До беспамятства

Поезд в Двенадцатый отходит через несколько часов. Сейчас ещё раннее утро, но мне отчего-то совсем не спится. Чувство трепетного ожидания и недоверия смутно засело в голове и не перестаёт давать о себе знать. Глядя на разрушенный Капитолий, стоя на балконе бывшей комнаты президента, которую он странно называл «своими покоями», я не могу понять, почему всё закончилось так? В мыслях накопилось много вопросов и даже Хеймитч не сможет ответить на каждый из них до конца. Мне то и дело вспоминается последний разговор со Сноу, но от этого я только заблуждаюсь ещё сильнее. Никто ведь не знал о нашем «договоре». Почему они так легко отпустили меня? Как они так легко отпустили меня? - Не спится? – раздаётся голос за спиной. Я оборачиваюсь, крепче вцепившись пальцами в мраморные перила. Плутарх бесшумно закрывает за собой дверь, жестом приказывая охранникам оставить его. Сощурившись, я снова отворачиваюсь обратно к захватывающим видам ранней столицы. - Тебе, видимо, тоже. Плутарх встаёт подле меня, оперевшись спиной о перила. Он улыбается. - Не до сна, как видишь. Нужно всё подготовить к вашему отъезду. Я на его слова только хмыкаю, продолжая задумчиво глядеть на обломки высотных зданий, в уцелевших стёклах которых играют блики восходящего солнца. - У тебя, наверное, миллион вопросов, - продолжает Хевенсби, - но, Китнисс, поверь, порой нам гораздо лучше и легче не знать всех подробностей. Я продолжаю с интересом вглядываться вдаль, хотя мысли мои уже совсем далеко. Плутарха, кажется, не особо беспокоит, смотрю я на него или нет. Он и без того знает, что я ловлю каждое его слово. - Ты – совсем юный символ минувшей войны. Вся страна восстала вместе с тобой. Неужели ты подумала, что все они так покорно согласятся на твою казнь? - Хорошо, - тихо соглашаюсь я, прикрывая глаза от порывистого ветра. Плутарх непонимающе хмурится, чуть наклонив голову. - Прости? - Хорошо, эта версия больше похожа на правду. - Но ведь это… - По-моему, я уже сказала спасибо за всё, что вы для меня сделали. Не каждый день на свободу выпускают малолетних преступниц, убивших сразу двух президентов. И идея с моим психическим нездоровьем… пришлась как нельзя кстати. Плутарх разворачивается, встав ближе ко мне, тоже опустив обе руки на перила. Кончиками пальцев он начал бесшумно набивать какой-то ритм о мраморную поверхность. - Верно. Раз теперь этот вопрос закрыт, моя очередь спросить у тебя причину, по которой ты решила выстрелить в Койн, никого не предупредив. Я беззвучно усмехаюсь, покачав головой и плавно убирая руки с перил. «Решила выстрелить, никого не предупредив». Меня поражает наивность мудрого Плутарха. Мысленно одёргиваю себя, вспомнив о записке Октавии. Хевенсби – не чужой человек, но уж точно не роднее Хеймитча, если даже бывший ментор не посвящён во все тяжкие подробности роковой беседы. Плутарх прав, порой и вправду не стоит знать больше, нежели нам выделила судьба. - Сноу ведь сказал тебе что-то в ту ночь. Тогда, перед казнью… - Само собой сказал. Вы отправили меня на встречу к нему, с учётом того, что мы будем молчать? Извините, я не знала, но… Плутарх тяжело вздохнул, проводя ладонью по лицу, видимо, утомлённый моим присутствием. - Китнисс, что ты хочешь? Я ведь ответил на твой вопрос. Я растягиваю губы в полуулыбке, наконец, взглянув на своего собеседника. - Но я об этом не просила. *** - О чём задумалась? – тихо спрашивает Пит, осторожно убирая мне за ухо выбившуюся прядь волос. Я поднимаю на него глаза, устало улыбаясь. - Это неинтересно, - я откидываюсь на спинку дивана, продолжая наблюдать за парнем. Тихий шум колёс, еле уловимый запах свежезаваренного лимонного чая, заполняющий небольшое гостевое купе, в котором никого кроме нас нет. Мама и Прим разошлись по комнатам, а Хеймитч удачно проводит время в баре. - Я настаиваю, - Пит протягивает мне чашку горячего чая, присаживаясь рядом. Я глубоко вдыхаю пряный аромат напитка; крепче обхватываю чашку обеими руками, чтобы согреть ладони. - Пит, я… - Поднимаю глаза к потолку, нервно поджимая губы. Не думала, что держать всё в себе окажется так сложно. Когда-нибудь я расскажу Питу. Обязательно расскажу. Но только не сейчас. Ещё рано и опасно. Каким бы острым не было желание поделиться хоть с кем-нибудь этим тяжёлым разговором, неприятным грузом, давящим на душу. Я