив на землю, разъезжались в скользкой жиже. Дэвид бежал, оступился, поскользнулся и, падая, похоже, припечатался головой о булыжники, ограждавшие дорожку. Полиция тоже так решила, и только мне все чудилось, как я загоняю его в дальний угол сада, как поднимаю камень… – Так это вы? – Нет. Не думаю. Не знаю… – Патридж поник, потом медленно поднял голову. – Не помню… Я сорвался тогда. Болезнь вернулась. Пришлось брать отпуск и ложиться в клинику на долгие недели, потом полгода реабилитации. – Тогда Рейнолдс и стал Патриджем? – осторожно спросил Ларсон. – А, вы и это знаете, – слабо улыбнулся коронер. – Польщен. Хорошее расследование. Да. Я верил, что таким образом смогу начать новую жизнь с чистого листа. У меня почти получилось. Вторая любимая женщина моей жизни, сестра, помогала мне как могла. – А кто она по типу темперамента? – Думаю, холерик. Она человек сильных чувств и переживаний. Но Крис как никто может владеть собой. Врачу иначе нельзя. А тем более, когда на твоих плечах лежит ответственность за больного брата. Я всем в жизни обязан ей, – Патридж с усмешкой мотнул головой, словно стряхивая сомнения в способности хрупкой женщины сделать столь многое. – Она свершила почти невозможное. Я почти поправился, окончил колледж, но не рискнул идти в интернатуру – опасался срыва из-за эмоциональных и умственных перегрузок. Впрочем, работа коронера тоже по-своему интересна. По роду деятельности я увлекся химией, криминологией и токсикологией. Жизнь вроде наладилась, и я забыл о болезни. Но тут в моей жизни появилась Она – третья женщина. Патридж замолчал, теперь уже надолго. Тень пробежала по его лицу, он словно оцепенел. Свен раздумывал, не решаясь прервать затянувшееся молчание. Так они и сидели в полной тишине, пока, наконец, больной не начал, медленно, словно ступая по тонкому льду: – Тем летом я приехал в Сакраменто, получив место коронера в КБР. На первых порах поселился у сестры. Ее тогда увлекало изучение парапсихологических феноменов с точки зрения психолога, психотерапевта и физиолога высшей нервной деятельности. Какие механизмы лежат в основе, скажем, феномена предвидения? Или лечения наложением рук? Чтения мыслей другого человека? – И каков результат? – Ларсона так увлек этот разговор, что он едва не забыл, зачем приехал. Больной лишь пожал плечами: – Я никогда всерьез этим не увлекался. Да и Крис, если честно. Однако она неплохой психолог. Во всяком случае, ей удавалось выдавать свои дедукции за прозрения и даже завоевать признание не только, так сказать, «коллег» по цеху «магов» и «экстрасенсов», но и скептиков, в том числе полицейских детективов. – ??? – Да, сестра принимала участие в расследовании нескольких нашумевших дел. Это началось тогда… – голос звучал тускло, без интонации, дрогнув лишь дважды или трижды, словно бы рана, которая давно затянулась, внезапной болью отдавалась, оживая в памяти, и Ларсон не сразу понял, что речь уже не о сестре. – Я встретил ее в парке. Она была с ребенком – девочкой лет четырех, прижимавшей к груди забавного медведя. Даже не знаю, зачем я к ней подошел. Это была чужая женщина с чужим ребенком, и по обрывкам ее разговора с дочерью было понятно, что муж в отъезде, его любят и ждут… Странно, я даже не искал повода, просто подошел к ним, не зная, что скажу, и тут девочка первая спросила меня, кто я, как меня зовут и где я живу. Женщина смутилась, но не стала шикать на ребенка, одергивать и выговаривать, и я ответил, что я доктор, зовут меня Бретт, я приехал в Сакраменто недавно и пока живу у старшей сестры. На что маленькая болтушка тут же сообщила, что она Шарлотта, она здесь родилась, а еще ее папа – настоящий волшебник. Молодая женщина рта не успела раскрыть, а я уже знал ее имя и где она живет. Женщина лишь развела руками растерянно: «Сама не знаю, что с ней. Обычно она не заговаривает с незнакомыми людьми». Я улыбнулся: «Ну, ее стараниями мы теперь не то чтобы совсем уж незнакомые люди». Слово за слово мы познакомились уж окончательно. Она и вправду оказалась замужем, как я тогда понял, за иллюзионистом. Тот частенько бывал в отъезде, колеся по городам Калифорнии и сопредельных штатов. Кроме того, он пользовал публику как «экстрасенс», так что сестра должна бы его знать. Но Крис я ничего не рассказал о новых знакомых. Мы виделись почти каждый день. Я знал время их вечерней прогулки и старался подгадать встречу. Это была странная дружба. Моя новая знакомая была словно воплощенная меланхолия. Тихая, смиренная грусть как будто была ее естеством, и вся она казалась нежным лучом закатного солнца… Все прервалось внезапно. Однажды я не встретил их в парке. Не было их и на следующий день, и через день, а спустя неделю я с ужасом понял, что моя жизнь кончилась. Эта женщина была нужна мне как воздух – банальнейшее сравнение, смысл которого я понял лишь тогда. Я полюбил ее. Никогда не думал, что это бывает так. Все пишут про любовь с первого взгляда, про удар тока и прочую чушь. Не было ни молний ни громов. Просто я жил, дышал полной грудью, а потом все кончилось… Патридж опустил голову на скрещенные руки и замер. Затем медленно поднял ее, и Ларсон отвел взгляд, устыдившись обнаженности чувств человека, по странному капризу решившего исповедаться перед ним. За свою жизнь он не раз вынуждал преступников к «чистосердечному признанию», но никогда не видел ничего подобного. – Я встретил моего Ангела на исходе второй недели, когда уже не чаял увидеть. Бог весть каким усилием воли я заставил себя не броситься к ней, нарушая всякие приличия, и тем самым положить конец нашей дружбе. Она тоже была рада, и маленькая Шарлотта взахлеб поведала мне, что «папочка вернулся». Впрочем, пробыл дома недолго и вновь уехал – вот почему возобновились их прогулки. Горькая усмешка вновь скривила губы больного. – Напрасно я искал в Энджеле хоть тень того чувства, которое испытывал к ней. Она была добра и ласкова ко мне, рада моему обществу и даже сострадала мне, каким-то шестым чувством поняв, что не все в моей жизни было гладко. Она называла это весьма романтически – «тенью страдания» и чувствовала в людях безошибочно. Я не рассказывал ей ни о матери, ни о конфликте сестры с отцом, но она это словно бы видела. Она рано потеряла мать и, кажется, натерпелась от отца. Правда у нее была замечательная тетушка и двоюродная сестра, с которой, несмотря на разницу в возрасте, они были близки. Что до ее муженька, я и тогда скептически относился к его «экстрасенсорным» способностям, и сейчас невысокого мнения об этом позёре, но она… О, это была особенная женщина! И она любила не меня, а его... Патридж вновь повесил голову, но не замолчал, и голос его звучал глухо: – Надо было просто исчезнуть из ее жизни, но вместо этого я вновь и вновь приходил в парк, продлевая пытку и находя странное удовольствие в этой муке. Она и представить не могла, что я делаю с ней в своих фантазиях… А однажды я едва не сорвался. Мы попали под проливной дождь и вынуждены были укрыться в беседке, чтобы переждать ненастье. Дождь стучал и стучал, и Шарлотта уснула, закутавшись в мой