До беспамятства

Я ещё недолго смотрю на дверь, за которой только что скрылась Прим, а потом перевожу взгляд на Пита. Парень же всё это время внимательно глядел на меня, чуть сощурившись. Наконец, он тихонько хлопает ладонью по месту на кушетке с собой, и я присаживаюсь рядом. - Привет, - шепчу я. - Привет, - эхом отзывается Пит. Голос тихий, но уже не хриплый. Не знаю, показалось мне, или нет, но я вновь смогла уловить в нём прежние ласковые нотки. - Как ты? – Я заботливо убираю с его лица светлую прядь, с тоской поглядывая на один из аппаратов. - Всё в порядке, не переживай. Твоя сестра - настоящий профи, любого на ноги поставит. – Никто и не сомневается. Прим умная девочка и чаще схватывает налету. Мама с самого детства приучала её к нелёгкой работе лекарей, в то время как я большую часть времени проводила с отцом в лесу. Здесь, в Тринадцатом, она наконец-то смогла почувствовать себя в своей тарелке. Да и сейчас только младшей сестре я могу смело доверять жизнь Пита. - Что говорит? - Всё исключительно в реабилитационных целях, - заверяет Пит, стараясь подражать тону сестры. Я улыбаюсь, хотя на душе кошки скребут. - Поправляйся скорее, - уже серьёзнее прошу я, надеясь, что он не раскусит двусмысленности этой фразы. - Само собой. Мы ещё какое-то время сидим молча, наслаждаясь присутствием друг друга. С Питом я чувствую себя спокойно. Словно все беды как наводнение: потихоньку, но убывают. Просто ненадолго забываю обо всём, медленно водя кончиками пальцев по его руке вверх, вниз, вверх, вниз, стараясь не касаться места, где от вен отходят очередные трубочки, словно этим могу как-то сделать ему больно. Хочу провести так вечность. Вычеркнуть отправку во Второй и провести весь день с Питом, просто болтая ни о чём, наблюдая за тем, как он поправляется и возвращается ко мне. - Китнисс, - осторожно зовёт Пит, но я всё равно вздрагиваю и тут же поднимаю голову. Он спокоен, как и всегда, только в голубых глазах затаилось какое-то странное беспокойство, отчего я настораживаюсь и придвигаюсь чуть ближе, спуская руку вниз к его ладони. – Расскажи мне, - внезапно просит Пит с серьёзным видом. Я теряюсь. - Что рассказать? - Что произошло, - он говорит так, словно речь идёт о вещах само собой разумеющихся. Я смущаюсь с одной стороны и удивляюсь с другой – Пит способен понять меня даже без слов. Так умеет делать только Прим, прожившая со мной в одном доме тринадцать лет. Я бросаю быстрый взгляд в его сторону и поджимаю губы. Нечестно будет с моей стороны умолчать о недавнем решении. Особенно Питу. - Я отправляюсь во Второй сегодня вечером. – Размеренное пищание одного из аппаратов всё это время, после моих слов чуть убыстряется, и я не знаю, радоваться тому, что Пит всё ещё беспокоится за меня, или переживать за то, что только лишний раз заставила его волноваться. - С какой целью тебе улетать во Второй? – не понимает Пит. Если бы всё было так просто. Захотел – отказался, захотел – устроил наступление. Никогда ещё я не чувствовала себя настолько безвольной, как здесь, в Тринадцатом. - Это указ президента, Пит, – терпеливо объясняю я, с немой мольбой глядя в светлые глаза. Глупо надеяться на то, что он всё легко воспримет и поймёт. Сама не могу ужиться с правилами Койн по сей день. А люди обязаны мириться: им дали укрытие, еду, оставили близких. Вряд ли бы Альма стерпела мои выкрутасы, не будь я этим самым символом надежды для беженцев. Пит не останется в стороне – он не просто победитель, я это знаю, но не хочу навлечь схожее отношение президента к нему, только из-за этой начальной операции во Второй. Пользуюсь образовавшейся тишиной и решаю продолжить: - Очередное сосредоточение военной мощи Капитолия в дистрикте начало укрепляться. Операция не для меня. Сказать пару слов на камеру с фоновой разрухой: что может быть опасного? – Я вкладываю в слова всю свою уверенность и непринуждённость. Пусть он поверит