До беспамятства

Я не тороплюсь уходить даже когда выхожу из палаты. Дыхание перехватывает с новой силой. Прикрыв глаза, упираюсь спиной в холодную стену напротив закрытой мною же двери. Улыбка сама собой появляется на лице, и я поспешно кусаю губу. Ранним утром коридоры больничного отделения кажутся непривычно пустыми, но я всё равно не хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня такой. Питу нужен отдых, да и мне желательно вернуться пораньше, чтобы потом без проблем навещать его почаще. За всё время пути к моей комнате встречаю лишь несколько человек, да и то двое из них оказываются дежурными в больничном отделении. Я легко проскакиваю через этот патруль и почти бегом устремляюсь дальше. Народ как будто вымер после тяжёлой долгой ночи, и пять часов утра тому не помеха. Наконец, остановившись напротив знакомой двери с номером 307, я как можно тише ныряю внутрь. В комнате темно, хоть глаз выколи. Бесшумно закрываю дверь и, крадучись, прохожу к комоду. – Китнисс? – доносится тихий шёпот сестры из противоположного угла спальни. Мысленно уже ругаю себя, когда слышу скрип кровати, на которой должны мирно спать мама и Прим. – Китнисс? Ты? – Эмм... - Я немного растерялась. Не хотелось их будить, ну совсем не хотелось. - Да, - мой голос хриплый, и я тихонько откашливаюсь, - Почему ты не спишь, утёнок? – интересуюсь, всё ещё вполголоса. Успеваю уловить скрип кровати, шелест одеяла и тихие шаги, прежде чем комнату наполняет мягкий свет от ночника. Прим в ночной рубашке стоит всего в паре шагов от меня, зябко кутаясь в одеяло. – Мама в госпитале, - коротко отзывается она, а затем присаживается обратно на кровать. Я морщу лоб, и не успеваю ещё задать вопрос, как сестрёнка опережает меня. – Её не было всю ночь - накопилось много работы. Я тоже должна быть там, но кто-то всё ещё старался соблюдать комендантский час хотя бы для детей, - с нотками недовольства в голосе поясняет Прим. – Прогнали из больничного отделения? – Присаживаюсь на корточки на полу перед Прим. – Перенесли работу на утро, - поправляет с улыбкой. Я беру её руку и ободряюще сжимаю. – Не переживай, врачей хватило на каждого. – Лишняя помощь никогда бы не помешала, - настаивает сестра. На меня накатывает волна чувств, воспоминаний. Как так получилось, что я не заметила, как моя младшая сестра превратилась в девушку? Куда делась та девчушка с выбившейся и торчащей сзади, как утиный хвостик, блузкой? Пигалица, что не могла дотянуться до верхней полки буфета и тащила меня посмотреть на глазированные пироги в витрине булочной?... Ответ приходит сам собой: она осталась в прошлой жизни. Далеко-далеко в исчезнувшем Двенадцатом. Тяготы и заботы быстро сделали её взрослой. Слишком быстро. Моя сестрёнка умеет зашивать кровавые раны и понимает, когда её помощь требуется людям. – Ну, а что мама? - мысли вновь возвращаются в настоящее. – Она не может быть против, ты же знаешь, - Прим внимательно глядит на меня в поисках малейшего понимания. Я ничего не отвечаю. Только успокаивающе поглаживаю её пшеничные волосы и тихо шепчу: – Работа начинается с семи. Думаю, тебе следует собраться, чтобы появиться в госпитале как можно раньше. - Прим отвечает мне благодарной улыбкой, попутно скидывая с плеч одеяло. Я тоже поднимаюсь на ноги, вновь подходя к комоду. Правда, из казённой одежды выбрать особо-то и нечего. – А где была ты? – внезапно спрашивает Прим. – Что-то случилось? – Нет, я... - Ну вот опять. Вдох-выдох. - Я была у Пита, - через силу скрывая улыбку, мямлю я. Прим тут же оборачивается. – У Пита? - Кажется, радости и удивлению сестры нет предела. - Он здесь? В Тринадцатом? Он жив? Девочка подходит ближе ко мне и с нетерпением ждёт ответа. Она уже успела распустить волосы, собранные в косы на ночь, и теперь они тяжело ложатся ей на плечи. Провожу по этим пшеничным волнам рукой, ощущая привычный шёлк под пальцами. Киваю и вновь позволяю себе лёгкую улыбку. Надеюсь, в тусклом свете не слишком заметно, как покраснели мои щёки. – Я не знала, - разочарованно произносит моя собеседница. – Ты и не могла. Спасательная группа вернулась только за полночь. – Но мама осталась там, - кивает сестра и снова глядит на меня. – Как он? – Прим – девочка, которая готова жалеть и заботиться даже о незнакомых людях. Что уже говорить о Пите. То-то и оно, здесь они схожи. Сестра переживает за него не меньше, чем я. - Всё не так плохо, как могло бы быть, но… - я запинаюсь в последний момент. Вспоминаю бинты у Пита под рубашкой и подсоединённую капельницу. Он ничего не говорил мне о своём самочувствии, а если