Мышь Вселенной 25

Проснулся я в сумерках, свернутый на своем коротком диванчике в комок. Цепь валялась на полу вместе с какими-то стеклянными осколками. Что-то разбил, а что – не помнил. Помнил только назойливое цветное мельтешение гребаных контрабандных калек и то, что дико хотел пить. В глотке пересохло, губа болела так, будто ее кто-то медленно пилил ножом. Некоторое время я пытался разобраться, сколько сейчас времени, и как я попал домой. Судя по сумеркам – вечер, но вечер какого дня? И тут в темном дверном проеме напротив меня закачалось белое лицо с мерзкой розовой кожицей глаз. Нащупав рукой табуретку, я метнул ее в проем, она ударилась об косяк и с грохотом развалилась – от этого грохота я проснулся окончательно и все вспомнил. - Вот блядь. Круглая серая линза настенных часов со стрелками, замершими на четырех. Перепрыгнув через мать, улегшуюся в коридоре под обломками табуретки, я сдернул с гвоздя куртку, влез в рукава и торопливо свалил – в том же виде, что и был. Со смявшимися на башке вылинявшими иглами, в свитере, облепленном стекловатой, в джинсах, негнущихся из-за корки засохшей крови. До пропускного три дня лесом, три дня полем. Полтора часа, короче. Полтора часа по улицам-улочкам, по швам и молниям железных дорог, к краю Вселенной, где экраны такие плотные, что через них хуй что разглядишь. От жутких калек мутило и крутило. Это не иллюзии, это сварившийся мозг. Это, блядь, глаза мои, глаза, сожжены нахуй, слезятся и сохнут одновременно, а левый еще и не видит ни хера, и меня поэтому постоянно заносило в сторону. За забором у пропускной я улегся на грязный снег, окунул в него морду и терпел минут пять, пока холод не отрезвил башку и не успокоил резь и боль в черепушке. Говорят, если привыкнуть к старым дерьмовым калькам, то начнешь получать от них удовольствие и научишься рассматривать быстрые иллюзии, но пошли все на хуй с такими советами. Не хотел я ничего рассматривать. Через пропускной прошел уже более-менее нормальным. Левый глаз все еще чесался и болел, а правый держался молодцом. В голове прояснилось. Пить и жрать хотелось по-прежнему, и в камере с дезинфекцией меня замутило. Пока шипел обеззараживающий газ, я держался рукой за стеночку и пытался сблевать горькую желтую дрянь, наполнившую желудок, или где она там хранилась. Едкая хуета никак не хотела выходить, но я упорно запихивал пальцы в глотку, и в итоге вывернулся все-таки. Почти порядок. Почти выздоровел. Выбравшись из камеры на лестницу, я собрал с перил чистого снега, слепил его в комок и комок сгрыз. Чистый воздух немного покружил меня. Над городом громоздилось трехслойное небо с желто-зеленой начинкой. Небо, похожее на яркий синтетический матрас. Полупрозрачные стаканы подвесных станций переливались гранями. Синие и желтые стрелки начинали светиться – переходили на вечернее время. Я похлопал себя по карманам – денег нет, а жрать хочется. Глядя на тонкие бусы надземных путей, зависших высоко вверху, и чувствуя под ногами сытую дрожь фильтров и очищающих систем, я думал о том, что все здесь охуенно, кроме одного: тут тоже живут крысы. Мысль развеселила. Нащупав в рукаве плотный брусочек прохладного металла, я поперся вниз и, выбрав желтую линию, дотопал до маленького магазинчика, где всегда набирал шоколадок. Внутри магазинчика пахло сладким и рассыпчатым. Широкая стена изображала массу вращающихся, раздевающихся наголо шоколадных плиток, медленно избавляющихся от своих хрустящих одежонок. Их было много – глаза разбегались, но я выбрал несколько видов: зеленый мятный с лимонным желе, белый с яблочными вафлями и красно-лиловую плитку, которая называлась «Ягодная». Все они плавно поплыли по направлению к