Полный конец обеда

Джиён честно пытается держаться молодцом, но одно дело стрелять по мишеням в тире и даже по движущимся мешкам сена в соревнованиях, и совсем другое — пытаться поразить живого человека. При учёте того, что человек этих — четыре штуки, все они девушки, а у каждой в руках по внушительному колюще-режущему предмету, которыми они, без вариантов, пользоваться умеют. А особенную пикантность ситуации добавляет тот ещё факт, что Джиён вообще не хочет и не собирался по ним попадать. Если сложить все эти элементы в одно целое, то картинка получится вполне себе прискорбная, переливающаяся на выходе яркими огнями поражения. И Квон вполне это понимает, только вот сделать ничего уже не может. Лук дрожит под пальцами, и в ответ ему со спины вибрирует колчан. Джиён впервые задумывается, выпуская очередную стрелу в холостой полёт, а сколько, собственно, у него осталось зарядов? По всему выходит, что колчан до сих пор полон, хоть это и невозможно. Впрочем, раздумывать времени нет, так что Квон радуется и этому факту, забиваясь поглубже в тень колонны и снова натягивая тетиву. Тэян окидывает взглядом едва освещённый коридор и коротким кивком подзывает к себе Сынхёна. Тот движется с неожиданной грацией и почти бесшумно. Тэян одобрительно качает головой, жестами объясняя, что впереди кто-то есть и он пойдёт первым. Чхве не торопится оспаривать его решение, милостиво уступая дорогу. У него здесь одна цель — найти Квона и забрать с собой. А уж как он к этому придет — дело десятой, если не двадцатой, важности. Тэян пропадает на несколько минут, а после возникает из полумрака, махая Сынхёну рукой. Чхве отлипает от стены и короткой перебежкой настигает парня. — Как думаешь, куда теперь? Одновременно с этим вопросом откуда-то слева из темного коридора раздаётся металлический звук. Пусть он и приглушён расстоянием и слежавшейся за большое количество лет пылью, но это определённо что-то железное чиркнуло по стене. Парни переглядываются и, не говоря больше ни слова, срываются с места. Джиёна зажимают в углу, окружая спереди и с боков, он уже не может толком отстреливаться, поэтому просто переводит дрожащее в пальцах острие с одной девушки на другую. — Не приближайтесь, — дрогнувшим голосом произносит он, — иначе я за себя не ручаюсь. Та, что с пальмой на голове, поднимает секиру. — После того, как мы подойдем ближе, отрок, Лук Севенхейма уже не поможет тебе. Она замахивается, готовясь к прыжку, остальные Уайджикирии тоже готовятся напасть, Джиён сглатывает, уже прощаясь с жизнью, но тут их внимание отвлекает какое-то копошение в особенно тёмном углу коридора. — Кто там? — громогласно вопрошает та, что с огромными глазами, и, разворачиваясь, поднимает копьё, — покажись, жалкий смертный. Джиён сжимается тугой струной, всё внутри него буквально орёт о том, что он очень хорошо знает, что там за жалкий смертный. Только вот у него самого есть лук, а у того смертного ничего нет. Уайджикирии тем временем переключаются на таинственный тёмный угол, а Квон честно пытается следовать одному важному правилу, не раз его спасавшему: не можешь сражаться — беги. «Жалкие смертные» выходят из своего угла, мрачно рассматривая девушек и оказываясь, как Квон и ожидал, Сынхёном и Ёнбэ. Они стоят друг напротив друга, и внезапно, безо всякого предупреждения, большеглазая коротко выдыхает, занося руку с копьем над головой. Джиён как-то читал, что в минуты опасности человеческое тело способно на такие вещи, что невозможны в принципе. Матери поднимают автобусы, под которыми лежат их собственные дети, мужчины перепрыгивают горящие деревья, чтобы добраться до дома и вывести семьи в безопасное место. Он очень много читал об этом, но никак не ожидал, что и сам способен на что-то подобное. Впрочем, у него не было времени, чтобы подумать обо всём этом и оценить иронию происходящего: ради своего друга детства он из безопасной и, что более важно, противоположной стороны коридора, ринулся наперерез убийственной палке со стальным острым наконечником. Не видит Джиён ни иронии, ни широко распахнутых глаз Чхве. Он замечает только, как, словно в замедленной съемке, металлический треугольник легко рассекает его рубашку от Прада, а потом и кожу от папы с мамой. Когда острие достигает обратной стороны ребер, он растерянно вздыхает и неуклюже валится на пол. Время замирает окончательно. — Д… Джи? — родной голос пробивается сквозь затухающую пульсирующую песнь крови, бьющую по ушам со внутренней стороны. А потом из-за обволакивающей Квона пелены доносится ещё один: — Не-е-ет! Сынхён кидается к неловко распростёртому на полу телу, матерясь на всех