пиджак. Мы сидели так близко, и мокрая ткань обрисовывала контуры тела такой желанной для меня женщины. Я видел, как от влаги и холода напряглись и стали выпуклыми ее соски… От нее пахло цветами, и прядь волос прилипла к щеке… – больной словно очнулся. – Зачем я это вам рассказываю?.. Тогда я жил… А потом она вновь исчезала, и я не жил в ожидании встречи… Однажды поздней осенью она пригласила меня в гости. Муж ее как всегда был где-то в отлучке, да он для меня и не существовал, разве как досадная помеха. С гулко бьющимся сердцем я подходил к ее дому. Дверь оказалась не заперта, но в холле меня никто не встретил. Я окликнул Энджелу – тишина… Уже поднимаясь на второй этаж, я чувствовал, как немеет затылок и ноет в груди… – он судорожно сглотнул и закашлялся. Потом просипел надсадно: – Я судмедэксперт, меня трудно шокировать, но там, в той комнате, я понял, что такое ад… А потом у меня случился припадок, первый за много лет… Патридж уронил голову на руки, и плечи его затряслись. Ларсон растерянно подался вперед и неумело погладил вздрагивавшую спину. Как большинство мужчин, он плохо мог утешать и сейчас больше всего боялся, что с больным случится припадок, хотя внутреннее чутье подсказывало ему: этот разговор и слезы как раз и есть та необходимая разрядка, после которой несчастному, возможно, станет легче. Федерал не ошибся. Спустя несколько минут больной пришел в себя. Некоторое время он сидел, уставившись в пол, потом поднял глаза, встретившись взглядом со спецагентом: – П-простите... Вы умеете слушать, Ларсон. Из вас получился бы неплохой священник. Да вы ведь поди атеист? – Скорее агностик. Коронер понимающе усмехнулся одними уголками губ: – Ну, спросите же что хотели. Будет вам слушать мои излияния. Похоже, Патриджу было неловко за недавнюю откровенность и слабость. Он, казалось, совершенно пришел в себя, и это радовало. Ларсон сказал после короткого раздумья: – Собственно, вы ответили на вопрос, который я хотел задать вам, – о вашей связи с преподобным Стайлзом. Четвертую женщину вашей жизни, сангвиника, я, пожалуй, знаю, и теперь мне понятнее ваши сложные отношения с мистером Джейном… – Свен задумался, словно связывая в уме невидимые нити. Но какие-то концы еще болтались. Опять и опять институт Лейланда, и что-то вечно ускользает, посмеиваясь из-за угла.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Тишину нарушил звонок, и Ларсон прочитал на экране мобильного имя звонившего. – Джейн? Слушаю. Он не задавал вопросов: все было слишком очевидно: Патрик звонил напрямую, наплевав на все их «шпионские уловки», значит, узнал такое, что заставит его, Свена, действовать быстрее, чем противник получит информацию по своим каналам. Патридж с изумлением смотрел, как меняется лицо собеседника. Сунув телефон в карман пиджака, Ларсон какое-то время в раздумье смотрел на доктора, открыл было рот что-то сказать, но, словно спохватившись, извинился, пожелал скорейшего выздоровления и опрометью бросился из палаты. Он летел через пять ступеней вниз по пустой лестнице, правильно рассчитав, что так будет быстрее, чем бежать до лифта и ждать освободившейся кабины. Едва вылетев из дверей на парковку, спецагент увидел свой «Лексус» мирно припаркованным там же, где он простился с Терезой. Сколько времени прошло? Надо же, всего около часа. Ларсону изменило всегдашнее чувство времени. Казалось, их разговор с Патриджем длился вечность. Он подбежал к машине и остановился в замешательстве. Автомобиль был пуст и заперт. Свен заглянул внутрь сквозь тонированные стекла, постучал даже. Шалтай-Болтай, глумливо ухмыляясь, закачался из стороны в сторону. Лисбон пропала. Фэбээровец привалился спиной к горячему боку машины и на короткое время задумался. Спустя некоторое время в аэропорту Скай Харбор аэробус А-321 медленно выруливал на взлетно-посадочную полосу. Пассажиры были на взводе: рейс задержали на два часа, как им объяснили, по «техническим причинам». На самом же деле второму пилоту внезапно стало плохо и пришлось искать замену. Об этом пассажирам объявил представитель авиакомпании, когда несколько человек срочно пожелали сдать билеты, резонно решив, что лететь бортом, у которого перед самым вылетом возникли эти самые «технические причины», по меньшей мере неразумно. Впрочем, пожилая супружеская пара все же сдала билеты, один из которых тут же пожелал приобрести светловолосый мужчина в несвежей белой сорочке с закатанными рукавами и с пакетом из супермаркета, где, видимо, и помещался его немудрящий скарб. Мужчина заметно нервничал. Однако кассира, женщину средних лет, повидавшую на своем веку всякое и всяких, трудно было ввести в заблуждение временным отсутствием лоска и несуразностью деталей. Она безошибочно определила «белого воротничка» и нисколько не удивилась, когда мистер Патрик Джейн – так его звали – достал из кармана тисненую золотом банковскую карту. – Приятного полета, мистер Джейн, – протянув билет, женщина ободряюще улыбнулась и неожиданно для самой себя добавила: – Это удобный рейс, беспосадочный, надежный и быстрый. Всего час пятьдесят три – и вы в Сакраменто. Мужчина кивнул, улыбнулся одними губами и поспешил на посадку... Второй раз за день пришлось отсматривать записи с камер видеонаблюдения. Вот к машине подбегает человек в медицинской робе. Кажется, женщина. Лица не видно. Вот Лисбон выскакивает из машины, и они бегут… Ага, вторая тоже женщина, но и только. Голова в медицинской шапочке, больше напоминающей шапочку для душа, опущена, словно сестра (или она врач?) высматривает что-то у себя под ногами. – Бегут в сторону приемного отделения, – заметил Чо, бесшумно возникнув за спиной федерала и на немой вопрос качнул головой: – Ничего. В морге тоже. Ригсби с одним из ваших заканчивает осмотр подвальных помещений. А что на камерах приемного? С этими словами он подсел к Ларсону, наблюдая, как тот щелкает переключателями на пульте. – Вот! – Ларсон прокрутил запись замедленно. Неизвестная медсестра, все так же спиной к камере, быстро открыла дверь в приемное отделение и спустя пару секунд юркнула туда вслед за Лисбон, захлопнув за собой дверь. – Записей с камеры приемного нет по причине повреждения камеры. – Ловко. Оба агента уставились на экран. Наконец Ларсон от души чертыхнулся. – Я тоже думаю, что «сестричка» эта пройдоха та еще, – невозмутимо заметил Чо. По его лицу невозможно было понять, что он думает и уж тем более чувствует. – И ведь, на первый взгляд, не прицепишься. Можно, конечно, привлечь экспертов. – Некогда, – отрезал Ларсон. – Если за похищением стоят наш маньяк со своими людьми и им станет известно о розысках Джейна, он моментально убьет Терезу, а после уберет свидетеля – доктора Миллер и возьмется за нас с Джейном. А нам нужно время ее найти. – А что если им уже все известно и Лисбон попала под раздачу первая? – внешне Чо оставался спокоен. – Не думаю. Судя по времени, – Ларсон ткнул в экран, – ее похитили раньше, чем Джейн вышел на связь. Если только… – он осекся, но закончил чуть слышно: – Если только доктор Миллер не сглупила и за спиной Джейна не