Прямо в глаза

- Я голосую за него. - Но почему мы должны ему помогать? - Действительно, с какого?! - Может, вы, наконец, вспомните, что нужно слушать, когда говорят взрослые дяденьки? - Иди к чёрту, Брагинский! - Mes chers! Не стоит ссориться! - Где моё пиво? - Заткнитесь нахрен! - Наташ, не стоит так... - И ты тоже заткнись, любимый. - Всё, молчу-молчу. Наблюдая за всем этим, Мэтью всё сильнее впадал в панику. Всё как обычно. Шумное собрание. Все галдят, обсуждая мировые проблемы. Только вот на собрании присутствовали не восемь стран, а двенадцать. Помимо отсутствия Америки, временная "Большая восьмёрка" понесла ещё некоторые изменения. К её основному составу присоединились Украина, мысленно присутствующая на собрании, но обещавшая прийти в следующий раз, Польша, Литва, Беларусь, а также затесался Пруссия, всё собрание только и разговаривающий о пиве. - Между прочим, вы не только Мэтью помогаете, придурки, - пробурчала Наташа. - Только вот сейчас не говори, что ты за него, - нахмурил свои "ультра-мега-широкие" брови Артур. - А что мне тогда говорить? - Скажи, что Польша сможет в космос. - Э-эй! Идите вы! - Польша сможет в космос. Не волнуйся, Феликс, и у тебя когда-нибудь получится. - Ну, хоть на этом спасибо, Наташ... - Отставить разговоры! - рявкнул Людвиг. - Может, не будем отходить от темы? После слов Германии, ото всюду послышалось поспешное "конечно-конечно". Зал погрузился в общее бормотание. Конечно, никто не был в восторге от идеи поставить ультиматум США, но идти против Арловской ещё никто не решился. Не высказывая особого протеста, все мирно орали бог знает о чём. - Мы все здесь уже очень долго, может всё-таки придём к единому мнению? - попытался подать голос Феликс. - Да-да, но сначала скажите где моё пиво. - Во имя святой Марии, Гилберт, заткнись! - Эээй, братишку ещё не до конца захватило пастофрианство! Оу, Людвиг, поставь вазу на место, всё, я замолчал! - Так-то, - Штайнер поставил белую вазу с цветами обратно на стол, быстро поправив мундир. - Итак, Мэтью, если ты не против, я задам тебе пару вопросов относительно Альфреда. Хорошо? Вот, отлично. Выйдем? Мой кабинет тут недалеко. А вы, - он окинул взглядом остальных. - Не устраивайте детский сад. Вы, между прочим, воплощения стран. Мэтью покорно поднялся с пола. Старые привычки не забываются. Только теперь Канада сидел у ног России. Блондин уже не был против. Уильямс вышел следом за Людвигом в тишине. Было лишь слышно, как до сих пор чертыхается Гилберт, желая получить своё пиво. - Идиоты, - прошипел Германия, закрывая дверь. - Почему ты до сих пор здесь? - спросил Мэтью, следуя за немцем. - Я имею ввиду, почему решил всё таки присутствовать на собраниях? Ты ведь мог стать военным и только армией заниматься... - размышляя, канадец нахмурился. - Никто кроме меня с этим не справится. - Но... Можно же отдать свой пост кому-то? Ведь каким-то образом можно передать звание воплощения страны другому человеку, - вспомнил Уильямс. - Думаешь, все в Германии такие как я? Ответственные, педантичные, внимательные к мелочам? Ошибаешься. Они обычные люди, как и любой народ, а меня специально с самого детства воспитывали машиной, - Канада не видел лица Людвига, но даже по голосу было понятно - он и правда больше похож на робота, чем на человека. - Прости, - пробормотал он. - Тебе не за что извинятся, Мэтью, - попытался улыбнутся Штайнер. - Заходи. Немец открыл дверь, пропуская вперёд канадца. Просторное, светлое помещение, стены которого были окрашены в мягкие жёлтые цвета, напоминали чем-то кабинет Альфреда. Уильямс поёжился, но рассказывать об этом Людвигу не решился. У боковых стен стояли пару шкафов с книгами и несколько мягких кресел. Напротив двери были два огромных, почти во всю стену, окна. Там же стоял и письменный стол. На нём лежали какие-то бумаги, несколько ручек, а также стояла фотография. Мэтью внезапно очень захотелось посмотреть, кто же удостоился