нарисованной коробочке, а для меня высветилось окно оплаты, ожидающее ввода хуевой тьмы цифр. Личного счета у меня не было и быть не могло, но у меня был зашитый в рукав брусок металла, и я, не обращая внимания на камеру и словно досадуя на затуманившийся экран, осторожно потер его рукавом. Оставалось только внимательно присмотреться обожженными глазами. Мой брусочек вытянул на поверхность окошка еле видные очертания цифр – для камеры экран ввода по-прежнему остался пуст, а я по подсказке быстро ввел код какого-то неудачника, расплатившегося здесь до меня, и получил свои шоколадки, а сверх того – несколько толстых квадратных купюр. Через несколько минут оборудование магазинчика, проанализировав мои действия, не найдет ничего необычного и перезапустит камеры, уничтожив запись. Такие вещи прокатывали только в небольших магазинах, где продавалась всякая чушь. Крупные магазины сравнивали мою морду с мордой владельца счета и устраивали переполох. Я долго исследовал свои возможности и пока не выучил наизусть, где фишка прокатывает, а где нет, то и дело отправлялся к Спартаку на полицейской тележке. Он себе голову сломал, пытаясь понять, как я это делаю, но так и не допер. Причина проста: я все время делаю это по-разному и сам не знаю, как это работает. Брусок этот я вытащил из разбитого терминала, валяющегося на свалке Вселенной 25, и носил его поначалу как оружие – если зажать в кулаке, удар получается сильнее. Я так привык таскать его с собой, что тыкал в торговые экраны, не выпуская его из руки. Так и заметил маленькую интересную странность – от близости этой штуковинки экраны-экранчики сдавали счета с потрохами. По пути к станции я аккуратно переместил купюры из кармана в тот же рукав. На этот раз я смирно выстоял все очереди – незачем было привлекать к себе внимание, и даже жрать не стал раньше времени, хотя мучился от голода. В мягко качающемся вагоне с рядками людей, сидящих вдоль окон, словно морковки на грядке, я поднялся и подошел к контейнеру с вопросами и предложениями. Контейнер выбросил мне под локоть маленький столик, конверт и лист бумаги с синим маркером в прозрачной пленке. На листе я старательно вывел: «В третьем вагоне седьмого поезда в вечернее время восемнадцать тридцать две болтается пятое стекло слева». Запаковал послание в плотный конверт, вложив туда и кредитки, и скинул в щель контейнера. Поезд бесшумно мчался в белом тоннеле с зелеными звездами огней. Я сидел и жрал шоколад. Мне приходилось подолгу держать его во рту, чтобы растаял – жевать было больно. И все это время я не думал. Я не думал с того момента, как проснулся. Не хотелось. Обещался заглянуть к Спартаку – загляну. Потом калек наберу… сцапаю то, что мне полагается, в окошках станции, и уберусь отсюда. Все, как обычно. Не думай, Риплекс, не думай. И все равно то и дело всплывало смутное чувство разочарования, будто сунулся в пачку с сигаретами, рассчитывая на последнюю штуку, а там нихуя нет. Когда я добрался до ЦИАП, желтые и голубые линии на асфальте уже горели вовсю, низко натянутые сетки крошечных фонариков заменили небо. Здание центра громоздилось в слоях плотного белого света. В этом чертовом месте никогда не бывает темно. Завернув шоколадку в обертку и убрав ее в карман, я поднялся по лесенке и вошел в холл. Там, в маленьком кожаном кресле, сидел мужик с белой ракушкой наушника на правом ухе и читал газету с заголовком: «В город снова вернутся автомобили?» - И что? – спросил я, останавливаясь перед мужиком. – Вернутся? Говорить было больно, зря я рот раскрыл. - Нет, конечно, - невозмутимо ответил мужик и перевернул газету вверх ногами, - жители против. Этот ответ меня поразил. - То есть, у каждого