До беспамятства

Итак, последние дни в преддверии свадьбы пролетают с невероятной скоростью. И, кажется, вроде бы всё уже готово, идеально для свадьбы в Тринадцатом, но Плутарха всё равно что-то, да не устраивает. Оформление зала, неподходящая кандидатура для проведения церемонии, блюда, платья, музыка – всё это то и дело подвергается новой проверке. Койн считает свадьбу излишне дорогой, Хевенсби - слишком блеклой. Но кому, собственно, какое дело? Какой-никакой, но это праздник. Люди, будто дети, радуются каждой мелочи, что уж говорить о виновниках торжества: каждый раз, сидя с ними за одним столом в обеденной, или ненароком встретившись в коридоре, я всё больше убеждаюсь, что любовь творит чудеса. Это невозможно не заметить. То, как трепетно Финник обращается с Энни, как обнимает или шепчет что-то на ухо, откидывая тёмные локоны ей за спину, вгоняя тихую Кресту в краску. Остаётся только гадать, как эти двое общались ещё до Игр, но вряд ли кто-то усомнится в том, что свадьба лишь укрепит их любовь. Я наблюдаю за всем этим с тихим восторгом и часто ловлю себя на мысли, что завидую им. Точнее не им самим, а какой-то определённости - никто уже не усомнится в их любви. Я перевожу взгляд на Пита, сидящего рядом. Парень с лёгкой улыбкой слушает увлечённый разговор Бити и Финника, из-за чего на его щеках появляются еле заметные ямочки, а красивое очертание скул становится виднее. Даже при тусклом свете его ресницы кажутся очень светлыми, а пшеничные волосы более золотыми. Не задумываясь и не заостряя внимания раньше, я впервые отмечаю, насколько он красивый. Я в принципе осознаю всё слишком поздно. Увы. С каждым разом понимаю, что всё сильнее привязываюсь к нему, мечтаю о нём, влюбляюсь в него до беспамятства. И это особенно пугает. Той ночью Пит просыпался всего раз, что не могло не радовать. Впервые заснул крепким спокойным сном, и я не хотела будить его до самого подъёма. Само собой, когда вернулась к себе, мама заметила моё отсутствие, но ничего особенного не сказала (пока), как будто это в порядке вещей – проводить всю ночь в другом месте. Хорошо, наверное, что моя младшая сестра тогда находилась в комнате. Пит, почувствовав, что я откровенно пялюсь на него, поворачивает голову. Снова эта медленная улыбка. Обожаю её! - Мне нужно в госпиталь, - тихо говорит он, подперев голову ладонью и чуть подавшись вперёд, как будто не хочет, чтобы наш разговор кто-то услышал. - Мне стоит идти с тобой? – осторожно спрашиваю я. В последнее время Пит часто стал куда-то пропадать ненадолго. Я не хотела мешать или навязываться – ведь у каждого есть свои личные дела, и давно мне уже стоило бы избавиться от этого бестолкового переживания. Плюс-минус каждый день, Пит должен посещать больничное отделение. Об этом было известно ещё с самого момента его выписки, но парень не рассказывал мне – не хотел расстраивать, что очень глупо, потому что узнавать обо всём в числе последних ещё хуже. О кошмарах Пита врачи были в курсе почти с самого начала. Тогда психологи, понаслышке знающие о его таланте в рисовании, вручив блокнот, посоветовали зарисовывать свои плохие сны, а дальше уже проследить за тем, что из этого выйдет. Его лечащий врач доктор Аврелий – один из знаменитых и востребованных врачей Тринадцатого, из Капитолия. Я и не сомневаюсь в его опыте, правда всё равно не представляю, как можно залезть в душу к человеку при помощи его рисунков и снов. Но каждый раз, когда Пит передавал лиловый блокнот Прим, в госпиталь, малышка благодарно кивала и улыбалась ему своей лучезарной ободряющей