предупредила кого считала нужным. Тогда она сама, считай, покойница. Свен замолчал, уткнувшись в экран, потом вдруг начал лихорадочно щелкать кнопками пульта, кляня сквозь зубы мертвые зоны камер. – Вот! – наконец сказал он. – Это запись с другой камеры. Двадцать двадцать семь – спустя четыре минуты после того, как Лисбон вошла в приемное отделение, – к зданию подъехала машина скорой помощи. Очень близко к двери. Вот санитары… опять спины… черт… ладно… Допустим, пациента выгружают… Та-а-ак… – он чуть промотал запись. – Ага, вот возвращаются… Двадцать тридцать одна… Ого, оперативненько сдали больного. Опять четыре минуты на все про все!.. Грузят пустые носилки… Вновь спины… Стоп! Вот оно… Размытая до безобразия, увеличенная насколько можно, запись прокручивалась буквально покадрово. Вот один из санитаров, переминаясь, переступил с ноги на ногу, качнувшись в сторону, еще раз… – Они не пустые, – выдохнул Чо, едва слышно. – На носилках человек. – Держу пари, они были пустыми в двадцать двадцать семь. Но это легко проверить. Дежурный врач отделения, думаю, разъяснит, кого они принимали около половины девятого вечера и принимали ли кого-либо. В приемное агенты прибежали как раз вовремя, чтобы обнаружить молодого ординатора, который пытался привести в чувство молоденькую мулатку – медсестру. Молодой человек, словно только их и дожидался, неожиданно густым и властным баритоном гаркнул: – Быстро в реанимацию за помощью! Это не обморок! Чо, за сегодняшний день дважды обыскавший здание, уже прекрасно ориентировался. Он лишь кивнул и пропал. Ларсон же помог ординатору перенести девушку на кровать за ширмой и продолжал массаж сердца с искусственным дыханием, пока молодой человек подключал аппараты, бегал за адреналином, готовил дефибриллятор. Реаниматологи ворвались, как искусно управляемый вихрь, и успевший взмокнуть Ларсон тихонько отвалился в уголок, где его поджидал Чо. Вместе они смотрели, как слаженно работают эти люди. Они не орали, как в сериале про скорую помощь, они вообще почти не говорили, понимая друг друга с полужеста, и агенты с благоговейным почтением смотрели на суровое в своей решимости таинство возвращения жизни. Наконец медсестру увезли в токсикологию. Парень ординатор устало опустился на стул, затем поднял трубку и ровным спокойным баритоном сказал: – Бэрри, пришли кого-нибудь из медсестер в приемное. Даяна больна. Потом глянул сквозь жалюзи во двор и пробормотал то ли себе, то ли нежданным гостям: – Пожалуй, надо вызвать полицию… – Не надо, мы тут, – сказал Ларсон. – Собственно, мы хотели задать вам вопрос. Ваше отделение кого-нибудь принимало сегодня около половины девятого вечера? Ординатор удивленно вскинул брови: – Точно нет. Минут в десять девятого мне позвонили из ортопедии. Нужна была помощь. Я просил Даяну сообщить мне, если будет скорая с пациентом, и пошел туда. Ребята немного удивились, они, мол, не ждали, не звали, но всегда рады. У них и впрямь было работы невпроворот. Даяна не звонила. Я освободился вот, совсем недавно. Пришел в приемное и нашел ее лежащей на полу. Думал, может, обморок, жара все же. Попытался привести ее в чувство, однако она так и не очнулась, и сердцебиение прощупывалось все слабее. Я понял, дело пахнет керосином, когда заметил след от укола у основания шеи. Надо было срочно бежать за помощью, и тут у нее остановилось сердце. Я услышал, как кто-то бежит к приемному со стороны лифтов и начал реанимацию. Дальше вы знаете. – Значит, из ортопедии вам не звонили? – Они говорят, нет. Но там всегда дел невпроворот. Сами понимаете, ДТП, падения с мостов, деревьев, велосипедов, с крыш и балконов… У них даже приемное свое, особым образом оборудованное, – он помолчал, потом зябко передернул плечами. – Кто это сделал с Даяной? Зачем? Я мог вернуться на четверть часа позже, если бы остался выпить кофе с ребятами, и Даяна погибла бы. Она не звонила, и я был уверен, что все в порядке. Она очень ответственный человек, я был совершенно спокоен, понимаете! Он досадливо поморщился и отвернулся. – А что ей ввели, как вы думаете? – осторожно спросил Ларсон. Нехорошая догадка поразила его: ведь и Лисбон они, возможно, вкололи то же самое. Но здесь-то под боком бригада реаниматологов и токсикологическое отделение, а там, куда ее увезли… – Должно быть, наркотик, – пожал плечами ординатор. – Может, сильнодействующее успокоительное. Тут все дело в дозе. Даяна невысокого роста, хрупкая. В ней фунтов сто пять – сто восемь. Много ли ей надо для передозировки? Сначала она просто потеряла сознание или даже попросту глубоко уснула. Но постепенно отравление мозга привело к угнетению дыхания и сердцебиения. Я застал ее уже на грани клинической смерти. Полтора часа ушли впустую. Номера, попавшие в поле зрения камер, оказались фальшивые, как и следовало ожидать. Такой машины нигде не значилось. Ригсби, понятно, тоже ничего подозрительного не нашел. Они стояли вчетвером на изрядно опустевшей парковке: Грейс на этот раз от предложения побыть в офисе «на связи» отказалась так решительно, что никто не посмел ей возразить. Жара немного спала, и ночь обещала быть дивной, но сейчас это никого не умиляло. Оглядев построжевшие лица, Ларсон сказал: – Моя машина на приколе – ключи пропали вместе с Лисбон. У тебя, Ригсби, машина достаточно вместительная, так что едем на ней. – Куда? – с деловитостью заправского таксиста осведомился Уэйн. Он сам не понял, когда и куда подевалась его неприязнь к федералу. Это произошло как-то само собой, и не слишком замороченный рефлексией Уэйн забыл думать о том. – В аэропорт, – Ларсон щелкнул ремнем, пристегиваясь. – Встретить Джейна. По дороге расскажу все, что узнал от него и не только. Слишком много разрозненных фактов. Надо сложить и обмозговать всем вместе. Из окна отделения сквозь мелкий узор решетки вслед удалявшемуся громоздкому «Форду» глядели глаза внимательной птицы, давно привыкшей к клетке и боли и на время избавленной от необходимости прятать ее за усмешкой.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Огни удалявшегося «Форда» растворились во мраке. Патридж коснулся лбом приятно прохладного стекла и закрыл глаза. Внутри его естества было пусто и гулко. Он не думал о Свене Ларсоне, не вспоминал ни о матери, ни о сестре, ни об отце. Эхом давно порванной струны отдавалось в душе лишь воспоминание об Энджеле, но ни оно, ни искаженное болью лицо Терезы, каким он запомнил его там, «У шкипера», не рождали больше ни страдания, ни стыда, ни мучительного желания сделать бывшее небывшим. Бретт словно бы вылил из себя боль, обиды и сомнения, и тот человек унес их с собой, как терпеливый санитар уносит утку из-под больного – судебный врач даже усмехнулся такому сравнению. Завтра боль вернется, но это будет завтра. У него впереди длинная ночь, и он будет спать сном младенца, и проснется здоровым. Может быть. Мимо прошел санитар, лениво скользнув взглядом по больному. Бретт был на особом положении. Его заболевание не чета обычным психическим расстройствам. К тому же авторитет его сестры и сам факт, что он, Патридж, ведущий судмедэксперт КБР, заставляли врачей и персонал относиться к нему по-особенному. Никто не мешал Патриджу бродить по коридору, погруженному в полумрак. Да и какой смысл, ведь завтра после утреннего обхода его обещали выписать, и к раннему ланчу он будет у сестры. Так они договорились. Свет в отделении уже притушили, и больной бесшумно, как тень, двигался вдоль стены, когда его внимание привлек быстрый и оживленный щебет дежурной сестры с товаркой из «санатория для неврастеников», дремавшего за массивной дверью в противоположном конце коридора. Бра освещало пост и две фигуры, оживленно беседовавшие друг с другом. – Представляешь, она пропала! – свистящий шепот молодой женщины в тишине звучал едва ли не громче крика. – В смысле? – не поняла дежурная сестра. – Заблудилась что ли? – Да нет же! – замотала головой гостья. – Ее, типа как, похитили. Ну, как эту Давенхейм, с которой все так носились днем. Эта копша потому и была у нас с таким... – молодая женщина с чмокающим звуком втянула пухлые щечки, пытаясь изобразить астеничное лицо Ларсона, – с федералом таким высоким, на последнего Бонда похож, прям ваще. – А-а-а… – протянула дежурная сестра, – так он и тут был днем, заходил в палату к полицейскому врачу, ну, этому… Молодая женщина сделала какой-то жест, который Патридж не увидел, потому что бесшумно скользнул глубже в тень. Впрочем, то ли сестры были уверены, что их некому подслушивать в столь поздний час, то ли по обыкновению считали пациентов «психами», то есть неполноценными по определению, перед которыми не стоит стесняться – все одно не поймут, – словом, они продолжали довольно громко обсуждать случившееся. – Вот-вот! Пока этот федерал тут вынюхивал, ее там – фюить! – рассказчица присвистнула и со значением понизила голос. – Охранники говорили, вроде как, чей-то вкололи и увезли на какой-то «левой», типа, скорой. Заодно Даянку из приемника чуть на тот свет не отправили. – Да ты что!!! – Ну да! Мне эту копшу даже жаль. Она так девчонка-то ничего, с юмором. Видела б ты, как она классно обломала жирного борова Уоллеса! Он тут все утро выделывался, пальцы веером… – видимо, рассказчица как-то потешно растопырила пальцы, потому что ее собеседница, несмотря на драматичность рассказа, хихикнула. – Тьфу! А как она смотрела сквозь красавчика Вейла… Он-то привык, что все дамочки при виде него прогибают спинку, как мартовские кошки! – тут уж хихикнули обе, но тотчас смолкли. Бретт застыл, боясь пошевелиться. Недавнюю пустоту в душе вдруг сменил липкий страх. Холодок от сердца медленно полз к затылку, и волосы, казалось, встали дыбом, и кончики пальцев на мгновение потеряли чувствительность. Бретт нервно вытер мокрые ладони о штаны пижамы и судорожно глотнул воздух. Сознание привычно фиксировало слова взволнованной медсестры: – Прям детектив, да? Говорят, начальство распорядилось, мол, кто сольет репортерам, будет уволен с «волчьим билетом» и ближе Аляски вообще работу не найдет… Тихо пятясь в сторону своей палаты, Патридж почти наверняка знал: это Оно. Оно пришло за ней, и никакие Давенхеймы здесь не при чем. Оно пришло за ней, как когда-то за матерью и за Энджелой… Крис… Он должен позвонить Крис… Уже оказавшись в своей палате, Бретт мучительно ясно понял, что не сможет позвонить. Больным этого отделения не полагалось иметь при себе мобильных телефонов, даже таким привилегированным, как он. При воспоминании о телефоне память услужливо вывела картинку: вот Ларсону звонят, и он называет звонившего по имени: «Джейн». Сама мысль, что это мог быть не тот, чье имя для Бретта было как удар тока, а, скажем, жена или подруга, умерла, не родившись, пока он наблюдал, как меняется скупое на мимику лицо спецагента. И этот взгляд… Ларсон что-то хотел сказать, но промолчал. Тогда-то и пропала Тереза. Патридж вскочил и лихорадочно забегал по палате. Потом замер, прислушиваясь к затихавшим шагам: это уходила к себе соседская медсестра. Повинуясь непреодолимой силе, словно лунатик в полнолуние, он выскользнул из палаты и бесшумно двинулся в сторону лифтов, точно зная, что никто и ничто его не остановит. Не сегодня. Не сейчас. Измученная обысками и допросами клиника и впрямь, похоже, погрузилась в дрему, подобно человеку, который, потеряв все, что имел, засыпает тяжелым сном в ограбленном своем доме, не заботясь больше о том, что замки сломаны и сквозняк врывается в распахнутую дверь.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Ларсон смотрел, как Джейн стремительно идет к нему через весь терминал. Видел - и не узнавал. Ни летящей походки любимца публики, ни усмешки, таящейся в уголках губ. Тяжелый шаг в такт гулким ударам его, Свенова, сердца. Федерал отделился от группы полицейских и двинулся навстречу, понимая что лишних вопросов не будет. Джейн смотрел не столько на него, сколько сквозь него на застывшую в ожидании троицу агентов, среди которых не было одной-единственной женщины, для которой существовал его мир. Ван Пелт выглядела растерянной, Ригсби – виноватым, и только непроницаемое лицо Чо ничего не выражало, но эта нарочитая отрешенность Айсмена была красноречивее любых эмоций. «Они знают все, что я сообщил Ларсону. Это хорошо. Но есть то, что знаю и понимаю только я. Мы успеем, милая. Непременно успеем!» Рукопожатие было сухим и крепким, и вопрос Джейна звучал почти буднично: – Когда и как? Ответ, столь же лаконичный и четкий, он выслушал, не сбавляя шаг. Лишь кивнул и, поравнявшись с полицейскими, еще раз коротко кивнул в знак приветствия: – Поехали. У нас мало времени. Агенты переглянулись и двинулись следом, едва не переходя на бег, чтобы не отстать. За годы совместной работы они привыкли, что от Джейна можно ожидать всякого и, когда он берет инициативу в свои руки, лучше ему не мешать, каким бы нелепым и взбалмошным он ни казался. Поэтому, когда на вопрос «куда едем» Ригсби получил конкретный адрес и подробные инструкции, как проехать, он лишь удовлетворенно крякнул, лихо выкручивая руль… Бретт, задыхаясь, бежал по ночному Сакраменто. Бежал самым коротким путем, понимая, что не успевает. Сестра – последняя, кого еще не отнял у него Кровавый Джон. Не отнял по какому-то причудливому капризу, оставив жить в постоянном страхе. И вот сейчас шестерни этой машины смерти вновь пришли в движение, чтобы перемолоть последнего человека, который ему дорог. Почти падая от усталости и с хрипом глотая воздух, он обнял ствол дерева, почувствовал, как сознание заволакивает багровый туман, и в нем с беспощадностью свершившегося факта проступают искаженное мукой лицо Энджелы с кровавыми ямами глазниц… Тряхнув головой, он отогнал видение, с силой оттолкнулся от шершавого ствола и вновь бросился бежать. К небольшому таунхаусу, в котором когда-то прожил несколько лет, он выбежал, сопровождаемый уличным псом, норовившим тяпнуть его за голую пятку (больничные тапки давно скинул, чтобы не мешали). Ступни, не привыкшие к таким пробежкам, покрылись ссадинами, но Патридж того не замечал. Рука сама набрала код, и замок открылся. Сторожевой пес бросился не на него – его страж знал, – а на уличного – тот спешно ретировался. Впрочем, перебранка двух кобелей мало интересовала доктора. Он бежал по дорожке ко входу. Дом был погружен во тьму, лишь в окне кухни теплился тусклый свет. Бретт, задыхаясь, заглянул в окно кухни – никого. Он устало опустился на ступени крыльца и отдышался. Затем припомнил комбинацию и медленно открыл дверь. Сигнализация оказалась отключена, как если бы сестра была дома. Доктор медленно и бесшумно двигался в темноте. Спальня оказалась пуста, помещения первого этажа – тоже. Бретт в растерянности остановился. Его не покидало чувство, что в доме кто-то есть. Он подошел к электросчетчику и в неверном свете уличного фонаря увидел, что колесико вращается заметно быстрее, чем если бы был подключен лишь холодильник. В этот миг Патриджу почудилось, будто он слышит голос или какой-то иной почти неуловимый звук, похожий на голос. Неслышно ступая босыми ногами, он скользнул в сторону кухни. Свет бра скупо освещал знакомое помещение, разделенное барной стойкой на кухонную и столовую зоны. Внимание доктора привлек довольно широкий двустворчатый шкаф-пенал, в котором сестра хранила швабры, ведра, моющие порошки и прочую мелочь, которую обычно использовала приходящая домработница. Сам не зная зачем, Бретт подошел к шкафу и заглянул в него. Никакой хозяйственной утвари там не оказалось. Мало того, дна у шкафа тоже не было: оно оказалось откинутой дверцей погреба. В неверном освещении Бретт увидел бетонные ступени лестницы, уходившей вниз, откуда лился тусклый свет. Пытаясь унять дрожь в ногах, беглец подумал вдруг, что ему ужасно страшно, что он слаб и безоружен перед тем, кто ждет его там, и что, возможно, он опоздал. Как всегда опоздал! И в это мгновение из глубины подземелья до него донесся голос и... Смех?! Он узнал этот голос и смех. Отбросив сомнения, Бретт Патридж шагнул на лестницу…

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Алиса приходила в себя медленно. Первое, что она почувствовала, – тошнота. Едва сдержав рвоту, ощутила, как горечь обожгла рот. Сглотнула, вдохнула поглубже. Запах больницы, который ни с чем не спутать, наводил на мысль, что ее, видимо, лечат… Но странный запашок сырости, затхлости и еще чего-то необъяснимого, но крайне отвратительного, неприятно поразил ее, и почему-то стало страшно. Алиса попробовала пошевелиться и поняла, что попросту привязана к какой-то довольно жесткой поверхности. Если это и была кровать, потому что головной отдел ее был приподнят, то кровать, больше напоминающая операционный стол, на котором Алиса полусидела-полулежала. Она с трудом разлепила глаза. Мир расплывался, и ей пришлось долго фокусировать зрение, пока контуры реальности, наконец, не приобрели ясность. Она лежала на жесткой металлической поверхности в своей одежде, но без обуви. Запястья и лодыжки перехвачены крепкими широкими ремнями плотно, но не настолько, чтобы онеметь. Впрочем, и о том, чтобы высвободиться, не могло быть речи. Поелозив рукой в петле, Алиса с сожалением поняла, что не удастся. Она оглядела помещение. Относительно небольшой площади, оно напоминало операционную. По стенам едва различимые во мраке металлические шкафы, за стеклом поблескивают какие-то склянки или, может, инструменты. В изножье стола-кровати справа – никелированный столик, прикрытый клеенкой. В изголовье слева – стойка для капельницы. Окон не видно, свет дают две из шести или восьми неоновых ламп, те, что над самым столом, и свет этот довольно приглушенный. У дальней двери, слева от входа, почти совершенно темно, и взгляд с трудом различает что-то похожее на стол с лампой и кожаное кресло с высокой спинкой, за ним, в темноте еще что-то. Может, сейф или ли книжный шкаф? И запах, этот запах… Алиса опустила голову, борясь с подступающей дурнотой. Бунтовать желудку было нечем. От кексов – кажется, когда-то давно она ела кексы, или это было в другой реальности? – не осталось и следа, и рот опять противно обожгло желчью. Пытаясь понять, где она и почему, Алиса вновь открыла глаза и скользнула взглядом вниз. Пол, выложенный крупной черной и белой плиткой, напоминал шахматную доску. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, Алиса ухватила взглядом линию черных и белых квадратов на границе света и тени, падавшей от кровати, и зачем-то стала считать: первая линия, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая, седьмая… На черте, отграничивающей седьмую и восьмую линии, ее взгляд вдруг уперся в чьи-то ноги. Они, эти ноги, возникли внезапно, словно неслышно шагнули из мрака. Алиса медленно подняла взгляд… Она не различала лица, но человек казался ей смутно знакомым. Фигура в темном, светлые вьющиеся волосы. Бледное лицо медленно возникало из тени, и торжествующая улыбка кривила тонкие, нервные губы… Черная Королева. Конечно, это была она… Какая жуткая фантазия заставила ее доигрывать партию здесь? Алиса неотрывно смотрела в это лицо. Определенно, она видела его когда-то давно. Там, в другой реальности. Королева молчала, молчала и Алиса. Она уже не силилась вспомнить, как оказалась здесь. Ее прошлое, дела, заботы, чувства, цели, самая суть ее «я», казалось, прочно заперты в непроницаемом сейфе в самом потаенном уголке сознания, и ключ потерян. Это «я» ныло фантомной болью где-то там, взаперти. У него была своя история, работа, любовь, печали и надежды, даже имя свое было… Алиса поморщилась. Черная Королева, скрестив руки на груди, изучающе смотрела на распятую перед ней Алису, как вивисектор смотрит на распяленную лягушку. Торжество приугасло в глазах, теперь в них было лишь скучающе-презрительное недоумение. – Мда-а, с дозировкой мальчики перестарались, – пробормотала Королева совсем уж непонятное и усмехнулась: – Ну, да нам не к спеху. Последняя ночь должна стать незабываемой, не так ли, агент Лисбон? Алиса удивленно посмотрела на Королеву. Последние слова, несомненно, относились к ней и звучали как будто знакомо. Алиса с трудом разлепила спекшиеся губы, прошелестела сухим языком: – Что… тебе… надо?.. – А ты не догадываешься? – если Черная Королева и развеселилась, то как-то невесело. – Однако… С этими словами она шагнула вперед, в руке материализовался черный продолговатый предмет, напоминавший что-то очень знакомое. В ту же секунду тело Алисы сотряс удар тока, и сознание померкло… Из забытья ее окончательно вывел высокий резкий голос: – Ну что, пришла в себя? Не знаю, кем ты там себя возомнила, у меня нет времени копаться в твоих альтер-эго. Тереза с трудом разлепила веки. Тело ныло, голова раскалывалась, но тошнота прошла, и сознание прояснилось. Она скользнула взглядом по лицу, которое видела не один раз, но за минувшие месяцы почти забыла. Кристина Фрай насмешливо глядела на нее: – Доброй ночи! Тереза молчала. Тело ныло, но мозг работал уверенно и ясно. Как ни странно, парализующего страха она тоже не испытывала. Пить хотелось нестерпимо, пересохший рот горел, но не просить же пить у этой… Тереза незаметно покусала кончик языка. Отец когда-то говорил ей, что так можно вызвать слюноотделение и на короткое время обмануть жажду. В следующий момент она поняла, что память вернулась к ней. Тереза вспомнила все до того момента, когда ее схватили сзади и чья-то сильная рука прижала к ее лицу вонючую тряпку, а потом что-то больно ужалило в шею. Сглотнув, она подняла глаза на Кристину. Последний раз Тереза видела эту женщину в шоке, потерянную и напуганную. О, в мисс Фрай погибла великая актриса! – Ну, вижу, ты в порядке, мышка моя, – удовлетворенно хмыкнула «экстрасенс», с кошачьей грацией катнула из мрака кресло и села, закинув ногу на ногу. – Развяжи меня. – Нет, детка, так не пойдет. Впрочем, я могу обездвижить тебя медикаментозно. Ты будешь в сознании, будешь все чувствовать и понимать, но не сможешь не только двинуться, но и закричать. Именно так я люблю препарировать живые модели. Не терплю крика, знаешь ли. Ну, так как? Тереза лишь мрачно глянула на собеседницу. – Вот и ладушки, – резюмировала та. – Поболтаем напоследок? Что ты хочешь знать? Кристине Фрай некуда было спешить. Ночь только началась, и можно получить настоящее удовольствие. Она так долго этого ждала. От предвкушения где-то внизу живота сладко екало, как в детстве на каруселях. Нет, как в предвкушении оргазма – сладостно, тягуче... Хотелось длить эту прелюдию, упиваясь страхом маленькой сучки, слушая ее жалкий лепет. Сегодня великая ночь, и им никто не помешает. Так почему бы не поболтать? – Почему? – Почему – что? – Почему – всё? – Милочка, ты же коп! Кто тебя учил так задавать вопросы? – Ты не можешь быть Кровавым Джоном. – Почему? – Кристина вскинула тонкие брови. Она откровенно забавлялась. – Разве ты не поняла, что Кровавый Джон – это не только я, но и мои люди? О нет, я не насиловала сестрицу Лорелии Мартинс пустой бутылкой из-под шампанского, и зарвавшихся студентов проучила не я. Не у моих ног валялся примотанный к стулу пленкой Патрик Джейн. А вот Лорелия говорила ему обо мне. Она и впрямь находила, что мы с ним похожи, и, знаешь, ее так забавляли потуги вашего «менталиста» перелопатить всю мужскую часть силовых структур штата! Умная девочка. Такие долго не живут… – Кристина нарочито печально вздохнула и тут же вновь развеселилась. – Видишь ли, мы с Патти ведь и впрямь одного поля ягодки, и со мной у него больше общего, чем с любым вашим копом, Лорелия была права. Он действительно не раз здоровался со мной за руку, встречаясь в коридорах КБР. Мы даже ужинали вместе как-то раз… – женщина мечтательно улыбнулась. – Но я вовремя ушла в тень, выставляя вперед своих аватаров, и глупый мальчик решил, что Кровавый Джон – мужчина. Ха-ха-ха!.. Кристина хохотала заливисто, от души, и Тереза с суеверным ужасом смотрела на эту странную и страшную женщину, одержимую такой неподдельной радостью, такой победительной гордостью. «Она и впрямь больная», – мелькнуло в голове у Терезы, и почему-то стало жалко ее. – Себя пожалей! – смех оборвался неожиданно резко, и в прищуренных глазах сверкнуло недоброе торжество. – Зачем я тебе? – забыв о жажде и боли в затекшей спине, Тереза с ужасом, но и с интересом рассматривала аристократичное худое лицо уже далеко не юной, от природы довольно миловидной женщины. Элегантный возраст обычно рано отмечается на лицах изящных тонкокожих блондинок сеточкой морщин – плата за фарфоровую гладкость кожи в юности, не знающую, что такое подростковые угри. – О-о, это хороший вопрос, – в глазах Кристины вспыхнул опасный огонек. – Ты присвоила себе то, что принадлежит мне. – И что же это? Я вижу тебя пятый раз в жизни и уверена, у нас нет ничего общего. – Да ну! Ты действительно так глупа или?.. Нет, ты и впрямь дура! Но это лечится – тем же способом, что и горб. Тебя ждет эффективная терапия! Кристина резко встала и направилась к шкафчику, тускло мерцавшему во мраке у стены. Голос Лисбон ударил в спину: – Ты не ответила на мой вопрос. Тереза старалась говорить спокойно. Вместе с осознанием происходящего страх и чувство безнадежности все больше овладевали ею. Панический страх за свою жизнь, которая не просто вот-вот оборвется, но станет уходить долго и мучительно, сочась по капле, пока эта ужасная женщина будет медленно и со вкусом кромсать ее тело. Почти не надеясь вырваться, она все же понимала: надо тянуть время. Судя по всему, с наркотиком они переусердствовали, тут Фрай можно верить. А значит, вероятно, она, Тереза, пробыла в беспамятстве несколько дольше, чем планировалось. Ларсон уже давно должен искать ее. Он поднимет на ноги всех. Надо тянуть время. Такие тщеславные натуры, вынужденные годами довольствоваться лишь отраженной славой, легко покупаются на шанс повыделываться, особенно если знают, что жертва все равно никуда не денется, унесет все тайны в могилу. К тому же и впрямь интересно, на какую мозоль я ей наступила? Кристина замерла, затем развернулась на каблуках. Крылья тонкого носа вздрагивали, на бледном лице глаза казались почти бесцветными. – Ты не ответила на мой вопрос, – голос не дрожал и не срывался. Это хорошо. – Что я отняла у тебя? Кристина ответила не сразу. Наконец она сделала шаг к столу, склонилась к Терезе и выдохнула ей в лицо отрывисто и глухо: – МОЕГО МУЖЧИНУ. Тереза ожидала чего угодно, но не этого. – Ты… Но… Однако Фрай уже несло: – Ах ты лживая тварь! – борясь с искушением придушить соперницу и подарить ей легкую смерть, она сжала кулаки. Ногти вновь до крови впились в ладони, как там, у живой изгороди сада, когда она видела ненавистную маленькую сучку в объятиях Джейна. ЕЁ Джейна. Холодок пробежал по затекшей спине Терезы. Пропасть, которая разверзлась перед ней, была так ужасна, что призрак собственной смерти на время перестал пугать ее, когда до нее дошло: – Так вот в чем вина Энджелы и Шарлотты… Он любил их! Джейн считал, что всему виной его выступление на телевидении, когда он представил Кровавого Джона как несчастного в прошлом ребенка, закомплексованного уродца. Но это был лишь повод, да? Энджи была обречена с самого начала! Ты не могла простить ей, что он любил ее. А потом ты сама разыграла ту же сценку с обличением маньяка на телевидении именно потому, что Джейн этого боялся. Он боялся за тебя. Но тебе было мало, потому что боялся он из жалости, а не по любви. И, конечно, страшный Джонни довел малышку Кристину до шока, она стала трясти головкой и глупо улыбаться. А Джейн, глядя на тебя, вновь и вновь переживал события десятилетней дав… Оплеуха оказалась увесистой. Тереза коротко вскрикнула и тут же почувствовала солоноватый привкус крови во рту. Из носа потекла теплая струйка. Кристина Фрай презрительно скривилась и процедила сквозь зубы: – Да что ты знаешь о нас с ним? «Только то, что никаких «вас с ним» не существует», – едва не ляпнула Тереза, но промолчала. Боль и злость – плохие советчики. Сама все скажет. И Кристина действительно заговорила, будто бы сама с собой: – Я встретила его, когда мне был двадцать один, а ему – неполные шестнадцать. В баре, недалеко от их балагана. Там цирковых знали и наливали им пиво чуть не с младенчества. Я скучала, он подошел ко мне. Наверное, хотел доказать, что крут. Меня это забавляло. Но мальчишка оказался чертовски обаятелен. Мы что-то пили, танцевали, много смеялись, потом опять пили… Он был таким горячим, таким страстным и неумелым, таким чистым, возбуждающе свежим, отзывчивым и щедрым. Он будто чувствовал, что мне нравится больше всего... Наутро я проснулась рядом с ним на тюфяке в каком-то трейлере. Обычное студенческое приключение, я не придала ему значения. Но шли недели, и я поняла, что меня зацепило. Я пришла в тот балаган, нашла его, а он сделал вид, что не узнал меня… Теперь Кристина говорила почти шепотом, и что-то змеиное было в ее прищуренных глазах, в том, как она склонилась над своей пленницей. «Анаконда», – мелькнула в голове у Терезы. Она попыталась отстраниться, но куда там... Кристина издала короткий смешок: – Ну-ну, не заставляй обездвиживать тебя, как Энджелу. Давай сделаем все красиво. Малыш Патрик должен получить тебя в лучшем виде. Он такой фантазер, такой романтик… – Кристина потянулась, как кошка, предвкушающая игру с мышью, что прочно застряла в хвостом мышеловке. Насмешливый вопрос жертвы неприятно удивил: – И когда же ты успела узнать его так близко? Неужели той ночью, когда он пьяный в хлам валял тебя по тюфяку в «балагане»? Усмешка сбежала с лица «анаконды» и тут же вновь скривила тонкие губы: – О нет! Я покопалась в мозгах малыша Патрика несколько позже. И основательно покопалась. Я знаю о нем все, даже то, чего он сам о себе не знает и не помнит. Самые счастливые и самые горькие моменты его жизни, увлечения, разочарования, страхи, эротические фантазии и сексуальные фобии. Да-да, не смотри на меня так. Это очень интересно. На этом можно играть, и как играть! Я могу с точностью предугадать ход его мыслей. Еще немного – и я подчиню себе его чувства. Это и есть абсолютная власть! Уже сейчас я могу управлять десятками, сотнями! И чем выше социальные амбиции моей марионетки, чем больше он или она предан общественному служению, тем легче ею управлять. – Глаза Фрай горели, на бледных щеках появились пятна румянца. – Труднее всего с такими, как Джейн – «свободными художниками», у которых сама идея общественного служения, примата государственных и общественных интересов над интересами, жизнью и свободой личности вызывает брезгливую усмешку. Но и они порой становятся уязвимы, если создать им определенные обстоятельства и поработать с ними без суеты. – Так это ты ставила на нем эксперименты в клинике Лейланда… – эта догадка была так проста и естественна, что прозвучала не как вопрос, а как утверждение. – Ты же могла попросту угробить его! Лишить рассудка! Какой тебе в том прок, если план был эмоционально привязать, заставить обожать тебя, походя охотясь на твоих аватаров в надежде, что вот этот или вон тот и есть мистер КД? И где гарантия, что он не узнал бы в тебе теперешней тебя ту – врача клиники или девушку из бара? – Милочка, в том-то и прелесть копания в чужих мозгах, что ты сама задаешь параметры памяти, закладываешь определенные чувства и переживания, расставляешь акценты, стираешь лишнее, наконец. Выуживаешь что надо, затеняешь чего не надо... Конечно, здесь важно, чтобы воля, а отчасти и разум человека были сломлены каким-то внешним потрясением. Смерть жены и дочери – что может быть удачнее? Тереза против желания сжала кулаки. Эта женщина была так омерзительна, что хотелось просто плюнуть ей в лицо, и будь что будет. Но второй голос, разумный голос полицейского, осадил этот порыв. Надо тянуть время. Нельзя просто сгинуть, оставив эту женщину на свободе вершить свои дела. Надо во что бы то ни стало дождаться Ларсона. НАДО ВЫЖИТЬ. – Значит, гипноз плюс препараты вроде ЛСД, но круче… – задумчиво пробормотала она, вспоминая, что рассказал ей Ларсон по дороге к Давенхеймам и обратно. Кристина бросила на нее быстрый взгляд, в котором промелькнуло что-то вроде смеси уважения, недоумения и легкой тревоги, однако промолчала. – Но ведь ты могла передозировать, что-то пошло бы не так? Ты же рисковала жизнью и рассудком СВОЕГО МУЖЧИНЫ. Вряд ли тебе нужен был воздыхатель, пускающий слюни в совершенно овощном состоянии. Я знаю, в институте Лейланда препараты тестируют на приматах, но едва ли тебя это устроило бы. – О, не беспокойся, малыш Патрик ничем не рисковал, – ответила Фрай. – У меня был превосходный подопытный кролик и золотая антилопа, так сказать, в одном флаконе. – ??? – Ну-ну, ты его превосходно знаешь. В моем списке он шел последним номером, в списке Джейна – первым. – Патридж?! А он тут каким боком? Тереза уставилась на свою мучительницу, совершенно позабыв о боли в затекших руках и спине. Похоже, той необычайно нравилась игра, навязанная ее самолюбию. Насмешливо-самодовольная улыбка кривила тонкие губы. «Бретт Патридж – несчастный сирота, одержимый падучей. Он всем обязан старшей сестре, которую нежно называет…» – Крис! Ты и есть его сестра Крис! – Тереза уставилась на Фрай и поняла, что не ошиблась. – Но ведь ты же заботилась о нем, лечила его. Постой… Ты лечила его в клинике Лейланда! И в то же время, когда туда попал Джейн. И… –… по тому же поводу! Дурачку, видите ли, приспичило влюбиться в Энджелу Джейн, как будто в огромном Сакраменто мало женщин! В тот вечер мы едва не столкнулись нос к носу. Не будь у меня обкатанной схемы, не знаю, сколько сил ушло бы на то, чтоб его обработать… – Так ты… ты внушила родному брату, что он может быть причастен к убийству любимой женщины?! – Ну-ну, будь точна в формулировках, Полиция. Во-первых, не родному, а единокровному. А во-вторых, я лишь устроила мальчику еще одну ма-а-а-аленькую амнезийку. У больных падучей бывает. А там, знаешь, одно крошечное сомнение… – Кристина улыбнулась с выражением усталого довольства. – Ох уж эти рефлексирующие мальчики! Да к тому же его мамаша, а потом и мой муженек отдали Богу душу при сходных обстоятельствах, и многое, увы, очень многое указывало на него… – Но он никого не убивал! – Разумеется. Об этом пришлось позаботиться мне. Когда мы познакомились, мне нужны были деньги, и немалые, а вдова Рейнолдс решила все отписать секте, по сути, моему… э-э-э… биологическому отцу, – последние два слова Кристина выговорила несколько принужденно, словно должна была употребить малознакомый и спорный термин. – Ну, а когда я так эффектно «спасла» братца, убедив коронера, что тот не при чем, малыш Бретти исполнился признательности, братских чувств и выразил желание, чтобы я стала его опекуном, со всеми вытекающими, и… – …ты получила право распоряжаться деньгами миссис Рейнолдс и «подопытного кролика», – мрачно закончила Тереза. – Ум-ни-ца! Вот ведь никогда не подумаешь, что в полиции случаются умные люди, – Фрай вновь усмехнулась и, глянув на часы, пропела: – Но время, девочка моя, время-я-я… С этими словами она прошла к медицинским шкафам, поблескивавшим в темноте, извлекла флакон для капельницы и снаряженный шприц с какой-то жидкостью. Тереза обреченно смотрела на высокую худощавую женщину, которую и впрямь можно было принять за королеву, если не думать, что строгий силуэт ее облачению придает длинный, темный клеенчатый фартук, а буфы рукавов не что иное, как прозекторские нарукавники.

