До беспамятства

Меня ведут по малоосвещённым коридорам. Не думала, что Сойку когда-то будет держать под охраной такое количество солдат. Они идут ровным шагом, обступив меня со всех сторон. Как будто сбегу. Как будто смогу сбежать. Я сбилась со счёта. Не знаю, сколько меня уже тут держат. Небольшая тусклая камера, стены которой обшиты мягкими плитами. Можно подумать, я сошла с ума. Убивая обоих президентов, я не предусматривала, каким боком это отразится на мне. Народ бы не начал ликовать следом. Для них Койн не представляла общим счётом никакой угрозы. Свобода, дальнейшее благополучие, обещанная мирная жизнь. Чушь! Сколько раз я ни думала об этом (а времени было достаточно) ни разу не приходила к выводу о безучастии Альмы. Что же, всё оказалось не так плохо. Сравнивать не с чем. Первое время пребывания здесь, я почти ничего не ела. Подносы со скудным питанием, поступающие в мою комнату через специальное отверстие в двери, так и забирались обратно, будучи нетронутым. Я не пила, не принимала таблетки, выдающиеся мне вместо десерта. Круглые сутки превратились в серые мгновения, проведенные в полузабытом состоянии, сгорбившись в углу, если полукруглый мягкий поворот стены вообще можно назвать «углом». Здравые мысли покинули меня ещё на площади. Не знаю, зачем я тогда сопротивлялась миротворцам схватившим меня. В конце концов, ничего хорошего это не принесло. Не знаю, сколько так продолжалось, но в один прекрасный день поднос ко мне в камеру принёс какой-то миротворец. Если я и удивлялась, то недолго. Что он мог сделать? Избить меня? Силой заставить принять это несчастное подобие пищи? Но ничего такого не последовало. Он просто подошёл, довольно грубо подняв мою голову за подбородок, вынуждая смотреть прямо на него. «Если ты будешь делать всё, что тебе скажут – скоро сможешь увидеться с семьёй». Мне крепче сжимают руки за спиной, пропуская в какую-то просторную комнату. Здесь гораздо светлее и чище. Обстановка кажется смутно знакомой, но я предпочитаю молчать, позволяя солдатам вести меня дальше, пока глаза не привыкнут к яркому освещению. Помню, как я злилась, когда мне впервые показали видео плёнку со съёмкой, на которой были Прим и Пит – таким образом они решили выполнить своё обещание. Конечно, глупо было доверяться сразу. Но, повторюсь, здравых мыслей в моей голове в тот момент было не так много. Что же сейчас – меня впервые выводят из бесконечных коридоров мрачных камер. «Как и обещал», - сказал тот же миротворец, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться. - Китнисс! - Я вздёргиваю голову, удивлённо глядя на Октавию, терпеливо стоящую в середине комнаты. Я готовилась увидеть кого угодно, но только не её. – Девочка моя. Чувствую, как хватка миротворца слабеет, и солдаты как по команде расходятся, передавая меня на попечение бывшему стилисту. После грубого обращения особенно непривычно ощущать, как ладонь трепетно, но крепко сжимает хрупкая рука Октавии. - Мы вернёмся за ней через полчаса, - предупреждает один из миротворцев, бросая косой взгляд в мою сторону. Женщина поспешно кивает, заводя меня себе за спину. - Не задерживаю. Можете идти. Как только солдаты скрываются за дверью, Октавия тут же разворачивается ко мне лицом и порывисто сжимает в объятиях. - Ничего не спрашивай – здесь повсюду камеры, - торопливо шепчет она, нагнувшись почти к самому моему уху. – Сегодня состоится суд по твоему делу. Женщина торопливо отстраняется, пока я не начала задавать лишних вопросов. Октавия на какое-то время крепко сжимает мои плечи, а затем вовсе отходит в противоположный угол