улыбкой. Тогда-то всё и встало на свои места. Пит устало вздыхает. Его рука осторожно тянется к моей щеке. От нежного прикосновения к лицу по коже пробегают мурашки, и я прикрываю глаза, мечтая растянуть это мгновение. - Я обещал зайти к твоей сестре, - напоминает Пит. - Давно это походы к Прим стали для тебя так важны? – из интереса спрашиваю я, сощурив глаза. - Пойдём, - улыбаясь, Пит спускает руку к моей ладони и поднимается из-за стола, вынуждая подняться следом. Извинившись и попрощавшись с присутствующими, мы направляемся к выходу, сдав подносы. Мне до сих пор непривычно чувствовать на себе продолжительные взгляды людей, мимолётные улыбки, перешёптывания. Не хочу быть в центре внимания. Не хочу втягивать Пита за собой. Но то-то и оно, это вошло в привычку – все вечно обсуждают мою жизнь. Так было заведено ещё с начала семьдесят четвёртых Голодных Игр: искренняя любовь, затронувшая сердца зрителей со всего Панема. И кто бы мог подумать тогда, что в дистрикте Тринадцать, среди повстанцев, тоже есть такие. Как бы мне хотелось всё это забыть. Точнее, нет: изменить. Чтобы теперь люди не могли усомниться, не удивлялись бы и не обсуждали то, как знаменитая Сойка, смелая девушка – воплощение революции, робко держится за руку Пита Мелларка, чьему спокойствию она может только позавидовать. - Прим ещё не в госпитале. После школы она обычно заходит домой, в отсек, - говорю я, потянув Пита в другом направлении. Мы неторопливо идём по бесконечной паутине коридоров, народу в которых с приближением к лагерю победителей становится всё меньше. Вот и опять, стоит нам завернуть в коридор со своими отсеками, как люди и вовсе пропадают. Только у одной из дверей я разглядываю знакомый силуэт. Высокий рост, тёмные, слегка взъерошенные волосы. Парень стоит, небрежно прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Пит, до этого рассказывавший мне что-то, замолкает. Его ладонь крепче сжимает мою, но ничего больше не происходит. Напротив, он наклоняется к моему лицу и тихо произносит: - Если вам нужно поговорить – я не буду возражать. Я смотрю на Пита с благодарностью. Даже после всего, что произошло у нас с Гейлом – он всё равно доверяет, если не ему, то мне. А раз я считаю нужным с ним общаться – значит, это и вправду необходимо. - Я быстро. Иди. Присоединюсь к вам, как только закончу. Остановившись, я встаю напротив Пита и быстро целую его в губы. Даже от такого лёгкого касания по телу пробегает волна наслаждения, тепла и спокойствия. Мне совсем не хочется отпускать Пита, поэтому парень отстраняется сам, вскоре скрывшись в нашем отсеке. Ещё пару секунд глядя на закрытую дверь, я собираю волю в кулак и разворачиваюсь, медленными, но уверенными шагами направляясь к Гейлу. Парень отталкивается от стены, встав посередине коридора, и задумчиво глядит на меня. Он откровенно удивлён, но виду старается не подавать. - Привет. - Останавливаюсь в метре от него. Скрещиваю руки на груди, тем самым в точности копирую своего друга. - Привет... Китнисс. – Он запинается на моём имени. Ну конечно, вспомнил о нашей последней встрече. Тогда я не на шутку сорвалась и сказала больше не называть меня по прозвищу, данному другом ещё с самого детства. Внутри что-то неприятно сжимается при воспоминании о тех временах. Его серые глаза – почти копия моих – окидывает меня оценивающим взглядом, останавливаясь на перебинтованных ладонях. Гейл на пару секунд теряется, но тут же берёт себя в руки. - Я по просьбе Плутарха, - произносит он, глядя мне в глаза. Меня тут же берёт тоска – он пришёл не извиниться, более того – даже не по своему желанию. Это просто указ, просьба, которую Гейл волей неволей должен выполнять. Я закусываю губу и дёргая вверх подбородком, как бы спрашивая: «Ну что там ещё?» - Свадьба уже завтра. Стилисты заберут тебя сразу после подъёма, так что будь готова. - К чему это? Я думала, что они должны заниматься невестой, а не мной, да и вообще... - Так и будет. Но Плутарх не был бы Плутархом, не устрой он съёмку во время свадьбы. Иначе зачем все эти усердные подготовки? Пусть Капитолий знает! Разумный ход, кстати. Что от тебя требуется, он сам расскажет при встрече. Я прожигаю Гейла взглядом и жду ещё хоть каких-то слов, но он молчит. Что же, ладно. - Это всё? – интересуюсь я, опустив руки. Парень неуютно переступает с ноги на ногу и кивает. Я раскрываю рот, собираясь высказать ему всё как есть, но вовремя останавливаюсь. Мне обидно, но не нужно показывать этого. Снова и снова прокручиваю в голове те слова, которые он сказал в лесу; это заставляет щемящее чувство внутри немного ослабеть. - Тогда до встречи завтра, - отвечаю я, развернувшись и зашагав в сторону двери. Уже тянусь к ручке, чтобы зайти внутрь, как голос друга прерывает мои действия. - Ты не сможешь долго избегать меня, - говорит он. Краем глаза наблюдаю за тем, как Гейл вновь прислоняется спиной к стене. - Ошибаешься, - шепчу я достаточно громко, чтобы парень смог расслышать. Хоторн глубоко вздыхает, проводя ладонью по волосам. - Слушай, Китнисс, мне правда жаль, что так вышло тогда. - Жаль? – голос кажется непривычно высоким. Я быстро разворачиваюсь и прислоняюсь спиной к двери, на время отложив затею с уходом. Бездумно вглядываюсь в серую стену напротив. Гейл стоит так же в паре метров по другую сторону. – Звучит как-то неискренне. - Я не хотел ссориться с тобой, Кискисс. – Я никак не реагирую, поэтому друг решает продолжить. – Но как я, по-твоему, должен был к этому отнестись? - Минимальное - спокойствие. – Гейла такой ответ только заводит. - Твой выбор. Ты всегда считала меня напарником. Не больше, чем просто другом. Братом, на которого можешь рассчитывать. – Я медленно киваю. – Но ты хоть когда-нибудь задумывалась о том, что чувствую я? Смотрю на Гейла и позволяю ему смотреть на меня. - Сам понимаю, что не прав. Нужно было ещё тогда оставить эту глупую надежду, - вздыхает Гейл, упираясь ладонями в стену. Он улыбается мне своей родной, слегка кривоватой, но грустной улыбкой, на которую я не могу не ответить тем же. – Знал, что всё так будет. И ревновал. Наверное, глупо было думать, что всё тогда между вами было лишь игрой на камеры. – Парень неуверенно подходит ко мне и встаёт напротив, держась приличного расстояния. – Прости. - Прощаю, - эхом отзываюсь я. Гейл вновь улыбается и боязливо тянет руку к моему лицу, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь волос. Он плавно переводит взгляд на мои ладони и тут же отходит на шаг назад, как будто опомнившись. - Такого больше не повторится. Забудь как страшный сон. - Они не так-то легко забываются, - с грустной усмешкой произношу я. - У тебя есть, кому помочь. – Я торопливо опускаю взгляд, чувствуя, как щеки начинают краснеть. Гейл ещё какое-то время смотрит на меня, словно стараясь запомнить. Почти идеальную тишину, за исключением треска настенных ламп, нарушает противный писк металлического браслета, висящего на руке у Гейла. - Снова вернули коммуникатор? – спрашиваю я, вздёргивая брови. Парень кидает быстрый взгляд на экран прибора. - За военные заслуги после операции в Капитолий, - с лёгким смешком произносит парень, торопливо нажимая на