спросили? – уточнил я. – У каждого-каждого жителя? Мужик поднял на меня глаза и внимательно рассмотрел с ног до головы, а потом потянулся к крошечному микрофону и сообщил: - Двадцать пятая, номерной пришел… что говорит? Интересуется основами демократии. Потом повернулся ко мне и кивнул: - Проходи. Твой куратор в сто семнадцатой, он уже давно ждет. Я пошел по коридорчику, утирая кровь из снова лопнувшей губы. На меня никто не обращал внимания, но я знал – ни один мой шаг не остается незамеченным. Такая вот хуйня. - Ты опоздал. Так встретил меня Спартак. Он сидел на краешке стола, в белом свитере с синим узором и белых джинсах, и выглядел важным и ледяным. Серебряные волосы аккуратно зачесаны, голубые глаза тихонько светятся, как те фонарики на выходе… Он похож был на сноубордиста, только что спустившегося с горы в туче снежной пыли и блеска. Он только что покорил вершину – и я это видел. У стены напротив стоял Чет и рассматривал висящую на ней картину с мазней, изображающей бабу, лежащую на боку. На бабе ничего не было, и только пизду она кокетливо прикрывала виноградной гроздью. Чет кинул на меня короткий взгляд белых глаз и отвернулся. Он был чистеньким и вымытым, но отросшие волосы топорщились на затылке, и я заметил, что они хоть и светлые, но с красноватым оттенком – въелась краска наших баллончиков. - Присоединяйся, - сказал Спартак. – Ты это уже проходил, но все же. Нравится картина? Картина мне не нравилась. Не потому, что тетка пыталась поебаться с виноградом, а потому, что если подойти поближе, то можно разглядеть – все рассыпается на цветные пятнышки. Даже я в детстве лучше рисовал. Мои рисунки и вблизи и издалека выглядели одинаково. Чет отошел от картины. Судя по его виду, ему тоже было все равно: что картина, что доска от ящика из-под маргарина. Спартак посмотрел на часы. - Времени у меня мало, - сухо сказал он, - говорить буду коротко. Сядь, Кайл. Я не сел. - Коротко, - повторил Спартак, - отдаю Чета под твою ответственность. Здесь ты его сильнее. Ты любишь учить людей – обучи его жизни в двадцать четвертой. Чет молча прислонился к стене, сунув руки в карманы. Его лицо ничего не выражало и выразило одновременно глубокую брезгливость. Это было его особое умение: выглядеть как неподвижная вода, которая никогда не бывает одинаковой. - Учтите – вы разные. Вам будет сложно, - сказал Спартак, выдержав секунду молчания, - вы разные во всем. Например: Кайл терпеть не может свое имя, а Чет не выносит никаких кличек. Чет считает, что хорошая калька – как хорошая жизнь, а Кайл калек побаивается и им не доверяет… Охуенные он различия нашел, скажу я вам. Мог бы вплести еще что-то вроде: «У Кайла глаза зеленые, а у Чета белые». Смысл сказанного им я понял гораздо позже. - Зачем это? – спросил я, и только что переставшая кровить губа снова облилась соленым и теплым. Спартак подошел ко мне ближе, так близко, что мой моторчик застучал сильнее, как перед перемахом, и некоторое время рассматривал швы, сделанные черными нитками вкривь и вкось – Крейдер старался, как мог. И пока я стоял, задрав голову, и пытался не дышать, я снова увидел тот внимательный задумчивый взгляд – Чет оценивал меня, умудрившись мысленно содрать с меня шкуру и мясо и увидеть, как болтается чертово сердце-сердечко. - Давай-ка заделаем эту дыру, - сказал Спартак и отодвинулся. Я сразу задышал. Чет не стал ничего спрашивать и снова отвернулся к картине, пялясь в нее бездумно, как в окно. Я снова побрел по коридорам. Спартак привел меня в маленький кабинет, на дверях которого висела табличка «Быстрая помощь-мед». Там стояло глубокое низкое кресло едкого голубого цвета, а над креслом болтались разные штуковины: трубки, шарики