комнаты, чтобы достать белый чехол с моим сегодняшним выходным костюмом, который был довольно официальным. Зауженные светло-серые брюки и такого же цвета пиджак, белоснежная рубашка и туфли на высоком каблуке. Горло не желает смыкаться после долгого времени, проведённого в молчании, поэтому я не могу поделиться своим мнением с Октавией. Но той, по-моему, и слова не нужны. Печально улыбаясь, она освобождает костюм от чехла и протягивает мне, глядя прямо в глаза и чуть качая головой, как будто говоря: «по-другому нельзя». С одеждой мне приходится немного повозиться – в основном с пуговицами на рубашке. Руки заметно дрожат то ли от волнения, то ли от слабости, а может быть и от того, и от другого сразу. В конце концов, когда я возвращаюсь к Октавии, та уже ждёт меня с косметической сумкой в руке. Зеркал в комнате нет, поэтому я не могу сказать, как выгляжу со стороны. Наверное, если бы внешний вид был не так важен, за помощью к стилисту вряд ли бы обратились. Сегодня всё должно решиться – я либо останусь гнить в Капитолийской тюрьме, либо отправлюсь домой на попечение семье. - Они будут слушать. – Я хмурюсь, поднимаю голову, чтобы взглянуть на Октавию, но она жестом просит меня сесть ровно и не вертеться. – Будут слушать всех свидетелей – абсолютно каждого, - тихо продолжает женщина, попутно с предельной аккуратностью заплетая косу у меня на голове. – Там будет много народу, поэтому веди себя естественно. Говори всю правду, какой бы она не была. – Я тут же открываю рот, чтобы возразить, но затем плотно сжимаю губы, чувствуя, как Октавия нарочно тянет прядь волос, вынуждая меня замолчать. «Ничего не спрашивай - здесь повсюду камеры». – Там будет и твоя семья, но ты должна вести себя сдержанно. Само собой, никто не пустит тебя к ним. – Внутри всё буквально переворачивается. Я увижу Пита. Увижу Прим и маму. И не смогу сказать им ни слова. Глубоко вздыхаю, прикрывая глаза и нервно теребя драгоценное кольцо на безымянном пальце, которое Октавия также сказала надеть мне сегодня. В груди неприятно заныло чувство тоски и отчаяния, слишком часто посещающее меня в последнее время. – Говори кратко и ясно. Не груби и уважай мнение каждого. Это может помочь, да и к тому же… - Помочь? Нет, серьёзно? – Её руки дрогнули, так и вцепившись в мои волосы. Голос кажется чужим и совершенно несвойственным мне. Звонкий, но хриплый и грубый, как наждачная бумага. Я нетерпеливо оборачиваюсь, и на этот раз Октавия не останавливает меня. Убирает руки, позволяя локонам свободно лечь на спину. - Мне уже вряд ли сможет что-то помочь, - скептически усмехаюсь и, видя то, что женщина собирается возразить, торопливо добавляю: - Я убила президентов. Обоих президентов, понимаешь? Ни один человек в здравом уме не смог бы пойти на такое! – Чувствую хрупкую ладонь на своей макушке. Она поглаживает мои волосы, расплетает остатки косы. Отчего-то, я сразу начинаю чувствовать спокойствие и какую-то усталость. В детстве на ночь мама тоже гладила меня по голове. - Но ведь ты смогла, разве нет? – Задумчиво спрашивает Октавия, не поднимая глаз. - И что из этого следует? Что я ненормальная? Идеальное оправдание! - Усмехаюсь, опуская глаза в пол. До меня не сразу доходит суть сказанного. Я удивлённо вздёргиваю брови и поджимаю губы. Мы обе молчим. Нерешительно встречаюсь взглядом с Октавией как раз в тот момент, когда дверь за нашими спинами с шумом открывается. Я тянусь рукой, чтобы остановить женщину, которая уже двинулась в сторону выхода, но вместо этого в ладони сжимаю мелкий клочок бумаги. «Во всём слушай Хеймитча. Ни за что не говори