какую-то кнопку сбоку. Когда он, наконец, поднимает на меня глаза, в них читается сожаление и тоска. – Мне нужно идти, - виновато говорит он. На этот раз тишину прерывает не противный извещающий писк коммуникатора, а задорный смех моей сестры, приглушённо доносящийся из-за двери за моей спиной. – И тебе, наверное, тоже. Гейл спешит отойти ещё на шаг и бегло оглядывает коридор. - Тогда до встречи завтра, - повторяю я свою недавнюю реплику. - До завтра. На этом всё. Я смотрю вслед другу до тех пор, пока он не скрывается за поворотом, пару раз обернувшись, чтобы помахать мне рукой на прощание. У меня с души как будто спадает огромный груз. Завтра праздник, с моей семьёй всё в порядке, друзья рядом, Пит тоже. Я снова общаюсь с Гейлом. Когда, наконец, захожу в отсек, то невольно становлюсь свидетелем такой картины: Прим по-турецки сидит на своей койке, всё ещё смеясь и о чём-то увлечённо говоря. Пит с улыбкой слушает её рассказ, устроившись на полу возле девочки. Он задумчиво вычерчивает пальцами какие-то узоры на сером покрывале кровати. Даже мама здесь. Она стоит чуть поодаль, в углу комнаты, застёгивая рабочий больничный халат, и её губы трогает почти незаметная улыбка, которую я видела так редко после смерти отца. Она-то и замечает меня раньше остальных, указывая взглядом на этих двоих. У Пита и Прим всегда существовала какая-то своя особая атмосфера, понять которую я была не в силах. Оба невольно заслушивались друг друга и всегда находили общий язык. Сестрёнка до сих пор без остановки что-то рассказывает, украдкой глядя на меня, а на лице у неё хитрая улыбка. - Обернись, - девочка легко бьёт Пита кулачком в плечо и спрыгивает с кровати, откидывая за спину длинные пшеничные волосы. Сегодня утром я даже не заплела их в косу. Пит послушно оборачивается и улыбается мне своей невероятной улыбкой, наполненной теплом и доверием. - Примроуз, - мама подзывает девочку к себе, помогая ей надеть такой же, не по размеру большой белый халат. - Увидимся вечером, - объявляет сестра. Она быстро машет Питу, целует меня в щёку и выбегает из отсека, прихватив со стола лиловый блокнот. Мама выходит следом за ней, бесшумно прикрыв дверь. - Как поговорили? – интересуется Пит. Я прохожу в комнату и усаживаюсь на место Прим, поджав ноги. - Сначала это и разговором назвать нельзя было, - вздыхаю я, обхватывая колени руками. – Но потом всё вроде бы наладилось. Пит сжимает губы. Его рука, до этого лежащая на кровати, осторожно опускается мне на ногу. Я прикрываю глаза, ощущая приятную дрожь внутри. - Ты говорила то же самое в прошлый раз, и всё обошлось не так гладко, как планировалось. – Опускаюсь на пол рядом с Питом и чётко произношу: - На этот раз всё будет по-другому. Теперь я уверена. *** В комнате темно, хоть глаз выколи. Уже как час назад объявили отбой, но уйти мне удаётся только сейчас: мама с Прим долго не засыпали за обсуждением завтрашнего праздника. Знаю, что глупо было столько ждать, но всё равно не могла просто взять, и уйти. То ли из-за ненужных принципов, то ли из-за неловкости всей ситуации, которую могла отыскать только я. На ощупь откидываю одеяло, взбиваю подушку так, чтобы утром ни у кого не возникло сомнений в том, что я ночевала дома. Беру со шкафа приготовленную одежду и, как можно тише, пробираюсь к выходу. - Зря стараешься, Китнисс. – Я в оцепенении замираю у двери. Мама. Щёки тут же начинают гореть, а сердце быстро колотиться, разнося гулкие удары во всём теле. Когда краска более-менее отливает от лица, а дыхание приходит в норму, я решаюсь зажечь ночник, отчего комната