и прочая хуета. - Что за придумка такая? – спросил я, забираясь в кресло и укладывая грязные ботинки на его небесно-голубую кожу. – Мне-то это на хера? - Продолжим стучаться в твою душу, - неопределенно ответил Спартак и наклонился надо мной так низко, что я вспомнил двор завода Генджера, нырнувшего ко мне под капюшон Чета и странное желание добраться губами до его рта. – Пойдем другим путем. - А зачем это мне? - А ты не хочешь? – поинтересовался Спартак, прижимая к моей губе липкую пленку, похожую на скотч. – Чет хочет… Пальцы у него были твердые и теплые, но мне даже больно не было. - Я - не-ааа… - Кайл, - сказал он, - переключись. Здесь вам нет смысла воевать, а держаться вместе – полезно в условиях враждебной Вселенной. Отключись от двадцать пятой, Мультик. Пока ты здесь и с Четом, научи его тому, что сам знаешь… Сейчас будет больно. На конце длинной гибкой трубочки вспыхнул яркий свет, и меня словно цепью по челюсти шарахнули. - Ты молодец, - сказал Спартак, глядя, как я молча корчусь от боли. – Умеешь терпеть. Быстро восстанавливаешься. Чет не такой. С ним нельзя работать так, как мы работали с тобой. У него в голове слишком хрупкая система. Если тебе интересно, то по нашей классификации он – агрессор-контериантроп, и баланс налажен еле-еле… Снимай пленку – а швы пока оставь, у себя их снимешь через недельку. Пленку, горячую и почти жидкую, я кое-как содрал и нащупал языком новую спайку-шрам, выпуклую и тоже горячую. Пока Спартак искал что-то в беленьком низком ящичке, я облизывал этот шрам, думая, как бы половчее отказаться. Подозрительно добреньким был сегодня мой куратор. Он таким бывал, когда ему в голову приходила какая-нибудь мерзкая идея. Но мне нравилось, то, что он говорил и как говорил: будто мы с ним друзья-демоны, а Чет мелкий бес, и его судьба зависит только от нас. И все же… - Я не могу, - ответил я. – Это Мэндер. Я с ними никаких дел иметь не буду даже здесь. Спартак поразмыслил. У него в руках был синий тюбик, и он медленно снимал с него крышечку. - Я понимаю, что подвергаю тебя риску, - сказал он, - знаю, что у вас такие вещи строго наказываются, но деваться тебе некуда, Кайл. Наша договоренность о кальках в силе только до тех пор, пока я этого хочу. Если я передумаю, калек ты больше не получишь, а твой статус демона куплен именно ими. Хочешь снова остаться никому не нужным? - Нет. - Тогда вопрос решен, - сказал он, выдавливая на пальцы синеватый блестящий гель. – Подними голову. Там ожог – будет болеть, если не смазать. Убери руки. Это охлаждающий гель, он понижает чувствительность. Не трогай языком. Я выпрямился в кресле. - Возьмусь за это, но только здесь, - предупредил я. – А в двадцать пятой оставлю все по-прежнему. - И вопросы тоже задавай, - сказал Спартак, отдавая мне тюбик. - Ты давно хотел спросить – по глазам видно. Я подумал немного и спросил. - Это традиция сближения, - без удивления ответил Спартак, - по правилу беспола вышла из обихода. В вашей Вселенной этой традиции тоже места не нашлось, как я понимаю. Я пожал плечами: - Потому что херня. Откуда же мне знать, чей хуй малышка пять минут назад изо рта вынула? - В этом смысле Чет совершенно безопасный вариант, - сказал Спартак. Я немного переживал, что ему мои вопросы покажутся странными и приготовился отмазываться, но он вел себя как обычно. Это меня успокоило. Я привык, что самые обычные вещи нашей Вселенной здесь кажутся дикими. Видимо, это работало и наоборот. То, что не укладывалось в нашей Вселенной, в двадцать четвертой никого не удивляло. Вдобавок к тюбику с гелем Спартак сунул мне в руки короткий пластиковый ключ. - После двадцати одного часа вечернего времени на улице вас быть не должно. Ключ я убрал в карман. - Всему учить? – уточнил я. - Всему, - рассеянно ответил Спартак, - и счета взламывать учи, и наркотики добывать. Всему, что ты здесь умеешь. Как же. Нашел идиота. Я обучу, а Чет сольет все в твою светлую головушку, и не видать мне бесплатного шоколада. Это единственная причина заставлять меня таскать демона Мэндера по Вселенной, я так понял. - Еще вопросы? - Ты ему меня сдал с потрохами – даже про Мультика рассказал. Я тоже все хочу знать. - О нем? Заглянешь как-нибудь потом – расскажу. Времени у меня сегодня мало, Кайл, а ты еще и задержался. Иди. И – большая просьба – заберешь в метро свой дым и сразу убирайся с ним в квартиру, а не болтайся на улицах. Не хочу, чтобы меня из-за тебя ночью поднимали. - Камер так и не появилось? - В моих квартирах камеры устанавливать запрещено, - ответил Спартак. – А в поезде ты уже засветился, но мне некогда тебя сегодня допрашивать. Пошел. Я же говорил – неплохой мужик. В чем-то он меня пересиливал, в чем-то я его, и если я брал верх, то он уже не рыпался. В этой Вселенной не один я развлекался, как хотел. Были еще парни, которым все поперек глотки стояло, и я наладил с ними связь, хотя ни разу не видел никого из них. А если я наладил связь и держал ее, то никогда не сдал бы методы и невидимую цепочку, и Спартак об этом знал. Он пытался убедить меня, что в двадцать четвертой не принято наказывать или судить, и что нарушителям правил ничего плохого не сделают, но срать я хотел на такие байки. Если бы парням, торгующим наркотой через метро, ничего не грозило, они открыли бы магазинчик с названием «Острый дым» или «Дым-дыши». Таких магазинчиков не было, и я сделал свои выводы. Чет по-прежнему торчал у картины. Я посмотрел на него благосклонно. Башка уже полностью переключилась, драться и ссориться я не хотел. - Пошли, - сказал я ему. – Держись след в след. Слушай внимательно. Он поднял на меня глаза и бледное лицо. Призрак. Господи, кто-то из живущих во Вселенных может ошибаться и не знать, что он уже умер? Такое бывает? Он послушно топал позади меня, и я вел его по улицам с сияющими стрелками-направлениями, мимо выпуклых черных витрин, под провисшими сетками фонарей, мимо медленно скользящих силуэтов в голубых и серых комбинезонах, мимо стриженых женских и мужских затылков, опущенных взглядов и информ-столбиков, похожих на светящиеся карандаши, поставленные стоймя. - Здесь всем на тебя плевать, - говорил я, - что бы ни случилось: влез ты в перемах, решил отрезать голову старой бабушке или сам свалился с моста вниз головой – никто не обратит внимания и не подойдет. Камеры зафиксируют, и к тебе выдвинется машина – на них ездят только полиция, врачи и всякая шушера типа жутко занятых правителей. Но пока они додумаются и доедут, ты уже или убьешь или сдохнешь. Имей это в виду, если соберешься создавать себе и им проблемы… Чет молча слушал. Мы миновали пустой сквер и подошли к высокой лестнице, ведущей к станции. - После девяти часов на улице делать нечего: куда ни попрешься, везде повяжут. Курить можно, но тоже повяжут. Алкоголя нет нигде, но у Спартака есть. Пить на улице можно, но повяжут. Думать над этим не надо, просто будь в курсе. Разговаривать с людьми нельзя. Все вопросы к вон тем столбикам. Они все знают. Просто подходишь и спрашиваешь – это бесплатно. На малышек смотреть нельзя – это преступление. Меньше проблем будет, если ты ей нос сломаешь, чем если пялиться будешь… Что еще нельзя… нельзя бросать что-то на землю, ходить не по стрелкам, залезать на траву, лезть без очереди, обращать на кого-то внимание. Ни на кого не смотри, короче. Я вспомнил, что у меня остался шоколад. Вынул из кармана бумажный комок, развернул его и