языках, которые только знает. Ёнбэ делает шаг вперёд, убийственная аура, до этого бурлившая внутри него, теперь вырывается наружу. — Как посмели вы, девы войны, поднять оружие на своего господина и друзей его?! — Ёнбэ неосознанно поднимает дрожащую от ярости руку вверх, — да познаете вы гнев Тораяна! Откуда-то из глубины здания раздаётся нарастающий рокот. Девушки кажутся смущенными, но лишь крепче сжимают свое оружие. Все, кроме той, чьё копье сейчас застряло в груди Квона. Рокот превращается в раскат грома, и внезапно из-за одного из поворотов вырывается радужная молния, летящая прямо на Ёнбэ. Он распахивает навстречу молнии ладонь, и она замирает возле его пальцев, словно ручная, оказываясь Рингалингиром. Уайджикириям хватает нескольких секунд, чтобы сложить оружие и встать на одно колено. — О могучий Тораян, сын властителя Уайджигарда, смиренно просим мы простить нас за дерзость. Мы выполняли приказание вашего брата, и лишь поэтому навредили вашему другу, но готовы понести наказание за это. — Встаньте, девы, — вместе с обретением утерянного молота у Ёнбэ словно бы прибавилось роста, — и помогите герою, который пал от ваших направляемых злом рук. Сынхён пытается не пустить их к еле дышащему Квону, но Ёнбэ качает головой. — Они не только воевать умеют. Они ещё и прекрасные врачеватели. Девушки быстро и ловко достают наконечник из груди Джиёна и, закрыв глаза, сосредотачиваются, сложив ладони на рану. Несколько секунд ничего не происходит, а потом плоть затягивается, не оставляя после даже отметины. Только вот Квон так и не приходит в себя. Большеглазая непонимающе оглядывается и вдруг подтаскивает к себе своё копьё. Тихий стон оглашает комнату. — В чем дело? — срывается Сынхён, не выдерживая напряжения — разве вы не вылечили его? — Увы, господин, — сокрушённо опускает голову Уайджикирия, — копьё было отравлено. Клянусь честью, что то была не я, ибо преступно отравлять священное железо оружия, но яд там есть, и он очень силён. — Скажу даже более того, — ещё один голос эхом разлетается по коридорам. Ёнбэ хмурится: владельца этого тембра он узнает везде, — отравление этим ядом излечить нельзя. Отрок умрёт в течение пятнадцати, максимум — двадцати, минут. — Локинри! — рычит Тораян, — зачем?! — У меня были на то причины, которые ты, милый братец, знаешь так же хорошо, как и я сам, — Локинри появляется из теней, отбрасываемых на стены; он поднимает вверх свой посох, и с его наконечника в сторону Тораяна летит зелёная молния. Ёнбэ отражает её Рингалингиром и, не отрывая взгляд от врага, кидается навстречу. Сынхёна не волнуют разборки при помощи электрических разрядов и молотков. Его волнует только Джиён, чья грудная клетка поднимается и опускается всё реже и реже. — Нет, — шепчет он, — нет, Джи, только не сейчас! Только не снова, Джиацинт чёртов! Почему всё вечно получается именно так? Сынхён закрывает глаза, сжимая зубы до скрипа, а когда он открывает их снова, они уже голубые, словно море в погожий день. — На этот раз я тебя так просто не отпущу. Со строгого костюма разом срывает все пуговицы, Сынхёна приподнимает над землей вместе с лежащим на его руках Квоном. Побелевшие тонкие губы шевелятся, произнося слова, которых земля не слышала уже несколько тысяч лет. Джиён судорожно хватает ртом воздух, словно бы пытаясь выгрызть из него кусок, а потом затихает. Сынхён не перестаёт шептать, не замечая, что завис вместе со своим ценным грузом уже в полуметре над полом. Квона начинает трясти, и Сынхён быстро переворачивает его лицом вниз. Секундой позже Джиёна тошнит, и они медленно опускаются обратно на землю. Чхве смаргивает голубой цвет со своей радужки, подхватывает Квона на руки и поспешно покидает поле боя, не обращая внимания на разворачивающееся там сражение. Тораян посылает Рингалингир в очередной мираж Локинри. Нужно отдать ему должное — братик многому научился за то время, как обманом изгнал его из Уайджигарда. Или… это просто сам Тораян за собственными делами не видел, как растёт искусство Локинри? Младших братьев так легко не замечать. — Зачем?! — спрашивает он снова, поудобнее перехватывая рукоять молота, — зачем ты сделал это с бедным мальчиком? — Потому что этот бедный мальчик украл тебя у меня! — Локинри всего на секунду даёт волю своему негодованию, и Тораяну хватает этого мгновения, чтобы вычислить настоящего мастера иллюзий посреди его миражей. Он сражает его одним отточенным ударом, и Локинри, тяжело охнув, врезается в пол. Тораян нависает над ним сверху, сурово сведя брови. — Кто меня у кого украл? — Он! Тебя! У меня! — младший брат выплевывает слово за словом, а Тораян, совершенно