наполняется тусклым светом. Мама стоит у кровати, поправляя одеяло у ворочающейся Прим. Вскоре девочка, что-то невнятно пробормотав, отворачивается к стене и снова засыпает крепким сном. Мама подходит к моей койке и поправляет нарочито сбившееся одеяло, из-за чего краска приливает к лицу с новой силой. - Когда ты спишь, - тихо говорит она, - то часто разговариваешь во сне. Просыпаешься несколько раз за ночь, а иногда включаешь ночник. И ты терпеть не можешь спать под одеялом, поэтому чаще всего наутро оно валяется на полу. Мама разворачивается ко мне лицом и окидывает оценивающим взглядом с ног до головы. - Долго собиралась так делать? – интересуется она, зябко поправляя кофту на плечах. Я в растерянности гляжу на её лицо, не видя ни злобы, ни укора. - До подходящего разговора. – Я вовсе не собиралась врать, тем более маме. Вообще всегда старалась говорить правду. По крайней мере, до семьдесят четвёртых Голодных Игр это удавалась не трудно. Потом-то всё и началось: интервью, мнимая любовь, «счастливая» жизнь. Но что сейчас наталкивает меня на враньё - не понимаю. Мама вздёргивает брови и складывает руки на груди. - Хочешь поговорить об этом? - Нет, - тут же отвечаю я, чем вызываю улыбку на её лице. Снова. - Тогда что? – не понимает она. - Отпусти меня, – тихо прошу. Я не понимаю, почему мама зацепилась за это. Едва ли её стала интересовать личная жизнь старшей дочери? Да и что, собственно, происходит? Мы ведь спим вместе – ничего больше. Тем более... Я до боли закусываю губу, когда понимаю, что так волнует мою маму. - Мне не нравится, что ты уходишь на всю ночь к чужим... - Пит мне не чужой, - отзываюсь я, не дав ей закончить. Прим снова ворочается во сне из-за наших разговоров, но на этот раз мама даже не поворачивается в её строну. – И если ты находишь здесь что-то неправильное, - я запинаюсь и нервно поднимаю глаза в потолок. – То зря. Между нами ничего нет. Мама удивлённо вздёргивает брови, тем самым снова смущая меня. - В смысле, мы не спим вместе, то есть спим, но не так как ты думаешь... - Я зажмуриваю глаза, чувствуя себя более чем неловко. И дело даже не в том, о чём я говорю, а в том с кем я об этом разговариваю. - Китнисс. – В голосе мамы слышится нежность, что заставляет меня смутиться ещё больше. Боже, нужно было уходить раньше, когда Прим не спала, когда отбой ещё не объявили, когда не было бы такого острого желания провалиться под землю. - Давай, с этим ты сама разберёшься, - мама улыбается, качая головой. - Тогда что тебя так волнует? – не понимаю я, опуская руки. Она подходит ближе ко мне, останавливаясь всего в шаге. Совсем светлые, как будто выцветшие, серые глаза внимательно вглядываются в моё лицо, будто хотят заглянуть в саму душу. - Хочу, чтобы ты была уверена. – Сейчас эта женщина меньше всего похожа на мою маму – покалеченную судьбой, замкнутую в себе вот уже как несколько лет. Она волнуется за меня, интересуется мной, спрашивает про Пита. И мне ничего не остаётся, как безвольно отвечать. - Уверена. *** Когда я, наконец, оказываюсь в коридоре, внутри бушует целая смесь чувств и эмоций. Я судорожно вздыхаю и опираюсь спиной о закрытую дверь. Забудь. Выкинь из головы. Никакого разговора не было и ты идёшь к Питу. Почти бегом срываюсь с места и преодолеваю злосчастное расстояние до двери напротив. Не стучу – он и так знает, что я приду. Как можно тише открываю дверь в расчёте на то, что парень уже спит, но оказываюсь не права. Замираю при входе, лихорадочно проводя ладонью по волосам. Пит сидит спиной, не замечая меня. Кроме шорт на нём ничего не