До беспамятства

- Всё в порядке, солдат Эвердин? – Я поднимаю глаза на одного из охранников, растерянно пожимая плечами. - Да. – Сцепляю ладони и убираю руки за спину, чтобы скрыть их дрожь. – Провожать не нужно. Я всё равно собиралась посетить собрание, - добавляю и торопливо разворачиваюсь, прежде чем кто-то успеет возразить. Иду прямо, неторопливо, не оборачиваясь. За спиной продолжаю слышать тихие переговоры; кожей чувствую на себе взгляды сразу нескольких солдат. Хочу скрыться от них как можно скорее, но стараюсь вести себя сдержанно, как положено. Распахиваю двери в главный коридор и срываюсь на бег, прежде чем раздаётся захлопывающийся грохот. К глазам тут же подступают слёзы, взгляд расплывается, а на горло с новой силой начинает давить горький неприятный ком. Я до боли закусываю губу, озираясь в поисках нужной двери. Этаж, ещё этаж. Цепляюсь за перила лестницы, устремляясь ещё ниже – как можно дальше от зала заседания, в котором сейчас проходит собрание. Рывком открываю дверь, почти навалившись на неё всем телом, и оказываюсь в ванной комнате. Лихорадочно нашариваю выключатель на стене. Комнату наполняет мягкий свет. Здесь даже уборная неординарно больших размеров. Ярко-алые панели на стенах рябят в глазах. Второпях защёлкиваю замок на двери и порываюсь к умывальнику. Нащупываю кран, набираю в руки ледяную воду. Выплёскиваю её на лицо, нещадно тру ладони и глаза. Я уже не знаю, плачу ли на самом деле. «Догадаться было нетрудно, дорогая Китнисс…» - Я не верю, - шиплю, упрямо продолжая оттирать кожу неизвестно от чего. «Тогда объясните мне, смысл отправлять два отряда опытных бойцов-победителей, символов восстания, несчастных влюблённых – веру всей страны, в самое пекло и развязку войны?» - Я не верю. – Вода стекает на пол, льётся на мраморный пол, который, кажется, такой белизны, что можно разглядеть своё отражение. «Едва ли?» Рассерженно качаю головой, закусив губу и привалившись спиной к стене. «Ужасно, Китнисс. Всё это так ужасно. Ну, ты же не думала, что приказ отдал я?» «О, Койн умница. Она была умнее вас всех». «Убивать тебя сразу было бы неправильно». «Пойми, она с самого начала собиралась занять моё место». Не знаю, отчего я паникую больше – от того, что это на самом деле может быть правдой, или от того, что я смогла поверить Сноу. Вспоминаю, как он протягивал мне руку, разговаривал так спокойно и открыто, будто бы я была одной из его верных помощниц. Может быть, президенту просто нечего терять? Проиграв эту войну, он решил потащить за собой ещё и её победителя? Или же Сноу решил открыть все карты, наплевав на морали: «Перед смертью не надышишься?» Провожу ледяными руками по лицу, судорожно вздыхая. Повернув кран, выключаю воду, чтобы меня не смогли найти по шуму воды. Оседаю по стене, устроившись на холодном мраморном полу. Противоречивые чувства сводят меня с ума. Мозг категорически отказывается анализировать полученную информацию. А на раздумья у меня всего одна ночь. Завтрашняя казнь на площади Капитолия расставит все точки над «и». Должна расставить. Итак, у Сноу было два варианта решения действий. Не стоит отрицать, что в обоих из них он предусматривал свою смерть как само собой разумеющееся. Не будет он убит завтра – помрёт в мучениях, захлебнувшись своей же кровью через пару дней. Президенту уже нечего терять. Чего он добивался, раскрывая мне все тайны? К чему стремился, когда прекрасно понимал, что даже шанса на выигрыш нет? Что он хотел? Свою смерть? Смерть Койн? Тогда зачем? Если к власти подойдёт не президент Тринадцатого, то рано или поздно это делает кто-то другой. Но, что ещё вероятно - месть. Сноу захотел отыграться в последнем бою, где у него будут связаны руки. Каким образом? Ответ прост – с помощью меня. Или же он захотел выставить Койн наравне с собой? Умереть, увидев, как падёт она. Не понимаю. Зачем было говорить всё это мне - Сойке-пересмешнице, символу революции против диктатуры Капитолия? Мне, которая в следующие же секунды после выхода из «его покоев» могла смело отправиться на собрание этажом ниже и пересказать весь диалог с президентом, не упустив ни детали. Но отчего-то я так не сделала. И это волнует больше всего. Сноу решил включить в дело только меня. В этот раз никаких советов от Хеймитча мне ждать не придётся. Нужно решать всё самой, как бы трудно не было. Закидываю голову, хмуро глядя на своё отражение в зеркальном потолке. Уязвимая, нерешительная и затравленная – совсем не такую Сойку Панем привык видеть в моём лице. Боюсь, что мнение об