Мое безумие

Без Ники город стал чужим. Вот так сразу и безвозвратно. На улицах начинались беспорядки, все чаще звучали выстрелы, а потом и взрывы. Давид даже не знал, что лучше: иногда казалось, что будь Вероника рядом, все это было неважно, а потом на глаза попадались женщины, женщины, опаленные и испуганные приближающейся войной, живые, но с тусклыми, умирающими глазами. Представить такой Нику было невозможно. В школе соседкой Давида стала Мариам, приходилось проявлять завидную изворотливость, чтобы не сказать ей больше десяти слов в день, такой лимит мальчик установил для себя еще первого сентября. Отдушиной оставался Артемка, подраставший и задававший все больше вопросов; друзья, оставшиеся в наследство от Ники; и, неожиданно, директор школы. Он пригласил мальчика на чай еще первого сентября, заметив его потерянное лицо, и периодически повторял приглашение. У Давида было много вопросов, сложных и неоднозначных, мужчина старался дать ответы хоть на некоторые из них. Писем из Петербурга не было, об этом Давиду постоянно сообщала Мариам, чья мать как раз и возглавляла районное почтовое отделение. Это было грустно, но, наверно, к лучшему. В Петербурге жить было куда безопасней. Давно, после третьего класса Давид спросил у отца, что такое любовь и получил развернутый, но довольно странный ответ, понять который смог только теперь. Тогда мальчику казалось, что любимым надо обязательно обладать, он ведь любил гранаты, потому что они вкусные и любимый пистолет за то, что с ним можно поиграть. А папа говорил, что любовь – это потребность защищать и оберегать, делать человека счастливым, просто необходимость в чьем-то существовании. Сейчас начал понимать... В начале девяностых началась война. От того, что сначала ее называли борьбой за независимость, а потом восстановлением конституционного порядка, суть не менялась. Школу Давид еще кое-как закончил, а вот выпускного не получилось. Про карьеру инженера пришлось забыть, Давид пошел в армию, причем не в местное ополчение, гордо именующее себя вооруженными силами независимой Ичкерии, и состоящее из полевых отрядов, с командирами, больше похожими на полевых царьков, а в армию Российской федерации, в тот момент крайне непопулярную в народе. Мечта исполнилась когда в девяносто пятом на территории непризнанной республики начались боевые действия. Сначала Давид просто прибился к одной из частей, а потом на способного парня обратили внимание спецы из ГРУ. Наверно, мудрые люди отговорили бы парня превращать смерть и месть в профессию, но таковых не осталось. Мать и отец погибли в девяносто четвертом, она во время одной из этнических чисток, а он в пожаре после бомбежки. Артема пришлось отправить к родственникам, в тот самый дальний аул, где когда-то провел детство сам Давид. Школы и другой инфраструктуры там так и не появилось, зато и война докатывалась только далекими отголосками. У Давида остались только автомат, почти выцветший синий бант, исправно служащий талисманом и мечта. Или цель - это как посмотреть. Он готов был сделать все, что в его силах, чтобы в его родном городе темноволосые мальчики могли спокойно дружить и встречаться с русыми и синеглазыми девочками. И чтобы его синеглазая девочка вернулась в родной город, хоть когда-нибудь. На большее Давид уже не надеялся, считал, что кровь, пролитая им рекой, сейчас разделяет его и Нику.