надето – футболка аккуратно сложена на кровати. Волосы ещё влажные и немного взъерошены после душа – значит, ложиться он пока не собирался. Я уже привыкла к тому, что Пит вечно что-то рисует. Вот и сейчас, если не в блокноте, то на обычном листе. Лёгкими движениями, совсем не резкими, а плавными водит карандашом по белому холсту бумаги – значит, не кошмар. Откровенно разглядываю его спокойное, сосредоточенное лицо, напряжённые за работой руки, широкую спину... Меня выдаёт захлопывающаяся дверь. Парень тут же оборачивается и отрывается от рисования. - Привет. - Пит легко улыбается мне и поднимается с места, захватывая футболку с кровати. Взглядом слежу за каждым его действием, стараясь сосредоточиться только на этом. – Китнисс, - слышать моё имя от него особенно приятно – звучит удивительно красиво. Пит подходит ко мне, попутно надевая футболку, а я старательно пытаюсь смотреть только на его лицо. Щёки рдеют и я быстро откидываю волосы со лба. Просто жарко. Хотя, на самом деле, в бункере всегда было жутко холодно. Пит неуверенно тянет руки ко мне. Раскрываю рот, непонимающе глядя на него. Сердце болезненно замирает и начинает колотиться ещё сильнее прежнего. Но Пит всего лишь забирает вещи у меня из рук. - Спасибо, - по-моему, слишком быстро отзываюсь я, глядя сначала на небольшую стопку одежды у него в руках, а потом на самого Пита. Он хмурится, кладёт вещи на комод и снова возвращается ко мне. - Что с тобой сегодня? – Парень легко заправляет мне за ухо нелепо выбившуюся прядь волос и внезапно замирает, как будто что-то вспомнив. Пит поджимает губы и немедленно опускает руку. Догадался. Ерунда. Откуда ему знать о нашем с мамой разговоре? Откуда знать, какой кавардак внезапно образовался в моей голове? - Это из-за Гейла? – Я мысленно выдыхаю и не сдерживаю лёгкой улыбки от облегчения. - Нет. Конечно нет, - тут же отвечаю я, беря его за руку и уводя в комнату. Мы присаживаемся на кровать. Точнее сначала присаживается Пит и тянет меня к себе на колени. Чувствую себя скованно и, одновременно с тем, удивительно хорошо. Внутри всё поднимается, затапливая меня странной болезненной радостью. - Сама не своя, - тихо говорит парень, почти касаясь губами моего уха. Его горячее дыхание обжигает шею, из-за чего кожу начинает приятно покалывать. Отчего-то, именно Питу мне хочется врать меньше всего. Он всегда добр ко мне, ему нечего скрывать. Только сомневаюсь, что сказать в моём случае правду – верный выход. - Просто волнуюсь. Завтра важный день. - Такое чувство, что замуж выходишь ты, а не Энни, - усмехается Пит. Я нервно улыбаюсь в ответ, слепо глядя в его бездонные голубые глаза. Парень, заметив это, театрально удивляется. – Я что, чего-то не знаю? Шутливо бью его кулаком в грудь и тут же кладу ладонь на место удара. - Нас с Финником сблизило общее горе после возвращения с Квартальной Бойни. – Улыбка с лица Пита моментально исчезает. – Считай, подружились. Я волнуюсь за него. Скорее даже радостно предвкушаю – Финник давно этого хотел. Я вспоминаю тёмные времена, когда мы оба только узнали о зарождении настоящей войны. Как мы поддерживали друг друга, когда перетерпеть события вокруг становилось особо тяжело. Как нас сблизило общее горе и надежда. - Всё пройдёт хорошо, - уверяет Пит, легко касаясь губами моего лба. Благодарно прикрываю глаза и тихо вздыхаю. Рядом с ним мне спокойнее. Финнику спокойнее рядом с Энни. «Всё будет хорошо», - с этой мыслью я и ложусь рядом с Питом, крепче прижимаясь к нему. Только сон всё равно не приходит довольно долго. И виной тому совсем не волнение.