пытаюсь понять, стараюсь докопаться, но чем больше я думаю об этом, тем всё становится лишь запутаннее. Но единственное о чём я не жалею – это смерть Койн. – Хочу всё забыть, - тихо говорю я. Что-то похожее я сказала ему в тот самый раз, после первых Игр, когда мы также возвращались домой. Кто бы мог подумать, что сейчас в такую же фразу будет заложен совсем другой смысл. Пит продолжает смотреть на меня; ни один мускул на его лице после моих слов не дрогнул. - Я тоже. Растягиваю губы в улыбке, сжимая его ладонь, удерживая чашку свободной рукой. - Но такое забыть невозможно, ты это понимаешь, – не вопрос, но я всё равно медленно киваю. Поднимаю голову и, слегка щурясь, гляжу на парня снизу вверх. Голубые глаза внимательно смотрят на меня, пшеничные волосы кажутся непривычно золотого цвета, от солнечного света, льющегося из окна за нашими спинами. - Попытаться стоит. Мы ещё какое-то время сидим в тишине. Пит после моих слов серьёзно задумался, но руку так и не отпустил – хороший знак. А меня впервые не тревожат мысли. Точнее, они никуда не исчезали, но я отчего-то просто-напросто перестала обращать на них внимание; с какой-то предвзятостью разглядываю чаинки на дне полной кружки. - Я не хочу ничего знать, - вдруг подаёт голос Пит. – Ни про Койн, ни про то, что тебе сказал Сноу – всё, чего так требуют остальные, мне неинтересно. Руки пробирает мелкая дрожь, из-за чего я тороплюсь опустить чашку. - Почему? Пит поднимает на меня глаза. - Зачем? – вопросом на вопрос, отвечает он, - мне это не нужно. Сердце тихо замирает, болезненно сжимается, ухает куда-то в бездну. Почему? Растерянно качаю головой, с немым вопросом глядя на Пита. Я настолько потерялась, что уже не понимаю, чего хочу. Война неким образом отрезвляла меня; ставила цели, меж выполнением которых я не думала о будущем. Я рассчитывала на смерть. Койн тоже. Ничто бы не украсило революцию, как благородно погибший символ в самой её развязке. И, наверное, сейчас, когда мы уже на полпути, я до сих пор с трудом верю в то, что всё это происходит на самом деле. Когда в особенно трудные минуты позволяла себе представить счастливое будущее. Кого угодно, но только не своё собственное. - Ты остаёшься? – растерянно шепчу, торопливо сглатывая подступившую горечь, скрывая дрожь в голосе. Пит крепче сжимает мою руку, поверхностно гладит её между большим указательным пальцами. У него тёплые сухие ладони. Он не смотрит на меня, но улыбается совершенно чистой неподдельной улыбкой. - Ты думала по-другому? И сердце запускается заново. Колотится вдвойне быстрее, будто пытаясь компенсировать темпом свою недавнюю остановку. За войну я всё-таки научилась кое-чему полезному. Внутри меня переполняло необъяснимое чувство лёгкости, всё буквально переворачивалось, затапливая какой-то чуждой радостью. Слёзы вот-вот норовились скатиться по щекам, но я сидела молча, позволяя себе просто улыбаться, скрывшись на плече у Пита. Я готова днями, месяцами оплакивать прошлое. Но стоит ли оно того? Гейл бы вряд ли похвалил меня за это. «Забудь как страшный сон». Но такое не забывается. Со временем, наверное. Но пока я не могу назвать свою жизнь «тяжёлой историей со счастливым концом». Странно прозвучит, но каким бы ни было окончание этой войны, я всё равно не была бы счастлива. Я жива, почти все мои близкие рядом, революция окончилась победой. Хеймитч как-то сказал, что это чувство опустошённости, привычки находить во всём подвох и страх ещё долго будет сопутствовать нас с Питом на протяжении жизни. Наверное, именно это он имел в виду. И вряд ли я смогу теперь перенести всё это без Пита, которому приходится не легче, чем мне. В нём одновременно сходятся два невероятных качества: забота и любовь о близких, и контроль, сила, подавление своих собственных слабостей. Хоть Пит и утверждает, что кроме отца в семье его вряд ли кто-то любил настолько сильно, Пит всё равно переживает. По своему, молча, удерживая боль в себе, чтобы от этого не страдали окружающие. Только по возможности забыв прошлое, мы может сложить своё будущее. Крепче обхватываю Пита за шею, утыкаясь лбом ему в плечо и щуря глаза от солнечных лучей, которые становятся ещё более яркими от водной глади, над которой несётся капитолийский экспресс. Мы едем в двенадцатый и это уже немаленький первый шаг. Следующий остаётся за нами.