чести напоминать о себе экс-Германии каждую минуту его сидения за столом. - Присаживайся. - Тут уютно, - попытался улыбнутся Канада. - Феличиано помог с обустройством кабинета, - тепло вспомнил Людвиг. - А потом сказал, что у меня здесь слишком скучно и притащил всяких картин своих, - он кивнул на стену, которая и вправду была увешана разноцветными холстами. - Он рисует? - Художник-самоучка. Недавно его картины в какой-то галерее выставляли. Я в этом ничего не смыслю, но критики говорят, что он мог бы на этом заработать целое состояние. - Ого. Надо-будет у него как-нибудь спросить об этом. - Да, он обожает о своих красках рассказывать, - улыбнулся Людвиг. - Что ж, всё-таки вернёмся к теме разговора. - Да, пожалуй, - Канада наконец сел на кресло, напротив немца. Тот достал откуда-то из шкафчика в столе очки и нацепил себе на нос, от чего стал выглядеть немного забавно. Оттуда же он выудил блокнот и ручку. - Как давно вы с Альфредом... Не ладите, - сосредоточенно спросил Германия. - Ситуация стала ухудшаться два месяца назад, - вспоминал Уильямс. - Он потребовал у меня ещё больше денег, а когда я сказал ему, что... Что не могу, он взбесился. - Я слышал, вы фактически были в состоянии войны, да? - Да. До того... До того, как меня... Продали, - канадец замолчал. - А вот об этом по-подробнее, - сделав какие-то заметки в блокноте, сказал Людвиг. - Ну... Точно я не знаю, как всё происходило, но однажды я пришёл к себе домой... И мне сказали, что я теперь собственность США, - Мэтью опустил взгляд, смотря на свои руки. - Меня силой привезли в дом Альфреда и... И там я и остался в качестве... Пленного, что ли? Штайнер посмотрел сочувствующим взглядом на Уильямса, после чего вновь принялся записывать что-то. - Наверное, немного неожиданный вопрос, но он избивал тебя? - Да, - спустя пару секунд молчания, подтвердил Канада, стараясь ненароком не выдать того, что сейчас творилось у него внутри. - Остались ли какие-нибудь этому подтверждения? - Людвиг перелистнул страницу. - Да, - вновь лаконично ответил Мэтью. - Например? Вместо ответа блондин встал и задрал край свитера с правого бока. На бледной коже виднелись несколько достаточно глубоких царапин, почти заживших, но уже оставивших шрамы. - Как давно?.. - лишь смог выговорить Германия. - Полтора месяца, - быстро ответил Уильямс, опуская свитер и садясь на своё место. Внезапно зазвонил телефон. Немец, вскочив, вытащил его из кармана, на ходу проводя пальцем по экрану. - Извини, Мэтью, я сейчас, - сказал он, выскакивая из кабинета. Комната погрузилась в звенящую тишину. Канада, подождав пару секунд, всё-таки решился. Приподнявшись со своего кресла, он протянул руку к столу. Аккуратно подцепив пальцами рамку, Уильямс повернул фотографию к себе. Феличиано улыбается почти всегда. Канада видел, чтобы тот не смеялся только однажды. Тогда Мэтью показалось, что мир перевернулся. *** С кровью на лице, он выглядел как убийца. Он им тогда и был, но... Не по своему желанию. У него не было выбора. Венециано хотел быть, как Людвиг. Быть сильным, храбрым и никого не боятся. Даже монстров под кроватью! Но всё равно каждый раз Италия проигрывал. Кому угодно: африканцам, австрийцам или же самому себе. А когда Германия объявил войну Европе, Варгас присоединился к нему. Он пообещал себе, что станет победителем. Для Людвига. И он убивал. Сначала Феличиано боялся и постоянно убегал. Не мог привыкнуть к режиму. Но спустя время, он научился крошить черепа, дробить кости, сжигать людей в печах... Как Япония, как Россия, как Англия, как Беларусь... как Людвиг. И тогда Венециано улыбался. Он смеялся от того, что может помочь своему любимому Германии, хоть и ценой тысячи жизней. А когда немецкие войска стали проигрывать, Италия потерял что-то. Штайнер стал приходить домой измученным и нервным, если, конечно, приходил вообще. Он чаще стал оставаться на ночное дежурство, начал курить. Тогда Феличиано старался