теряясь, смотрит на то, как происходит невероятное: Локинри плачет. — Это к нему ты вечно сбегал от меня на Землю из Уайджигарда! Ты знал, что мне нельзя было покидать пределы дворца, и поэтому сбегал к этому вот… К этому… Я знаю, ты его любишь! Больше, чем меня любишь… Тупой брат. Последние слова утопают в таком потоке слёз, что Тораян отшатывается назад, сглатывая и со скрипом складывая в голове получающуюся картинку. Впрочем, тут ему помогают. — Он обманом подстроил всё так, чтобы я решил, будто ты планируешь свергнуть меня и занять трон. — Отец? — Папа? Оба брата резко поворачиваются на звук и замирают. — Великий Одихёнсок! — благоговейно склоняются в поклоне забытые Уайджикирии. — Но я хоть и старый, но ещё не маразматик, — сам Одихёнсок благосклонно кивает девушкам, а вот на братьев смотрит с укоризной, — как я мог поверить, что мой недалекий старший сын способен на этакую интригу? А ты, Локинри, разве не мог продумать всё лучше, чтоб у меня не закралось и тени сомнений? Впрочем, тут вы оба навертели дел. — Отец! Помоги моему другу, он… — забываясь, вырывается вперёд Тораян. Локинри тут же каменеет лицом, но Одихёнсок лишь машет рукой. — Ему и без того уже помогли. — Помогли?... — Да. И хватит об этом. Сейчас же вы оба возвращаетесь в Уайджигард. Наказаны на ближайшие двадцать лет. Домашний арест. А потом… — Одихёнсок хитро смотрит на Локинри, — если вдвоём, то хоть на все сорок четыре стороны, что только раскинутся от Радужного Ганнаммоста. Локинри шмыгает носом и ёрзает под братом, пытаясь подняться, но Тораян другого мнения о том, как и когда надо разбираться в происходящем. Он решает расставить все точки надо всеми «i». — Брат, я спускался на Землю, чтобы смотреть «Тайный сад», я вовсе не влюблен в этого отрока. — «Тайный сад»? — Да, это такая дорама. Я и познакомился-то с этим мальчиком лишь после твоего предательства. — Но… Почему меня не брал с собой? С тобой бы отец меня отпустил… — Ну, — Тораян краснеет, — я не думал, что тебе будет интересен женский сериал... Кроме того, ты бы уже со второй серии обо всём догадался и разрушил всю интригу. — И всё? — глаза Локинри напоминают пекинесьи, — и это из-за какого-то выдуманного мира мы едва не убили друг друга? Из-за него я притворялся двоюродным братом друга этого несчастного отрока и навел здесь такую смуту? Одной тайной для Тораяна становится меньше, но он просто кивает, рывком поднимая брата на ноги и заключая того в крепкие объятия. — Будет-будет вам, — вопреки своим словам, Одихёнсок выглядит очень довольным, — ты, Тораян, сын мой, наконец, нашёл то, что потерял. Это был твой родной брат. В погоне за подвигами не след забывать свою семью. А ты, Локинри, приобрёл мужество говорить о своих чувствах открыто, а не используя тридцать три закоулка да косы из своих заумных слов. А теперь отправляйтесь домой. Там вы пробудете ближайшие двадцать лет. Тораян кивает. — Только передай спасибо этим двум не отрокам, но мужам. Одихёнсок взмахивает рукой, и братья исчезают в яркой вспышке, прихватив с собой и Уайджикирий. Вздохнув, бог осматривает изрядно порушенное здание и медленным шагом выходит наружу. Занимается рассвет, но солнце тонкой полосой лишь начинает растекаться по горизонту. — Не ожидал тебя здесь увидеть, Одихёнсок, — негромко раздается откуда-то слева, но старый бог лишь усмехается. — Я не ждал увидеть тебя тут много больше, Атоплон. Я вообще не знал, что кто-то из ваших времён ещё топчет поверхность той стороны. Мы сами-то остались всё больше благодаря сумасшедшим да ролевикам. Сынхён сидит на земле, аккуратно положив голову спящего Квона себе на колени. — Я топчу не ту, а эту сторону, отец. — Ну, нет, — Одихёнсок задумчиво смотрит на них обоих, — по количеству песчинок в наших часах это ты годишься мне в отцы… Но почему ты… Зачем ты, отринув божественную свою суть, живешь рядом со смертными? Неужели, — он переводит взгляд на безмятежное лицо Квона, — неужели этот человек того стоит? Сынхён лишь мягко улыбается, пряча на дне своих некогда голубых глаз простую истину: чтобы добыть то, чего на самом деле жаждет твоё сердце, нет чересчур крупных ставок и слишком больших цен. Одихёнсок, кажется, всё же понимает это, потому что его суровое одноглазое лицо озаряется теплым светом. — А впрочем, мне ли тебя судить? Спасибо, что не убил моих непутёвых сыновей, если я смогу как-нибудь помочь тебе — обращайся. — Спасибо, — кивает Сынхён, и через секунду они с Джиёном остаются одни. — Правда… — он вздыхает, косясь на оставленный автомобиль, — для начала подошёл бы и телепорт до дома через Радужный Ганнаммост… Водить-то я до сих пор не умею.