правду, какой бы она ни была». *** Я спиной вжимаюсь в кожаную обивку бордового кресла. Вокруг столько народу, но при этом стоит такая тишина, что можно расслышать чей-то шёпот в конце зала. Меня усаживают между Хеймитчем и каким-то незнакомым мужчиной, лишь мельком взглянувшего в мою сторону. А вот на лице своего бывшего ментора я вижу настоящую ухмылку. Эбернети не с нескрываемым облегчением косо глядит в мою сторону до тех пор, пока я сама не подняла на него глаза. - С возвращением, солнышко, - в полголоса шепчет он, наклоняясь к моему лицу. Я лишь качаю головой, вытягивая руки вперёд для того, чтобы с них сняли наручники. Миротворец снимает железные оковы с моих запястий с противным лязгом, который в притихшем зале кажется особенно громким, и отходит в сторону, оставляя меня без защиты на попечении у суда. Теперь я открыта, совершенно уязвима. Хмурясь, потираю затёкшие руки и поднимаю глаза. Кровь в жилах холодеет, а сердце с бешеной силой бьётся о грудную клетку. Я лихорадочно вздыхаю, встречаясь взглядом с голубыми, как два омута, глазами всего в нескольких метрах напротив. Пит смотрит на меня с немым укором и беспокойством. Прим рядом, крепко, насколько способны её тонкие руки, сжимает его ладонь и беззвучно что-то твердит, то и дело поглядывая в мою сторону. - Отвернись, - сухо говорит Хеймитч, меж тем поправляя манжет зелёной рубашки. - Что? – хрипло переспрашиваю я, опасаясь перевести взгляд на ментора. - Отвернись, говорю. Ты делаешь только хуже. Я ошарашенно раскрываю рот, собираясь дать ответ, но затем плотно сжимаю губы и молча опускаю глаза на свои ладони. Невольно вспоминаю о наставлении, которое мне передала Октавия. Видимо, это действительно важно, пусть и желание взглянуть на свою семью яростно борется с указанием сидеть, помалкивая глядя в пол. Прикрываю глаза, отчётливо представляя картинку того, что мне удалось разглядеть пусть и за каких-то несколько секунд. Светлые волосы, тёмно-синий костюм, белая рубашка, уставшие голубые глаза, глядящие на меня с тоской и облегчением. Пит выглядел здоровым, если не считать глубокие тени от недосыпа, которые мало удалось скрыть. На Прим – светлая юбка и блузка, на фоне которых она сама выглядела болезненно бледной. Пшеничные волосы, убранные на затылке, хрупкие руки, вцепившиеся в ладонь соседа, таким образом, пытаясь успокоить не то его, не то себя. Как бы я хотела, чтобы они прекратили тревожиться. Но как можно желать того, отчего не в силах избавиться сам? Я опускаю ладони и распахиваю глаза, когда в зал входят судьи. С их появлением люди торопливо поднимаются с мест, поправляют никчёмные костюмы, откашливаются, перешёптываются. Я выпрямляюсь и поднимаюсь вместе с ними. *** - Они отпускают меня? Просто так? Отпускают? – горячо шепчу я, как только мы с Хеймитчем оказываемся за дверьми зала заседания. Ментор до боли сжимает мою руку, разворачивая к себе лицом. Он спокоен и сосредоточен как никогда. - Просто так, - Хеймитч презрительно усмехается, встряхивая головой. – Тебя официально признали сумасшедшей. Так, ничего сверхъестественного. Я продолжаю требовательно смотреть на него в ожидании ответа. Бывший ментор вздыхает, отпускает мою руку и вымученно улыбается уголками губ. - Тут как нельзя кстати сыграла смерть твоего кузена, - Хеймитч осекается и торопится говорить дальше. - Тебя освободили при одном условии: что ты будешь находиться под присмотром семьи и того самого психолога, доктора Аврелия, помнишь такого? - Я киваю, дескать, прекрасно помню. Кажется, он помогал Питу после возвращения из Капитолия. - Хотя, знаешь, надзором