этом символе упадёт окончательно, решись я на то, что мысленно прокручиваю в своей голове. Перед глазами всё начинает расплываться, от подступивших слёз. Снова. На этот раз я не пытаюсь их сдержать. Я чувствую, как они тут же начинают течь по щекам, скулам, каплями падают и разбиваются о прижатые к груди колени. Давно я стала бояться? Нет, это не страх. Скорее отчаяние и глупое сожаление о произошедшем, в чём нет совершенно никакой нужды. Встреча со Сноу уже свершилась, разговор состоялся и вот его результат. Внезапно накатившая жалость к себе отрезвляет окончательно. Осторожно поднимаюсь с пола, стянув накинутую кофту, шёлковая материя которой изрядно намокла. Недолго думая, ей же утираю слёзы с лица. По привычке откидываю волосы за спину. Глубоко вздыхаю, оперевшись руками о мраморную поверхность раковины. Успокоиться. Всё, что мне нужно – трезвые мысли. Никто не должен узнать. До завтрашнего дня, по крайней мере. Разворачиваюсь и тянусь к дверному замку. После замкнутой ванной комнаты, пустынные длинные коридоры дворца кажутся вымершими и бесконечными. Мне то и дело кажется, что за мгновение до того, как я в очередной раз сверну в другое крыло, за углом кто-то будет стоять. В воздухе витает какая-то особая тишина, словно там, в двух шагах, кто-то притаился и будет ждать, а за секунду до моего появления вдруг превратится в тень и пропустит меня сквозь себя. Тихо поднимаюсь по ступеням дворца, то и дело озираясь по сторонам в целях предосторожности. Никто не должен знать. Никто не должен заметить. Завтра, под рёв толпы на площади, мой план придёт в действие. *** - Готова? – Не оборачиваясь, я встречаюсь глазами с Питом, чей силуэт отражается в большом настенном зеркале. Он одет под стать мне. Чёрные вещи непривычно оттеняют его пшеничные волосы. Будто бы мрачные цвета поглощают всё светлое. Губы Пита трогает ободряющая улыбка, из-за чего та матовая пелена траура на миг рассеивается. Замечаю, что в руках он держит мой лук – своеобразный подарок от Бити. Я коротко киваю, разворачиваясь к нему лицом. Полы длинного чёрного платья шелестят в такт движению. Не знаю, почему на меня надели именно его, а не знаменитый костюм Сойки. Только брошка на груди сейчас даёт понять о том, что я всё ещё являюсь тем самым символом восстания. Юбка прямая, не узкая, но и не пышная. Рукава чуть ниже локтя, пояс на талии. Простой с виду наряд выглядит на мне совершенно необычно. Волосы собраны на затылке в изящную причёску. Я смотрю на Пита, своего родного Пита, а в груди с новой силой нарастает чувство вины. В горле снова образуется эта неприятная горечь, но я тут же тороплюсь выкинуть все мысли о том, что эта встреча может быть для нас последней. - Ты ведь там тоже будешь? – спрашиваю, небрежно кивая в сторону. Но Пит сразу понимает, что я имею в виду. - Мы все там будем, если тебя это успокоит. – Я улыбаюсь и качаю головой. - Я не волнуюсь. - Само собой, - Пит тоже улыбается, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. Снова эта его медленная улыбка. Как же я её люблю! — Я принес тебе вот это. — Он достаёт колчан с одной стрелой. — Это символ. Ты сделаешь последний выстрел в этой войне. — А если я промахнусь? — спрашиваю, сощурившись. — Что тогда? Койн принесёт мне стрелу обратно или сама застрелит Сноу? — Ты не промахнешься. — Пит поправляет колчан на моем плече. Мы стоим лицом к лицу, каждый думая о своём. - Всё закончится – ты и глазом моргнуть не успеешь. – Я невесело усмехаюсь, про себя решив, что тогда мне, скорее всего, придётся заснуть непробудным сном. - Может быть, - тихо отвечаю, теребя шнурок от пояса на платье. «Ненавижу! Ненавижу всеми фибрами души. Почему я должна скрывать правду от него?» Я судорожно вздыхаю, чуть встряхивая головой. Порывисто обнимаю Пита, прижимаясь ближе к нему. Что-то внутри болезненно сжимается, но я только зажмуриваю глаза, вдыхая такой привычный, ставший родным запах. Кончиками пальцев провожу по его лицу, ладонью глажу по светлым волосам. Ощущаю мягкое притяжение там, где соприкасаются наши тела. Руки Пита крепко смыкаются на моей талии, обтянутой широким поясом. Он всегда обнимал меня так трепетно и надёжно, будто бы стараясь скрыть от посторонних. Но на этот раз защищать не от кого. Унылые тени липкими щупальцами проникают в моё сознание вместе с плохими мыслями. Я слегка вздрагиваю, пряча лицо на широком плече, и до боли прикусываю губу. На горло давит неприятная горечь и в животе образуется тугой узел от сдерживаемых слёз. Я упорно цепляюсь взглядом за