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Тяжелый «Форд», взвизгнув тормозами, остановился перед аккуратным таунхаусом, островерхая крыша которого мирно выглядывала из-за темных крон деревьев. Спустя несколько секунд Джейн был уже по ту сторону ограды, легко перемахнув через нее. Рычание пса стихло, так и не перейдя в лай, и после небольшой заминки калитка отворилась. Собака, лежа мордой на передних лапах, с легким недоумением на себя саму, проводила взглядом группу людей и устало закрыла глаза. Почему-то ей нестерпимо захотелось спать. Они шли быстро и молча, рассредоточиваясь по периметру дома. Гибкий силуэт мелькнул в неясном свете кухонного ночника, чуть скрипнула отворяемая изнутри входная дверь, и через несколько минут группа молчаливых людей, оглядев дом, собралась на кухне. Дом казался пустым, но на полу кухни фонарик Чо выхватил след босой ноги, еще один и еще… Следы вели к кухонному шкафу с полуприкрытыми створками. В руке Ларсона словно сам собой возник пистолет, и в этот момент Джейн бесшумно шагнул вперед и распахнул створки…

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Она приближалась, неотвратимая, как смерть, и Тереза вдруг поняла, что это все, конец, пора молиться, пока не опустили занавес. Но вместо этого отчаянно, до обидного безнадежно захотелось жить! В прищуренных глазах Фрай вспыхнул опасный огонек. Женщина предвкушала острое, схожее с сексуальным удовольствие. Она расправлялась с соперницей и готовила незабываемый подарок СВОЕМУ МУЖЧИНЕ. А потом... Потом она будет изысканно нежна, утешая его. И в конце концов... Еще не веря, что это может произойти с ней, Тереза сделала отчаянное и бессмысленное, в общем-то, движение. Пытаясь вырваться, она дернула руку, тщетно силясь выкрутить запястье из ременной петли. Кристина остановилась в двух шагах, не желая отказывать себе в удовольствии понаблюдать, как пленница бьется в бесплодных усилиях. Они обе не заметили, как из мрака, скрывавшего входную дверь, шагнул босой человек в больничной пижаме. Штаны перемазаны травой и грязью. Темные круги под глазами обозначились резче. Скулы, обтянутые бледной кожей, и складки в уголках губ делали его старше, если бы не выражение детской обиды и недоумения в глазах. Почувствовав движение за спиной, Кристина резко обернулась и на мгновение застыла. Она знала брата, привыкла читать его, как довольно скучное, но все же необходимое методическое пособие. Вот и теперь она поняла, что братец слышал слишком много лишнего. Жаль… Не то чтоб он еще мог ей пригодиться. Как подопытный примат и к тому же глаза и уши в КБР он свою миссию выполнил, был предан, аки пес, и наивен, как дитя... Но не так она планировала его слить, не так. Это должно было стать громким и шокирующим разоблачением маньяка. И ведь она все рассчитала. Чертов психопат! На ее лице мелькнула гримаса досады и легкого сожаления. Если Бретт ждал объяснений, он плохо знал свою Крис. Одним неуловимым движением она выбросила вперед руку со шприцем. Тереза вскрикнула от неожиданности. Бретт схватился рукой за горло, но сильная рука убийцы уверенным движением вдавила поршень. Мир поплыл перед глазами, ноги безвольно подломились. Патридж тяжело рухнул на колени и завалился ничком, последним усилием выбросив вперед руки, как будто хотел отгородиться от неотвратимого. Кристина Фрай отступила на шаг, срывая клеенку с операционного столика. Его «сервировка» могла сделать честь уайтчеппелскому потрошителю, но онемевшей от ужаса Терезе была видна лишь гора хромированной стали, что зловеще поблескивала в неярком свете. Схватив нож с полулунным лезвием, Фрай обвела взглядом комнату, жадно всматриваясь во мрак. Ей показалось, там, на лестнице, послышался шорох. Злость на брата, смешавшего все планы, привела Кристину в бешенство. Быстрым движением она рванулась к своей жертве. Тереза было вскрикнула, но сильная, уверенная рука залепила ей рот невесть откуда взявшимся скотчем, а мычание жертвы Фрай нимало не трогало. Несколькими скупыми и точными движениями убийца установила банку на штатив и больно вогнала канюлю в основание шеи своей жертвы, у ключицы. Тереза вскрикнула и обмякла, безвольно фиксируя какой-то шум, голоса, мельтешение людей, дикий, полный ненависти и боли крик женщины, и спасительное беспамятство, наконец, взяло верх…

☙ ☙ ☙ ☙ ☙

Алиса легко перемахнула ручей и вгляделась в знакомый силуэт. Декан Доджсон, словно сойдя с авантитула книги, сидел в кресле-качалке, задумчиво опустив голову. Блик солнца играл в волнистых светлых прядях, тронутых ранней сединой. Он ждал свою маленькую Королеву здесь, на восьмой линии шахматной доски. Декан поднял голову, и Алиса увидела любимое лицо. Белый Рыцарь встретил ее знакомой улыбкой очень старого друга. Или очень юного Короля? Алиса подошла, чувствуя прилив нежности и невероятную усталость. «Это конец?» – спросила она, опускаясь на колени Королю. «Это начало, – улыбнулся он, принимая ее в объятия. – Конец партии – всегда начало следующей». «Я так невероятно устала», – бормочет она ему в шею и чувствует, как сильные руки баюкают ее, а губы, легко касаясь ее губ шепчут: «Спи, любовь моя, спи». «Но что будет, когда я усну?» – упрямо не сдается маленькая Алиса. «Ты проснешься в другом мире». «А ты? Ты будешь рядом?» «Всегда…» Тереза долго лежит, не решаясь разлепить смеженные веки. Лишь когда настырный солнечный луч заставляет их дрогнуть, она открывает глаза. Белый потолок. Неоновая лампа, тоже белая. Белая постель. Почему в больницах все такое скучное? Она поворачивает голову. У стола рядом с ее кроватью, уронив голову на скрещенные руки, спит человек. Лица не видно, но упрямые завитки на затылке ни с чем не спутать, и неизменная жилетка болтается на спинке стула. Тереза улыбается и долго смотрит на спящего, наслаждаясь минутами покоя. Наконец он вздрагивает, очнувшись, словно от толчка, и с тревогой обращает лицо к ней. Она улыбается, видя, как тревога сменяется тем глуповато-радостным выражением, какое только и бывает на лицах счастливых людей. – Привет, – улыбается она и смолкает. Трудно что-то говорить, когда тебя целуют. Да и ни к чему.