мне. Пит уже было раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент передумывает. Он опускает глаза и внимательно смотрит на белоснежные простыни больничной кушетки, словно хочет разглядеть на них какие-то невидимые узоры. - Знаешь, - тихо говорит он, - находясь всего-навсего на волоске от смерти, когда ты осознаёшь, что вот-вот всё может кончиться, рухнуть и забыться, невольно начинаешь анализировать всю прожитую тобою жизнь за каких-то пару секунд. Что ты успел сделать, что нет, что хотел бы исправить или вернуть, чего ты боялся и… - Я смотрю и не верю своим глазам. Пит, тот Пит, который так легко управлял словами, умел говорить и располагать к себе окружающих, передо мной сейчас кажется неуверенным мальчиком. Он неуютно ёрзает на месте и вскоре окончательно садится. Его глаза, всё это время избегающие со мной встречи, теперь поднимаются со взглядом, наполненным уверенностью. - Это война, Китнисс. Здесь всё опасно. Мне не важно, кто я для тебя: напарник, солдат, друг, брат... я только прошу – береги себя. Потому что это единственное, чего я боюсь больше всего на свете. Я не могу потерять тебя. Отрываю свою руку от его, и закрываю рот ладонью. Может быть, какой-то моральный барьер, в конце концов, не выдержал и сломался, прибавляя тяжести словами Пита, может, не выдержала я сама. Поспешно отворачиваюсь и закрываю глаза, из которых льются слёзы. - Не говори так! Пожалуйста, не говори! – то и дело шепчу, качая головой. Я слишком халатно стала относиться к своей жизни - живу местью, беспокоюсь только из-за семьи и боюсь, что после того, как меня может не стать, они не выкарабкаются. Но Пит... Он совсем другое дело! Его жизнь и частично не стоит моей. Особенно после всего, что произошло! Я впервые самостоятельно осознаю, насколько недостойна его. Чувствую, как меня нежно обнимают знакомые руки и притягивают ближе к себе. Я порывисто прижимаюсь к Питу, как будто ждала этого прикосновения целую вечность, и прячу лицо у него на плече, отчего слёзы теперь пропитывают ткань его рубашки. Руки успокаивающе гладят меня по спине и волосам. - Это нечестно, - невнятно шепчу ему на ухо. - Всё в порядке, - спокойно отзывается Пит. - Ты выбрал себе не ту, - почти рыдая, отчаянно произношу я, хватая его за руку. - Я знаю, кого выбрал. - Даже не подозреваешь. - Поверь мне. Уже было собираюсь возразить снова, но вовремя останавливаю себя. Я отрываюсь от его плеча и поднимаю голову так, чтобы видеть голубые глаза. - Я и верю, - говорю хриплым от слёз голосом. Непроизвольно, легко, словно так и должно быть, я чувствую его губы на своих. Ощущаю солёный вкус своих же слёз. И время замирает. Сердце проваливается в пятки, потом снова взлетает наверх и начинает отчаянно колотиться. Странное, но приятно ощущение – целовать Пита просто так, ведь сейчас рядом нет никаких камер, фотографов и капитолийских репортёров. Я больше не могу удержать мысли в строгих рамках, как делала всегда. Раньше боялась даже задуматься о том, что будет с нами дальше, и будет ли это «мы» вообще. Слишком больно, слишком опасно было думать о Пите. Сейчас его руки неуверенно, будто бы прося разрешения, спускаются вниз к моей талии, а я забираюсь на кушетку, крепче обвивая руками шею. Ощущаю мягкое притяжение там, где соприкасаются наши руки. Быстрое пищание аппаратов в палате превращается в фоновой шум, который теряется в стуке крови в висках. Тело становится невесомым, голова кружится, воздуха не хватает. Ладони Пита скользят вверх, к лопаткам; он крепко прижимает меня к себе, словно скрывая от посторонних. - Не ту, - шепчет он мне в губы, – что за чушь?... Я прикрываю глаза и улыбаюсь, осторожно касаясь губами его губ; забываю об операции во Втором, которая не заставит ждать и пары часов, гоню прочь мысли о планах действия Койн, о множестве пациентов в больничном отделении, о ссоре с Гейлом... Рядом с Питом я просто снова чувствую себя живой.