расплывающийся орнамент рисунка на обоях. - Ну, что с тобой? – Теперь я бы с уверенностью сказала, что узнала бы этот голос в любой толпе. Руки Пита по моей спине плавно поднимаются к плечам, чуть сжимая ткань тонкого чёрного платья. По коже, кажется, разносятся мелкие электрические разряды. Быстро моргаю, пытаясь избавиться от матовой пелены слёз, застилающей глаза. Пит чуть отстраняет меня от себя, хмуро заглядываю в глаза, в которых, само собой, не замечает ничего кроме недоумения. Он бережно убирает за ухо выбившуюся прядь тёмных волос. Встречаю его задумчивый взгляд, посветлевший от ярких настенных ламп освещающих небольшую комнату. В нём - невысказанная просьба, беззвучная мольба, завязанная тугим узелком вины в моём сердце ещё со вчерашнего дня. «Что изменилось?» - Всё в порядке, - как можно спокойнее отвечаю, легко касаясь его губ своими. – Такой день – все волнуются. Пит настороженно хмурится. Не верит, но молчит. Какое-то время мы так и стояли друг перед другом. Непривычно прозрачные глаза Пита как будто изучали меня, заглядывали насквозь, но ничего увидеть не могли. В конце концов, в коридоре послышался звук торопливо приближающихся шагов. Пит не обернулся, а вот я ненадолго запаниковала, предоставляя ему идеальную возможность воспользоваться моей растерянностью. Кажется, слишком крепко сжимаю его ладонь, прежде чем направиться к выходу, но парень не отпускает меня. - Китнисс… - Китнисс! – Грубый голос Боггса раздаётся из-за двери. – Люди ждут. Нужно выходить. - Сейчас, - отвечаю я, быстро глядя на Пита. – Мы увидимся на площади. Правда, обещаю, - уже тише добавляю, прежде чем моя ладонь выпадает из его руки. *** Люди забегают в комнату, окружают меня, еще раз напудривают, передают распоряжения Плутарха, ведут к главному входу. Круглая площадь переполнена, но по улицам к ней все еще стекаются люди. Все встают по местам — стражники, чиновники, лидеры повстанцев, победители. Слышны приветственные крики: это Койн вышла на балкон. Боггс похлопывает меня по плечу, и я выхожу в холодные лучи зимнего солнца и становлюсь на свое место. Меня сопровождает оглушительный рев толпы, среди которой я пытаюсь разглядеть знакомые лица. В соответствии с инструкциями я поворачиваюсь так, чтобы меня видели в профиль, и жду. Когда выводят Сноу, зрители приходят в неистовство. Охрана приковывает его к столбу, однако это ни к чему — Сноу не сбежит. Бежать некуда. Здесь не просторная площадка рядом с Тренировочным центром, а узкая улочка перед президентским дворцом. Неудивительно, что никто не гонял меня на стрельбы. Ведь Сноу же в десяти ярдах. Мне протягивают оружие. Я поднимаю взгляд и испускаю лёгкий вздох то ли облегчения то ли удивление, встретившись со знакомыми голубыми глазами. Пальцы Пита на секунду касаются моей раскрытой ладони, а вместе с тем он вкладывает в неё лук, который тут же урчит, оказываясь в руке. Я достаю стрелу из колчана, кладу на тетиву, прицеливаюсь в излюбленную розу на груди Сноу и смотрю в лицо бывшему президенту. Он облизывает пухлые губы, кашляет; по подбородку бежит кровавый ручеек. Я пытаюсь прочитать хоть что-нибудь в его глазах – страх, раскаяние, гнев, - но, как и во время нашей прошлой встречи, вижу лишь смирение с лёгкой толикой наивности. Сноу, будто бы услышав, поворачивается ко мне, окидывая взглядом сначала лук, а потом и его обладательницу. Какая-то необъяснимая тень уважения пробегает по его лицу, вводя меня в смятение. Что это? Он гордится? Чем? Тем, что я осталась верна повстанцам? Или тем, что выбрала среднюю позицию? Он ведь должен знать, что я не сказала ни слова на вчерашнем собрании. Между тем, Сноу словно повторяет свою последнюю фразу: «О, дорогая мисс Эвердин, мы же договаривались не лгать друг другу». Я опускаю тетиву. Цепи, удерживающие президента, не позволяют его мёртвому телу упасть за землю. В тот же миг на груди Сноу расцветает алый бутон отравленной крови. Он мёртв. Толпа ликует. Площадь наполняется победными воплями людей. Для меня всё это – сплошная шумиха. Я с печальной улыбкой смотрю на поверженного Сноу. - Ты прав. Мы договаривались, - тихо отвечаю. Рука плавно опускается к полам длинной чёрной юбки, вынимая ещё одну стрелу. Народ ликует – дело сделано. Никому и дела нет до того, что Сойка стоит возле трупа Кориолана Сноу, целясь в будущую кандидатуру на пост президента. Наконечник стрелы идет вверх, я отпускаю тетиву. Радостные возгласы толпы не смолкают до тех пор, пока мёртвое тело Койн не падает с балкона на землю. Я опускаю оружие.