Где конец?

Почти весь день Хана просидела у постели сына, а сам мальчик по большей части спал. Несмотря на то, что он провёл в коме всего неделю, организм сильно ослаб: хотелось спать, а аппетит был слабым. Женщина сидела на твёрдом стуле, цепляясь тонкими пальцами за хрупкие запястья сына, изредка по щеке сползала слеза (тогда, когда её дитя спало). Под вечер мужчине удалось вытащить жену из палаты их чада и заставить поехать домой, отдохнуть. Ночь прошла для мальчика очень беспокойно. Он постоянно испытывал колющую боль, которая временами перерастала в ноющую, такую тягучую и сильную, что хотелось выть. Голова разрывалась на кусочки, заполняясь мелким гудением, смешанным со звуком пикающей аппаратуры, а поясница ныла и ныла, словно что-то застряло меж костей и не давало спокойно выдохнуть. Посреди ночи пришла медсестра и вколола ему какое-то лекарство, видимо. В полутомном состоянии Куроко не смог разобрать даже её внешнего вида. Лишь через время он почувствовал облегчение: стало легче дышать, а боль стала тупой и почти незаметной, только вот глаза слезились не понятно по какой причине. В попытке заснуть разум мальчика стали заполнять не самые приятные мысли, а сердце окутывали теребящие чувства. Почему он не чувствует собственных ног? Почему у него всё так болит? Как долго ему здесь быть? Когда вернётся прежняя жизнь?! Он судорожно сжал белую простынь меж пальцев и стал захлёбываться в кашле, что не давал вздохнуть. Сердце побежало с неприемлемой скоростью, а дышать становилось труднее, грудную клетку как будто сдавили. Спокойствие, спокойствие. Тягучие минуты, время медленно отсчитывает свой ход. Всё затихает, приходит долгожданное облегчение, а за ним – утро. Громкие голоса, разносящиеся за пределами палаты. Крик какой-то женщины, что решила отругать какого-то человека. Слова громкие, но не разборчивые. Тецуя прислушивается к происходящему, прикрыв глаза. Дверь с щелчком открывается, заставляя мальчика невольно вздрогнуть, и впуская в комнату главврача с отцом Куроко. Атмосфера моментально становится напряжённой. - Тецуя, Такарада-сан должен тебе кое-что сказать, - слегка дрожащим голосом произносит Акито. Врач поправляет очки, «натягивая» их на нос, и наигранно кашляет в кулак. - Тецуя-кун, - небольшая пауза, - как я тебе уже говорил, тебя сбила машина. Из повреждений ты получил: перелом правой ноги с небольшим смещением, сотрясение мозга, а также, - вновь пауза, а Тецуя напрягся каждой клеточкой своего тела, - перелом позвоночника в районе поясничного отдела, - Куроко расширил глаза от…удивления, скорее всего. Что-то ёкнуло в груди и с оглушительным треском рухнуло вниз, моментально опустошая нечто внутри него. Акито нахмурился, глядя на намокшие глаза сына. - Ты восстановишься через пару месяцев после того, как будет сделана операция. Повреждение не такое значительное, но отныне тебе противопоказаны любые физические нагрузки, - как приговор, как самый страшный вердикт звучат слова врача, застилая всё перед глазами пеленой отчаяния. Как быстро можно погрузиться во тьму? За несколько минут, за пару слов. - Я понял. Можно мне побыть одному? – холодно произносит мальчик. - Конечно, - отвечает врач и выходит вместе с отцом Куроко. Перед глазами всё начинает плыть. Сказать что больно? Это больше. Крах. Всё рушится: мечты, надежды, стремления и старания, силы, приложенные для исполнения заветных желаний. Ничего теперь не имеет смысла. Пустота. По щекам бегут прозрачные ручейки. Тецуя прижимает ладони к лицу, пытаясь остановить этот поток, но всё тщетно. Вот оно – маска сломалась, чувства выплеснулись наружу. Никто не видит этих слёз кроме белых стен и приборов, никто не увидит. Одиноко лежа в палате, он просто безмолвно плачет. Ни единого вскрика, только тихие-тихие всхлипы время от времени, заглушаемые писком аппаратуры. Сколько он так пробыл? Разве кто считал? Конечно, нет. Время пролетает незаметно. Кто-то приходил, что-то говорил, кажется, заходил отец, но разве можно было разобрать? Конечно, нет. Толстый слой ваты заложил уши, отстраняя его от постороннего воздействия. Окружающее не имеет значения. Пока, теперь. Несколько дней кажутся мучительной пыткой, тянутся они словно густой дёготь. Каждый день мать сидит у его постели и что-то рассказывает, воодушевлённо размахивая руками. Тецуя изредка улыбается, совершенно не понимая, зачем ему это. Голубые глаза потемнели и потускнели, не плескаются в них больше лучики солнца, лишь холод и тьма. Теперь в них отражено истинное безразличие, вам так не кажется? Ах, вот назначили время операции. Она скоро. Всего пара часов осталась? Похоже; его уже готовят. Сменная одежда, сняли капельницу, проверили аппараты, осмотрели с головы до ног, ввели в вену какое-то лекарство, рука онемела немного. Сколько прошло? Полчаса? А может больше? Не разобрать никак. Сознание медленно ускользает, оставляя только чёрные следы после себя. Ах, вот, кажется, его везут куда-то, а рядом кто-то говорит. Ну и пусть. В глазах темно и больше ничто не имеет значение, больше ничего не ощущается. Хочется лишь одного – проснуться. Невозможно ведь…да? Через время Куроко просыпается, не через пять минут, конечно, через несколько часов. Усталая мать сидит подле кровати, ожидая пробуждения сына, она придерживает рукой голову, прикрыв глаза. Акито пошёл за кофе. Тецуя разлепляет тяжёлые веки и оглядывается по сторонам, хочется пить, очень. Жажда мучительно режет горло изнутри. - Мам… - хриплый и тихий голос, заставляет женщину вздрогнуть и резко посмотреть на мальчика испуганными, но неизмеримо счастливыми глазами. Хана поднимается со своего места и быстро целует сына в лоб, поглаживая растрёпанные волосы. - Что такое, сынок? – нежный-нежный голос матери, ласкает слух. - Пить, - всё, что сейчас способен выдавить из себя мальчик. Женщина в мгновение подлетает к небольшому столику и наливает в стакан воды из прозрачного кувшина. Потом также быстро подходит к мальчику и, слегка приподнимая его голову, помогает ему отпить. Прохладная водичка приятно растекается по горлу, смачивая пересохшие губы. Голова гудит, словно кипящий чайник. - Как ты? – лёгкая улыбка на её губах, его холодный отстранённый взгляд. - Нормально, - осипшим голосом произносит мальчик, отворачиваясь к окну. Сгущается ночь, и снова валит снег – такой белый и пушистый, но такой холодный. Вдали горят фонари, размытые снежной стеной. Хана отставила стакан с водой обратно на стол и вновь села подле сына, её тёплая рука легла на голубые волосы. Тецуя прикрыл глаза, пытаясь вернуться к старым мыслям, но голова была пуста, создавалось впечатление, что она весит тонну. До чего иронично: когда ты хочешь думать – ты не можешь, а когда пытаешься забыть – всё напоминает об одном и том же, пожирая душу кусочек за кусочком, медленно и мучительно. Инструмент расстраивается, а натянутые до предела струны, лопаются с характерным звуком - «трын». Страшно?