попробовал отгрызть кусок: больно не было. Губу словно подморозили. Бумажку я скомкал и выкинул под какую-то витрину и тут же следом уронил шоколад – целых две пластинки, приличный такой кусок. Чтобы его поднять, пришлось сойти со стрелки. Я наклонился, но сцапать свой кусок не смог – Чет перехватил мою руку и потянул ее вверх. Он тоже сошел с маршрута и смотрел на меня странными глазами, в которых, как в черной воде пристани, светилось по гигантскому фонарю. - Риплекс, - сказал он хрипловатым голосом. Сказал, комкая буквы, он так всегда делал, когда злился: сжимал слова до коротких выстрелов. - Посмотри на себя. Я удивленно повернулся ко все отражающей черной витрине. Посмотрел. Парень как парень. Говорят, я неплохо выгляжу. Малышкам нравится. - От всего уже помаялся? – спросил Чет. – Чесотка, триппер, лишай, северянка? Еще что-то для полного комплекта не хватает? Пасть до кровавых язв решил сточить? - Меня от всего вылечили. Чет сделал шаг вперед и наступил на мою шоколадку. Взял, сука, и размазал ее по подошве. - Ну, раз тебе похуй, откуда жрать – слизывай, - невозмутимо сказал он и показал мне размазанную по протектору зеленоватую массу с желтыми подтеками желе. – У тебя во рту яма, зашитая в подвале грязными нитками, осталось только говна въебать, и будет полный порядок. Я не понял, то ли он наезжал, то ли позаботился. Но по-настоящему я был озадачен другим: он стоял, выпрямившись, держа руки в карманах, твердо стоял, не двигаясь, и показывал мне подошву, высоко подняв ногу и лишь слегка согнув ее в колене. Блядь, может, я его и недооценил. Хорошо он стоял, крепко. Неизвестно, чем следующий наш перемах может закончиться, вот я о чем подумал. Здесь ты его сильнее, сказал Спартак. Переключись, Мультик. - Ладно, - сказал я. – Вытри вон… о травку. За заборчиком постелена. Чет-хрустальная-принцесса. Пиздец. А он действительно пошел и тщательно оттер ботинок. Бедная моя шоколадка. На станции очереди расползались тремя длинными хвостами. Я оставил Чета в крайней, предупредив: - Вот здесь стой и иди только вперед. А сам свернул к маленьким окошкам в конце залы. - Вечернее время. Двадцать часов тридцать две минуты. - Обращение номер две тысячи сто двенадцать, - сказал я в окошко и сцапал плотный конверт с ответом на жалобу. Сунул его за пазуху и вернулся к очереди. - Пошли обойдем. Вытащил Чета из нее, и мы вместе пролезли к эскалатору. - Вот так делать нельзя, - повторил я, отпихивая от поручней молодого парня, безропотно уступившего дорогу. – Но иначе мы не успеем. Пока я стоял на движущейся лестнице, и мимо проплывали затертые до белых пятен лица, сообщающие о безопасности и комфорте, распечатал конверт. Оттуда выпал белый листок с ответом: «Спасибо за ваше обращение. Меры по наладке оконного оборудования вагонов приняты». Внизу красовалась надпись: «Правило беспола - мера, принятая для снижения уровня агрессивности, основанной на сексуальном взаимодействии». Мы спустились на платформу как раз к прибытию двух поездов. Оба белые и бесшумные, они распахнули двери. - Смотри, - показал я на горящие на каждом вагоне цифры, - это значит – в вагоне пять свободных мест. А в том – семь. Стоять в вагоне нельзя. Напротив нас остановился вагон с цифрой один, и я за рукав выволок Чета из очереди и впихнул его в этот вагон. Чета я посадил на единственное свободное место. - Разговаривать здесь нельзя! Поезд тронулся, поволокся по белым тоннелям, с легким свистом набирая скорость. - Пожалуйста, - сказал женский проникновенный голос, - займите посадочные места. Свободных не было, хоть ты убейся. - Пожалуйста. Займите посадочные места. - Пожалуйста. Позаботьтесь о своем комфорте и комфорте остальных