Передозировка

Честно говоря, хотела описать все это в небольшом отрывке, который стал бы частью следующий главы... Но, блин. неожиданно поняла, что писать НЦу со всеми этими психами персов совсем разучилась:( Так, что, пока втягивалась, вот это уже накаталось... Ну. учитывая размер, решила выкинуть отдельной часть, так сказать, экстрой:) Приятного прочтения (Тапки 35-го размера, не забывайте;)) А я побежала курить и писать следующую главу... Экстра. «Наверстать упущенное». Так, а какого хрена я думаю о слонах, когда подо мной раскинуто такое желанное и, главное, на все готовое тело? Тома, по-видимому, посетили те же мысли, так как это самое тело нетерпеливо заерзало, выгибаясь в спине и притираясь пахом о доказательство моего, далеко не равнодушного отношения ко всему происходящему. Сильная рука сползла с тонкой шеи, замирая на талии, и резко притянула, сильнее вжимая меня в эпицентр жара и желания, заставляя тоже по кошачьи выгнуть спину, запрокинув голову назад, и, зажмурив глаза, растянуть прикушенные губы в довольной улыбке, позволив сорваться с них тихому стону удовольствия. Почувствовал на себе ласкающий взгляд, почти физически ощутив его прикосновения, решаюсь посмотреть на Тома, пожалев об этом уже через мгновение, буквально утонув в том урагане страсти и нетерпения, что плескался в затуманенных карих омутах. Простонав уже обреченно, понимая, что воздержание сжигает начисто весь самоконтроль, склоняюсь к любимому лицу, невесомым поцелуем касаясь жадных и оставшихся неудовлетворенными губ, с которых, стоит мне от них оторваться, горячим воздухом срывается разочарованный вздох. Не обращая внимая (Если не считать самодовольной улыбки), продолжаю целовать слегка колючую кожу, чтобы, добравшись до нежного уха, прикусить мочку и горячо прошептать: - Томми, сейчас сорвусь… Пошли в постель? – Понимая, что скользить обнаженной спиной по голому паркету будет весьма неприятно (Проверено на собственном опыте. И не раз…), желаю, по возможности, оградить Тома от всяческих неудобств. Однако, любовник, неожиданно вздрогнул, замотав головой, словно не желает ничего слышать. Еще крепче прижав меня к себе, он, все-таки, поймал в плен мои губы, и, после долгого и голодного поцелуя, оттолкнул от себя бренную тушку, мгновенно приподнимаясь, чтобы стянуть легкий свитер и, откинув его в неизвестном направлении, рвануть ко мне, врываясь в горячий рот, в то время, как сильные руки хаотично шарили по моей груди, стараясь скорее расстегнуть, а, на деле, тупо отрывая к чертям пуговицы на бедной рубашке. Непонимающе смотрю на Тома, но даже сердце, предатель, начинает подчиняться этому ритму, нетерпеливо стуча и загораясь все сильней. С рыком отталкиваю от себя руки любимого, давая ему то, что он, по видимому, хочет, грубо вжимая сильное тело в паркет. Все так же, удерживая его руки, начинаю целовать, переходя на укусы, нежную шею, особенно сильно зацепив кадык и живую, трепетно бьющуюся жилку. Спускаюсь поцелуями по ключицам, груди, оставляя повсюду свои следы и метки. Вновь не могу сдержать улыбки, чувствуя, как судорожно втягивается подкачанный твердый живот под моими ласками, что немного отрезвляет, позволяя успокоиться и вновь дарить нежность любимому. Я уже давно отпустил руки Тома, упираясь своими в его плечи, а коленями – в пол, благодаря чему и выгибаюсь в спине, подобно юному месяцу, зная прекрасно, как нравится Бруннеру такой вид. Что он, кстати говоря, немедленно подтверждает вконец сорванным терпением. - Блядь, Билл, да быстрее уже! – Злобно рычит мой парень, вновь отталкивая меня и самостоятельно стаскивая собственным брюки, испепеляющим к чертям взглядом заставляя меня делать то же самое. Словно под гипнозом, я подчиняюсь горящим глазам, отстраненно думая о смазке. Но, стоит мне вякнуть эту мысли вслух, как, под взбешенное рычание, плавно переходящее в мычание под натиском грубого поцелуя, Том вновь притягивает к себе, оплетая ногами мои бедра и пытаясь самостоятельно и сходу насадиться уже на меня, всего такого из себя давно готового и ко всему. - Том, идиот, ты что творишь? – Задыхаясь, шиплю я, пытаясь достучаться до пьяного, словно бы, разума своего любовника. Но Том опять затыкает меня самым действенным способом и, больно прикусив напоследок язык, отрывается, пронзая горящим и злым до бесконечности в своей неудовлетворенности взглядом. Но, наткнувшись на растерянную заботу в моих глазах, все-таки, сглатывает и притягивает к себе мою голову, снова сталкивая нас лбами. Сквозь сомкнутые зубы тихо и рвано шепчет, не отрывая глаз: - Ну, давай же, Билли! Сразу… Быстрее! - Больно, Том! - Знаю! Хочу! – И снова горячий вздох, позволяющий чуть успокоиться дыханию. – Хочу, Билл, понимаешь? Нет, не понимаю… Он хочет боли? Зачем? Не понимаю, Том! Но, черт побери, как же люблю… И сделаю все, абсолютно все, что он хочет. Это было НЕ-ВЫ-НО-СИ-МО. Столько разных эмоций, ощущений и чувств я не испытывал уже давно. Больно было даже мне, а уж что там говорить о Томе? Резко, грубо, без подготовки, на сухую. Зажмурившись, я не сразу нашел в себе силы открыть глаза, а уж когда смог, все же, посмотреть на любимого… Боже, слезы! Слезы моего самого сильного и смелого мальчика. Закушенные до крови губы и пьяное счастье в сияющих мокрых глазах. Черт, да я чуть не сдох там на месте! (Или, чуть не кончил?) Сердце бешено билось о ребра, словно решив разрушить к чертям эту клетку, а тело горело, беспрерывно дрожа, да нервы скручивались в, до остроты натянутые, жгуты. - Том… Томми… Томочка… - Прижался к своему мальчику, чувствуя, как сильные руки нежно гладят мою дрожащую спину, и сам парень улыбается. А мне хотелось разрыдаться! Я сделал ему больно… Больно, черт! Ну, зачем ты так, Томми? - Тсс, тихо, милый. Чего ты? - Блин, ну, вот кто сейчас и кого должен успокаивать, а? - Думаешь, это все, м? Двигаться-то собираешься? – Хмыкнул Томас, а я, все не в силах отделаться от нахлынувшего… всего(!), как-то даже трусливо всхлипнул, сжавшись и утыкаясь Бруннеру в грудь, опять же, физически чувствуя его умиляющийся взгляд. Вспомнив, что Томми меня о чем-то там спросил, нашел в себе силы кивнуть в ответ. Бруннер опять лишь хмыкнул и решил, видимо, уточнить, разбивая на хер всю напряженность. – Угу. Значит, двигаться мы будем... А сегодня, милый? Из последних сил сдерживая себя, чтобы нервно не заржать, закрываю глаза и не целую, а скорее клюю этого идиота в искусанные нами обоими губы. Поцелуй, все же, выходит каким-то истерически ненормальным, потому что мы оба до безобразия счастливо лыбимся. А вот в следующий миг я отрываюсь, позволяя сорваться с измученных губ удивленному «оху». Том давно уже расслабился подо мной, да и я взял себя в руки, чем не преминул и воспользоваться, начиная движения. По-прежнему, давая передышки, но рвано, грубо и до конца, я не спешил ускорять темп, внимательно и с восхищением вглядываясь в явно теряющего рассудок и забывающего, как дышать, любовника. Тооом… Какой же он у меня красивый. Горячий, любимый… Мой. Залюбовавшись и растворившись в размеренных движениях, я умудрился потерять связь с реальностью быстрее, чем мой парень. Потому и не уловил сначала недовольного, а потом и ехидно взгляда, обращенного к моей, потерявшейся в прострации кайфа, персоне. Том, неожиданно, расцепил сомкнутые у меня за спиной до этого ноги, упираясь ступнями в пол и выгибаюсь навстречу моим движениям. Мать вашу! В тот самый миг я понял, что с нервами могу распрощаться окончательно, а собственный организм меня просто проклянет и возненавидит, если я вот прямо сейчас не перестану быть разнеженной лапочкой и не начну уже двигаться рвано и быстро, как того и хотел Том с самого начала. Ладони горели и сдирались, как и колени, пот струился градом, скатываясь по влажным уже волосам. Том вздрагивал каждый раз, когда я опускал голову, и длинные, лохматые пряди щекотали его выгнутый и напряженный живот и грудь, шею. Однако, пальцы его, периодически цепляющиеся за мои плечи, оставляли невольно синяки, но не смели оставлять царапин, словно боясь причинить мне боль, навредить мне. Не было сил уже ни целовать, ни кусать. Сердце, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. А воздух, о необходимости которого мы оба, периодически, забывали, накалился до такой степени, что сжигал и обдирал и горло, и легкие, не принося никакого, привычного при дыхании, облегчения. Все мышцы болели, напряжение достигло небывалого уровня. Казалось, кровь закипает в жилах, и даже глаза горели, начиная слезиться, отчего хотелось их только зажмурить. Я даже не понял, что мне так и не потребовалось хотя бы прикоснуться к Тому, помогая ему кончить, пока не почувствовал, как судорожно тугие стенки начинают сжимать меня изнутри. Какое, на хрен, терпение? Выдержка? Я взорвался! Умер! Разлетелся на миллиарды звонких осколков, оглушающих пьяный разум, словно исколотый бесчисленным количеством иголок, каждая из которых доставляла небывалое и просто невыносимое удовольствие. Не знаю, сообразил бы я, что надо бы успеть выйти, но Том решил все за меня, не удержавшись на дрожащих и подогнувшихся ногах, и обессилено падая на пол. И, хоть я, в принципе, поддерживал его все это время за задницу, на пике мои руки настолько ослабели, что не удержали даже меня, какой-то совсем уж несобранной и разморенной массой распластавшегося на все еще дрожащем любовнике. Массу, кстати говоря, тоже не хило так подергивало. Сколько мы так лежали на полу, не могу ни сказать, ни представить. Том уже относительно пришел в себя и вернул себе способность двигаться, что доказывали его руки, бережно ласкающие кожу на моей спине, да зарываясь во влажные волосы, больше напоминающие сейчас чье-нибудь гнездо. Становилось уже даже холодно, так как по вспотевшим телам ощутимо пробегал сквозняк, поэтому, хоть и было просто мучительно лень, я решил, все-таки, попытаться хотя бы подать признаки жизни, пошевелив, для начала, языком: - Тебе не тяжело, Том? – Не, ну, а че? Я уже долго на нем валяюсь. Вот чего-чего, но такого взрывного и искреннего ржача в ответ я точно не ожидал. Хотя и вполне понял его причину. Обиженно надув губы, я попытался приподняться, чего Бруннер мне, конечно же, не позволил. Завалив обратно на себя мою тощую тушку, Томас принялся задорно пересчитывать ярко выступающие под кожей ребра под мой звонкий, хоть и вымученный, смех, временами переходящий в повизгивание. Кое-как выбравшись из объятий этого садиста-извращенца, я поспешил ретироваться в комнату, поражаясь тому, насколько быстро этот, лишенный только что чести (пусть и не в первый раз), маньяк сумел догнать меня (Но кряхтя и охая на бегу, отчего я не сдержал ехидной усмешки). В прочем, оказавшись в комнате и чуть не утонув в объятиях мягкой постели, вдавленный в нее ощутимо тяжелым и вновь подозрительно горячим телом, я вот как-то ни на секунду не пожалел о том, что меня догнали. Закусив губу, тут же перестал смеяться, что, в последствие, сделал и Том, обращая, наконец, внимание на мои, светящиеся лукавом огнем, глаза. Практически сразу смекнув, что к чему, любовник тут же самодовольно растянул в улыбке губы, почти зеркально отражая сияние моей счастливой до безобразия физиономии. Полюбовавшись немного любимым лицом и поцарапав короткими ногтями слегка отросшую щетину, я притянул его к себе и тихо прошептал в самые губы: - Ты же не думаешь, что супружеский долг сегодня буду исполнять только я, мм, Том? Услышав заливистый смех, только хотел засмеяться в ответ, как в ту же секунду был заткнут горячими и казавшимися чуть грубыми из-за тонких корочек засохшей крови губами. Спать мы в ту ночь, да и даже в то утро, так и не легки. Абсолютно выжатый, но зато в миллионы раз более счастливый, я, безропотно на все соглашаясь и разнежено-дебильно улыбаясь, позволял Тому отмывать мое тело в душе. Он опирался немного саднящей спиной о холодную кафельную плитку, откинувшись назад, что позволило мне полностью на него облокотиться и не упасть на совершенно не держащих меня ногах. Я счастливо мурчал, пока Том руками, наплевав на мочалки, втирал в мою кожу нежный гель, превращая его в ароматную, тут же смываемую водой, пену. По-моему, я уже даже совершенно точно спал, когда сильные руки аккуратно укутали меня в огромное, махровое полотенце и, подняв над землей, как ребенка, донесли до развороченной кровати, бережно укладывая, вытирая и укрывая теплым одеялом. Впрочем, между мной и одеялом скоро умудрились протиснуться те самые сильные, но нежные руки, бережно притянувшие меня к широкой груди, а мягкие губы согревали дыханием черную макушку, тихо прошептав, целуя мокрые пряди, всего пару слов: - Прости… Любимый… Эти воспоминания стали для меня одними из самых дорогих и сладких. Как жаль, что последние их минуты мне, кажется, всего лишь, приснилось.