спрашивала – чаще умело и благополучно переводил разговор на другую тему. Прим не нужно объяснений. Она кивает и ободряюще улыбается. Чаще, эта маленькая девочка понимает меня гораздо лучше, чем я сама. - Не переживай, я помогу. Он скоро поправится. - И снова я чувствую, что разговариваю не с младшей сестрой, а со взрослым человеком, понимающим всю серьезность ситуации и готовым взять на себя ответственность за собственные поступки. Я только мягко улыбаюсь. Ох, Прим, как мне важна твоя поддержка! - И не такое проходили. *** - Странно, - бормочу, глядя на своё расписание, полученное дневным клеймом на правой руке. – Они вызывают меня в штаб сразу после завтрака. - Что-то серьёзное? – Прим идёт рядом, пытаясь преуспеть за моими быстрыми шагами. Попутно она заправляет явно большую ей рубашку в брюки и заглядывает мне через плечо. - Сомневаюсь. Теперь беженцев в два раза больше, наверняка будут решать вопросы нашего туманного будущего, - говорю я невесело усмехаясь и присаживаюсь на корточки перед Прим, помогая ей расправить рубашку. В бункере места хватит всем – комнат достаточно, но что касается всего остального... Расписание, одежда, постельное бельё... Да здесь даже лишнего куска мяса за обедом не получишь! В Тринадцатом всё строго и мы к этому привыкли, но каково будет им? Каково будет Питу, которого оставили без семьи? Видимо Прим замечает, как помрачнело моё лицо, потому что отвечает: - Амнистия победителям, Китнисс, помнишь? – Коротко киваю, прокручивая в голове один из поставленных мною пунктов на пути к становлению символом восстания. Сестрёнка раскрывает рот, словно собираясь сказать что-то ещё, но потом передумывает. На её губах появляется лёгкая улыбка, а глаза начинают смотреть куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь, и вижу Хеймитча в паре метров от нас со скрещенными руками на груди, небрежно облокотившегося о стену. Ментор вздёргивает брови, как бы говоря: «подойдёшь ты уже, нет?» - Мне нужно идти. Я зайду, как только смогу, ладно? – целую Прим в лоб и поднимаюсь на ноги. Сестра кивает и уходит, вскоре скрываясь в коридоре за поворотом к больничному крылу. - Обещание – закон, солнышко. Прислушивайся к девчонке! - Бывший ментор еще смотрит мне за спину, пока Прим уходит, - Иногда она серьёзно кажется мне умнее своей старшей сестры... - Зря стараешься. Твои меткие колкости сегодня не по адресу. - Жаль, однако. Дай угадаю, виделась с парнем? - Ментор отлипает от стены и нагоняет меня на полпути. Настроение у него явно на подъёме. – Заметил. - Чего тебе, Хеймитч? – отчего-то бормочу я, глядя себе под ноги. - Верь или не верь - соскучился. - От удивления резко останавливаюсь и вскидываю брови. В чем подвох, а? Ах, кажется, я знаю, в чем дело. - Ты был у Пита, - догадливо протягиваю я, наконец, поднимая глаза на ментора. Тот лишь изгибает губы в улыбке, и пожимает плечами. - Наконец-то появился хоть один адекватный человек в этом подземелье. Грех не воспользоваться возможностью отвлечься от твоего нытья. – Хеймитч - он такой: всегда найдёт над чем подшутить, даже в самые неподходящие моменты. Но, - как там говорят? - глаза – зеркало души? Не знаю, распространяется ли это на Хеймитча, но сейчас я вижу его улыбку, спокойное выражение лица... Только в серых глазах, похожих на две стекляшки, проглядываются беспокойство и забота. Забота о Пите. - Но если серьёзно, то Койн вдруг жизненно необходимо захотелось с тобой встретиться. - Знаю уже. Давно не виделись, но не так давно, чтобы соскучиться. Чего она хочет? - Понятия не имею. Плутарха встретил, так он как на иголках, суетится возле неё как собака. - Готовятся к наступлению? – хмурясь, предполагаю я. - Рановато бы. Да и не время сейчас. Мы не торопясь идём по тускло освещённым коридорам, в которых всё чаще и чаще встречаем людей. Хеймитч вызывается проводить меня, но как только мы доходим до столовой – мгновенно ретируется. Все наши сейчас в госпитале, или ещё не проснулись, поэтому мне приходится завтракать в гордом одиночестве. Кусок в горло не лезет, но я всё же запихиваю в себя пару кусочков хлеба с пресной кашей, на пути к выходу незаметно подкинув целое яблоко какой-то девочке, с аппетитом поедающей содержимое своей тарелки. Мысль со штабом никак не выходит из головы. Что на этот раз? После спасательной операции Тринадцатый должен залечь на дно, и что теперь? Сомнения о том, что вызвали меня не абы по какому делу подтверждаются, когда я вижу за большим круглым столом не только Койн, но и Плутарха с приспешниками. Здесь же я замечаю и Боггса. Разговор будет не из лёгких.