Your personal hell

В столице стоял не по-весеннему холодный вечер. Солнце давно зашло за горизонт, и на главных улицах уже горели фонари. В это время мало кто блуждает по тёмным улицам, но Граф Розенберг, подойдя к назначенному месту, в темноте все же различил очертания темного фрака капельмейстера. -Герр Сальери, к чему такая скрытность? Время позднее, да и мало ли какие личности могут нам встретиться. Вы не могли назначить встречу в месте поприятней? – в голосе мужчины были слышны нервные нотки, а сам он то и дело оглядывался по сторонам, в надежде не увидеть непрошенных прохожих. -Нет, Герр Розенберг. У меня к вам срочный разговор, который не требует отлагательств, - Антонио заметно нервничал, но прятал беспокойство за строгим тоном и решительностью в голосе, - что вы думаете о Моцарте? -Извините, но вы позвали меня в это, богом забытое, место, чтобы поговорить о Моцарте? Да вы, как я посмотрю, совсем потеряли рассудок, Сальери. -Так вы не ответили мне на вопрос, - музыкант не собирался поддаваться на провокации Графа и настойчиво ждал ответа. -Что я думаю, что я думаю… Ничего особенного, милейший. Обычный музыкантишка, коих в Вене пруд пруди. Ну да, есть в нем что-то необычное. -И что же в нем такого необычного? – Сальери уже со злостью смотрел сквозь темноту на собеседника. -Дурной тон и излишнее высокомерие – вот что! Знаете, Сальери, мне совсем не нравится этот выскочка. И я уверен, что не пройдет и года, как о нем все с легкостью забудут, помяните мои слова. -Но мы можем ведь ускорить этот процесс, не так ли? – Антонио исподлобья смотрел на Розенберга, надеясь на моментальное понимание того, о чем он собирается ему поведать, но в глазах Графа не читалось ничего и похожего на понимание. -О чем вы говорите? Я вас не понимаю, - Розенберг был в замешательстве и пытался осмыслить то, что говорит ему музыкант. Антонио откашлялся, приготовившись к утомительному объяснению. «Ну почему меня вечно окружают глупцы?!» -Как вы знаете, через несколько дней, а если быть точнее, то через 2 дня у нашего выскочки премьера его новой оперы «Похищение из сераля». Так вот, я не хочу, чтобы она возымела успех. Вы понимаете меня? -Как же тут не понять! – воскликнул Розенберг, но уверенности в его словах Сальери не заметил и поэтому решил уточнить. -Мне нужно, чтобы вы нашли людей, которые смогут освистать эту премьеру. Я хочу, чтобы они разнесли все его старания в пух и прах. Чтобы не оставили от его уверенности и живого места. Чтобы ни один положительный отзыв не смог поднять ему настроение. Чтобы он проклял тот день, когда вообще явился в Вену и посмел даже думать о том, чтобы здесь чего-то добиться. Я хочу, чтобы все его мечты были разрушены. Теперь вы понимаете, Герр Розенберг? – Сальери злобно ухмыльнулся, от чего у его собеседника по коже пробежались тысячи мурашек, заставив волосы на руках встать дыбом, но сам он оправдал это морозом, который уже пробрал обоих мужчин до самых костей. -Я все понял, Герр Сальери. Все будет сделано. От него не оставят и мокрого следа. Премьера будет испорчена, как и настроение юного музыканта. -Вот и отлично, - с этими словами Сальери исчез также незаметно, как и оказался в этом мрачном месте. -Но почему вам это так важно? – успел лишь произнести Розенберг, но слова утонули в немой ночи столицы, оставшись без ответа. Граф лишь хмыкнул, и с мыслями : «Жуткий, однако, тип этот Сальери», остановил первую попавшуюся повозку и умчался туда, откуда прибыл. **** Сальери же, оказавшись дома, немедля разжег камин и с бокалом дорого вина сел в кресло подле огня. В доме буквально звенела угнетающая тишина, нервирующая музыканта. Он, отогревшись и чуть захмелев, прошел к клавесину, который уже покрылся едва заметным слоем пыли от того, как давно Антонио не уделял ему должного внимания. Мужчина сел за инструмент без цели сочинить или отработать что-то уже давно знакомое. Он, едва коснувшись, провел по клавишам, а в ответ на это они издали такой родной и привычный для Антонио звук. Ему давно этого не хватало, но попытавшись что-то наиграть, музыкант понял, что у него не получается ничего придумать, просто не идет. Не бросивши очередную попытку импровизации, он все же вывел из инструмента заветный звук, который даже был приятен уху и имел настроение, но это все было не то, что нужно. Все было каким-то мрачным и агрессивным. -Да что же это такое?! – Антонио со злостью захлопнул крышку клавесина и вернулся обратно в кресло и к недопитому бокалу вина. «Почему это юнец так легко может сделать то, для чего мне нужно прикладывать усилия? Откуда в нем столько прыти, столько свободы? Почему, когда он садится за инструмент, из-под его пальцев льется мелодия, подобная пению самых прекрасных птиц, мелодия, подобная воздуху, без которого, если она сейчас закончится, ты больше не сможешь дышать? Почему же я не могу создать нечто подобное? Я же не хочу лучше, я знаю, что это невозможно, но хотя бы близкое к тому, что создает он! Почему все мои мелодии наполнены лишь злостью, ненавистью и презрением к самому себе? Ну, ничего, Герр Моцарт, я сломаю ваши пальцы, даже не прикасаясь к вам. Я уничтожу все то, что позволяет вам быть хоть в чем-то лучше меня. Больше ни одна птица не запоет из вашего клавесина, я всех их уничтожу». Антонио, допив очередной бокал вина, двинулся в спальню. Раздевшись, он лег на кровать и почти сразу провалился в забытье. Сегодня, как и последние несколько лет, он не увидит ни одного сна. Забавное последствие сделки с демоном. Но его это уже не волнует. Сны для глупцов и слабаков. Пусть Моцарту снятся сны, Сальери может прожить и без фантазий, особенно когда все фантазии сбываются наяву.