пассажиров. Займите посадочные места. - Пожалуйста… Чет вдруг мягко притянул меня к себе и, не успел я сообразить, в чем дело, как он подставил колени, и я на них уселся. - А так? – спросил он. Голос умолк. Видимо, на стоящих людей срабатывали какие-то датчики. - Не вставай, - сказал Чет, положив мне ладонь на бедро и удерживая. – Раздражает меня этот треп… - Будьте внимательны, - тут же сказал голос, - соблюдайте очередность – от нее зависит комфорт вашего передвижения. - Три остановки, - неловко сказал я, внутренне разогреваясь, как кипяток в кастрюле. Меня правда как в костер посадили: я мучился. Подо мной было такое сильное и расслабленное тело, что мысли перли одна хуже другой. Драться с Четом – кайф, а не драться с ним – жуть какая-то… Иногда у меня дело вперед башки идет, и этот был как раз такой момент. Поезд только что отчалил от следующей станции, плавно качнулся. - Пожалуйста, соблюдайте правила комфортабельного передвижения. Я взял Чета за затылок, крепко взял, чтобы не дернулся, и потянул к себе. Он удивленно поднял глаза и тут же их закрыл: я увидел, как опустились ресницы. Онемевшими от лечебной херни губами я прижался к его, разжал и почувствовал твердую преграду зубов. Прижал языком, и она вдруг исчезла – и за ней открылось тепло и упругое сопротивление его языка. Несколько секунд мы разбирались, кто здесь хозяин, и в итоге он вытолкнул меня, напоследок царапнув. Моторчик мой сдал окончательно. Он так взбесился, что ребра дрожали. Так меня не доводило даже по перемахам. И правила ебнулись к чертям. На нас смотрели. Смотрели во все глаза, как на радужное ебаное пони. Мы оба вышли из зоны невидимости. - Одна остановка, - сказал я, борясь с желанием попробовать еще раз. Чет скользнул взглядом в сторону. Я вдруг увидел – он раскрылся, развалился, как орех, показав незрелое еще нутро. У него глаза, хоть и розово-белые, но теперь совсем детские, как у замерзших насмерть мальков с Краюх. И морда не наглая, не страшная, а какая-то убийственно-беззащитная, будто я его загнал в угол и собрался отрезать голову ржавой пилой. Ему понадобилось несколько минут, чтобы вернуть себя и снова стать прежним демоном-ублюдком, но у меня память цепкая, как паутина, и я постоянно возвращал себе этот странный момент, и тогда в солнышке начинали кошки царапаться, а мотор – реветь, гоняя кровь с бешеной силой давления. Что-то я с ним такое сделал, в общем, от чего мы оба чуть не свихнулись. Про себя я потом решил так: я попробовал новую дурь, и она оказалась лучше любой кальки или самого острого дыма. Не думалось мне, что все это может стоить нам жизни, как никогда не думаешь о смерти, загоняя себя в кальку или закуривая сороковую сигарету за день. Не думал и все. Я был в двадцать четвертой – Мультик переключился. Это правило медленного умирания: пока тебе не сказали «конец» - ни за что в него не поверишь. Оно не действует в мире калек – двадцать четвертой вселенной. Кальки никому не дают осознать смерть. Комфорт. Пожалуйста, соблюдайте правила комфортабельного умирания: закапайте в оба глаза по паре капель и уходите к сиреневому морю, к птичьим клинкам, вытканным из небес, к розовым и белым тугим хрустящим бокалам тюльпанов, к качелям, повисшим на краю солнечной пропасти, к бриллиантовой молнии, ударившей в черную рассыпчатую землю; туда, где нет правды. А правда в том, что ты умер, парень. Ты безболезненно и незаметно умер. Вот такие наши кальки-калечки. Мы оба молчали. Долго молчали, упорно продвигаясь по стрелкам и уже не обращая ни на что внимания. Я по памяти вывел Чета к одному из массивных желтых домов, похожих на скопление трубок и колонн. Возле подъезда нас ожидала маленькая полицейская машина. