Я хочу, чтобы ты вспомнил

Масато

[She Wants Revenge — Monologue]       Я не думал, что это утро может быть ещё более странным после разговора с Сэйчиро, однако, как же эта мысль была ошибочна. Сейчас странно сидеть за рулём его авто и ехать «домой». Разговор с отцом будет эмоционально тяжким, как и все наши разговоры с ним. — Я написала папе, что мы едем, — сказала Май, вызволив меня из плена моих мыслей. — Ты чего такой угрюмый? — Как в старые добрые времена, разве нет? — Нервничаешь? — Немного. Как думаешь, папа сильно злится? — Ты же знаешь, что он переживает за тебя. Просто не знает, как по-другому это показать. Он будет рад тебе. — Ага, где-то очень глубоко в душе. — Я включу музыку? — Да, конечно.       До салона связи мы ехали молча, но это было не неловкое молчание, а, наоборот, вполне уютное. Май тихо подпевала играющим мелодиям, а потом прибавила громкость на панели и ткнула меня в бок. И сейчас я понял, в чем дело: в голосе исполнителя я узнал себя. Тут же я осознал страшное — я не помню эту песню. — Я надеялась, что ты начнёшь петь.       Я фыркнул, подыскивая место на парковке и, заглушив мотор, посмотрел на неё, чтобы она смогла прочесть извинения в моих глазах. — Прости, родная, боюсь, я не помню слов.       Эмоции на лице Май очень быстро сменились от разочарования до бешеного восторга. Что это было? — Это так здорово! Ты заново будешь учить песни дома! Ура-ура, домашние репетиции, как в старые добрые времена! — Успела соскучиться по этому, да? — А то! — Ты первая, кого радует моя амнезия. — Ну, не то чтобы прямо радует, но я нашла в этом огромный плюс! Я люблю, когда ты поёшь! — Ладно, вылезай, пойдём возьмём мне симку, тебе мороженое и что-нибудь родителям.       Если с мороженым и презентом проблем не возникло, то с покупкой сим-карты появились приятные сложности: люди в салоне связи сразу меня узнали. Мне было приятно пообщаться с ними, в их глазах читалось, как искренне все переживали за меня, когда я попал в аварию, и как они мучились от незнания, куда я пропал. Эта встреча пробудила лучшее во мне — стремление продолжать радовать людей песнями. Мне нужна Нанами. Если кто и сможет помочь мне выучить песни так, чтобы они звучали как нельзя прекрасно, то это Нанами Харука.       В ходе поездки в родительский дом Май решила устроить мне мозговой штурм, чтобы проверить, какие песни я вообще помню. Это было так странно, она тот ещё строгий экзаменатор, спрашивала беспощадно и с особым пристрастием. Почему мы раньше этого не сделали, по-моему, это прекрасный способ встряхнуться. Музыка всегда спасала меня, и я точно знаю, что она спасёт меня и теперь. Даже несмотря на то, что я не могу узнать ни один из своих синглов за последние два-три года, как минимум, пять дуэтов и порядочное количество песен STARISH. Это невыносимо больно для осознания. Даже Май как-то загрустила. Нужно связаться с Хару-тян как можно скорее, я не могу подвести ребят, не могу подвести себя.

***

      Отчий дом встретил нас, как всегда, холодно. Точнее сказать, холодность и отчужденность этого места ощущал только я, Май же, наоборот, вполне бодро и непринуждённо убежала заниматься своими делами. — Здравствуй, Масато, — сдержанно кивнул мне отец, стоило мне выйти из гаража. — Я рад, что ты одумался. — Здравствуй, папа. Мог бы хоть сделать вид, что рад меня видеть. — Ты и так это знаешь.       Я обессилено выдохнул. Не стоило и пытаться. — Ладно, опустим это. Я хочу увидеть маму. Она ведь дома?       После этих слов глаза отца остекленели. Что-то не так. — Думай, что говоришь, Масато. — О чём ты? — я не на шутку забеспокоился, когда увидел во взгляде папы столько боли и сожаления. Он смягчился и тихо спросил: — Ты не помнишь, да? — Я многое не помню. Что здесь произошло?       Этих слов я боялся услышать больше всего на свете, но, увы. — Мне тяжело это говорить. Мамы не стало около двух лет назад, сынок.       Я стоял, как вкопанный, не в силах проронить ни слова, смотрел на отца в ожидании того, что сейчас он хлопнет меня по плечу и скажет, что это просто отвратительная неуместная шутка. Однако он молчал, и скорбь в его глазах становилась всё сильнее. — Прости, что тебе пришлось узнать это так. Всем тяжело от осознания того, что она больше не с нами, но тебе… Тебя это едва не сломало. А, может, и сломало, я не знаю, ты совсем замкнулся. — Может, обсудим это в доме?       Отец одобрительно кивнул в своей привычной манере, и мы молча неторопливо побрели домой. Вопреки обыкновению проводить все беседы и переговоры в кабинете, в этот раз мы расположились в гостиной. Так непривычно, так… по-домашнему. Папа сам принёс нам свежезаваренный чай, что тоже раньше было довольно редким явлением. Казалось, что я только сейчас начал замечать, как сильно он постарел. Дело даже не во внешних изменениях, это и без того неотвратимо, он будто перестал сражаться, сбросил свои непробиваемые доспехи, которые защищали его от всего мира, потому что защищать стало нечего. Он устал от всего сразу, устал держать оборону и отгораживаться даже от своих детей. Он больше не та обсидиановая глыба без эмоций и человеческих черт, воин, способный уничтожить всё, что не подчинится, он — старый сломленный человек. Всё, что я знал из рассказов мамы об отце, всегда казалось мне чем-то фантастическим, нереальным, чрезмерно идеализированным, потому что слова — это одно, а перед глазами было совсем иное — был авторитарный, порой даже деспотичный человек. Мне было сложно представить, что он покорил маму своими манерами и бесконечными шутками всегда в тему, не вязалось это с тем, кого я видел изо дня в день перед собой. Наверное, это у многих детей так, им странно слушать о молодости и знакомстве собственных родителей. Взрослые обычно такие серьёзные, отстранённые, рациональные и сложные для восприятия детей. Вот и я так думал. — Я сожалею, что мы так плохо ладим с тобой, Масато. Мне всегда так хотелось воспитать из тебя лучшего человека, лучше того, кем вырос я сам. Знаешь, я тоже всегда отрицал схожесть со своим отцом, мог сильно вспылить за любое сравнение с ним, думал, что я-то точно не стану таким, как он, я же лучше, должен быть лучше, во всём лучше, особенно для любимой и наших детей. А в итоге получилось, как всегда.       Я посмотрел отцу в глаза. Впервые за всё время я подумал, что понимаю его. Неужели проблема отцов и детей вечна? — Тогда зачем ты пытался избавиться от меня? Закрыть в дурдоме в Израиле? — Я не образцовый отец, я это знаю, но я не чудовище! Кто сказал тебе этот вздор? — Доктор Джилл. Она не хотела говорить, я настоял.       Отец потёр переносицу, пытаясь переварить полученную информацию. — Нет, я просто подумал, что смена обстановки пойдёт тебе на пользу. Не зря же ты учил иврит. Разговор на иностранном языке позволяет быстрее восстанавливать нейронные связи. Всё должно было быть не так. — Почему ты даже не попытался со мной поговорить? — А ты бы меня послушал?       Я отрицательно покачал головой, прекрасно понимая, что и в самом деле не стал бы я его слушать. — Вот и я так подумал. Ещё и Джингуджи этот… Как только он появляется, так у тебя крышу сносит. Мне даже казаться начало, что вы дружите слишком близко, — он намеренно выделил последние два слова интонацией. В памяти вновь вспыхнули те фото из папки в телефоне, и мне стало немного не по себе. — Да даже если и так, это же моё личное дело. — Так вы всё-таки… — Папа, мы друзья. Лучшие друзья, считай, почти братья. Ты правда ненавидишь его только из-за фамилии? — Нет, конечно. Просто, понимаешь, под его влиянием ты совсем отдалился от меня. Да, мы и так не особо близки, а когда он рядом, то он будто настраивает тебя против меня. — Нет, папа, с этим ты и сам справился. Ты сам настроил меня против себя, постоянно отмахиваясь от моих желаний и мечтаний, указывая, что для меня лучше. Я понимаю, ты считаешь, что тебе виднее, но нет. А он слушал, всегда готов выслушать меня, всегда понимает. Ну, почти всегда. Он ведь и сам всё это пережил.       Теперь мы оба молчали, каждый из нас пытался обработать услышанное. Можно ли считать это шагом навстречу к пониманию? Думаю, да. Конечно, это не исправит того, что уже случилось, но теперь стало немного легче. В голове возник образ мамы, и мне стало совсем не по себе. — Прости за вопрос, но где похоронили маму? — Её кремировали. Такова была её воля. А после ты развеял её прах с места нашего знакомства, с наивысшей точки в Осаке.       Я закрыл лицо ладонями, мой самоконтроль ослабевал. — Я совсем этого не помню. Почему я этого не помню?! А что, если и не вспомню? — Радуйся тому, что приобрёл, Масато. По крайней мере, сейчас ты, наверное, единственный человек, который помнит её живой и полной сил. — От этого не легче. Совсем.       Пришлось сильно прикусить щеки изнутри, чтобы не расплакаться прямо здесь. Только не перед отцом. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, пытаясь увести мысли в сторону, зацепиться за что-нибудь другое, но это выходило плохо. Убрал руки от лица. — Останешься сегодня на ночь? — Думаю, да. Если не найду ключи от своей квартиры. — Перестань, оставайся, сколько хочешь. — Нет, пап, это сведёт меня с ума… Мою комнату, надеюсь, не растащили по кирпичику? — Нет, всё на месте. — Ладно, тогда пойду туда. Я обещал написать ребятам, когда появится возможность. Может даже встречусь с ними сегодня. Если повезёт. Спасибо за чай… и за разговор.