это вряд ли назовёшь. Телефонные звонки и лучше тебе ими не пренебрегать, если не хочешь загреметь в центральную психиатрию Капитолия. Этот Аврелий никогда не станет жить в такой дыре, как Двенадцатый дистрикт, куда тебя ссылают вплоть до особого распоряжения. - Надеюсь, оно наступит не скоро, - тихо замечаю я, сцепляя руки за спиной. - Я тоже. Хеймитч по отцовски сжимает моё плечо и заботливо стирает с щеки оставшиеся следы от слёз. - Честно говоря, теперь, когда война окончилась, никто не знает, что с тобой делать. Правда, Плутарх уверен, что в случае возникновения нового конфликта тебе найдут применение, - Хеймитч печально усмехнулся. Я натянуто улыбнулась ему в ответ. Мы оба знаем, что этого больше не повторится. - Надеюсь, он не готовится к очередной войне. - О, это вряд ли. Сейчас тот самый замечательный период, когда все согласны, что недавние ужасы не должны повториться. Я прикрываю глаза и медленно качаю головой, не в силах поверить в происходящее. - Дело сойки закрыто, - Хеймитч как будто прочитал мои мысли; поставил точку в истории. - Собирайся, мы едем домой. На этих словах я не выдержала. Не то смех, не то выдох вырвался сам собой, а вместе с ним слёзы, от которых перед глазами у меня всё поплыло. - Хочешь увидеть их? – Честно говоря, я не думала, что это случится так скоро, но всё равно торопливо закивала головой, с улыбкой вытирая непрошеные слёзы. Внутри всё буквально переворачивается от одной мысли, что я наконец-то смогу обнять Прим, успокоить Пита, сжать ладонь мамы и сказать им, что мы едем домой. Какая-то наивная необузданная радость до беспамятства затапливает меня с головой. *** - Пит! – кричу я, срываясь с места и оставляя Хеймитча одного. Прохожие оборачиваются на меня, глядят кто с сожалением, кто со страхом, а кто с восхищением. Я проскакиваю между людьми, идущими в обратом направлении, к выходу из суда. Все трое стоят у дверей зала. Прим прислонилась к стене, о чём-то тихо говоря Питу, сидящему на корточках перед ней. Мама стоит чуть поодаль от них, переговаривая с одним из судей. Сестра замечает меня первой, ошарашенно улыбаясь и глядя в мою сторону. Пит, хмурясь, что-то спрашивает у неё, вынуждая девочку ненадолго отвлечься. Она вцепляется ему в плечо и торопливо кивает в мою сторону. Я почти беззвучно смеюсь, снова прикрывая половину лица рукой. Пит, не глядя, сжимает ладонь Прим и поднимается на ноги. Я в полголоса прошу извинения у каждого прохожего, на которого невольно натыкаюсь, продолжая не глядя идти вперёд. Пит непонимающе смотрит на меня с немым вопросом. Видимо, ему также приказали молчать и не приближаться ко мне в суде. Для верности я киваю несколько раз и улыбаюсь шире, когда он тут же срывается с места. Мама мягко останавливает Прим, которая собиралась идти вместе с ним. Пит за доли секунды оказывается возле меня, заключая в крепкие объятия, словно стараясь скрыть от посторонних. Я глубоко вдыхаю неизменный родной запах и крепче обвиваю его шею руками. Я чувствую, как Пита слегка трясёт. Его прерывистое дыхание щекочет мне щёку. - Тш-ш, - шепчу, опуская ладонь ему на макушку, успокаивающе поглаживая его по голове. – Всё позади. Я здесь, с тобой… - Пит зарывается в мои волосы, еле ощутимо касается их губами, отчего по телу тут же пробегают мурашки. Я заключаю его лицо в ладони, вынуждая смотреть прямо в глаза. Осторожно наклоняюсь и легко целую его в губы. В конце концов, вокруг люди, которые с удивлением и умилением поглядывают в нашу сторону. В его лазоревых глазах столько любви и доверия, что сердце едва не выпорхнуло из груди. - Мы едем домой.