держаться. Старался улыбаться, выглядеть бодрым, но... Не было того настроя, который ему давал Людвиг. Прежний Людвиг. А потом он плакал. Нет, даже не плакал - рыдал. Это было после окончания войны. Он смотрел на Германию, который бил кулаками в стену. Тот царапал руки в кровь, кричал и рыдал, зовя Гилберта, пока охрана не оттаскивала его от стены и не вкалывала снотворное вперемешку с успокоительным. И так каждый день. И Феличиано видел это. Его не подпускали к Людвигу, специально оставляя там, где на измученную страну открывался хороший обзор. Возможно, это делали, чтобы показать, что бывает с проигравшими. Возможно. И тогда у Венециано случались истерики. Он просился, вставал на колени, умолял подпустить его к Германии, но охрана была холоднее ледника на севере. И однажды, в тот самый день, когда Франция абсолютно спонтанно взял Канаду с собой на собрание союзных стран, Мэтью увидел плач Италии. - Почему он рыдает? - спросил ещё юный Уильямс тогда у своего опекуна, Франсуа. - Глядя на мучения своих союзников, некоторые страны сами страдают. Германии досталось по заслугам, а вот Феличиано сам напросился, - практически не обращая внимания на то, что происходило за стеклом, ответил Бонфуа, попутно фотографируясь с кем-то и раздавая автографы. Прислонившись к стеклу лицом, Мэтью стал прислушиваться к крикам, доносившимся с улицы. - Его не пустят к стене? - через некоторое время, быстро уточнил канадец. - Нет, - лаконично ответил Франция, посылая какой-то миловидной блондинке с громоздким фотоаппаратом в руках воздушный поцелуй. Глядя на то, как всё ещё сопротивляющегося Людвига оттаскивают от стены трое солдат, Уильямс впитывал всё это: крики, слёзы, проклятия поверженных стран, словно губка. Каждый всхлип он впитывал, записывая на какой-то дальний диск мозга. Истерику двух людей. Именно людей, потому что в данный момент они были обычными смертными, переживающими проблему. Вместе. Ведь, если один человек плачет, когда другому плохо, это называется любовь? И почему-то Мэтью мечтал о чём-то подобном. О такой любви. В словах Феличиано не было притворства или лжи, они были чисты и явно шли от самого сердца. Как он умолял Людвига перестать плакать! Как он кричал ему, что с Гилбертом будет всё хорошо и они вновь увидятся! Ведь он и вправду переживал. Он и вправду хотел помочь Людвигу, утешить его. Мэтью показалось, что это самое прекрасное, что он когда-либо видел. Но при этом, и самое ужасное. Мир для него перевернулся с ног на голову. И улыбка Феличиано тогда показалась Уильямсу ценнее, чем самый крупный алмаз или самый большой золотой самородок. *** Глядя на фотографию, Канада сам не сдержал улыбки. Венециано был и вправду счастлив здесь. А Людвиг так забавно старался выглядеть серьёзно, но при этом смеясь, сжав губы. Это какой-то парк развлечений. В руках у Варгаса большое мороженное, которое уже начало капать. У Штайнера были большие капли разноцветной краски на белой майке и тёмно-синих брюках. Он одной рукой обнимал прилипшего к нему Фелечиано, а другой показывал рожки камере. На фоне огромного колеса обозрения, они выглядели так по-детски маленькими... - Диснейлэнд, - Мэтью дёрнулся, резко оборачиваясь. - Фели так любит подобные места, вот и пришлось с ним тащиться, чтобы он там чего-нибудь не натворил. В грубом и до жути командирском голосе Людвига было столько тепла и заботы, сколько, пожалуй, не было ни в одном признании. - Вы... - Уильямс не знал что говорить, но что-то сказать определённо надо было. - Я ни разу не видел ничего более... Чудесного... - Ты преувеличиваешь, Мэтью, - улыбнувшись, сказал Штайнер, обходя стол и садясь на своё место. - Рядом с ним я просто счастлив. - Из-за этого и поставил эту фотографию сюда, - продолжил Канада. - Да, возможно, - чуть прищурился Германия от чего в уголках глаз у него образовались морщинки. - Итак, продолжим? - Да, - согласился Уильямс, ставя фотографию на место.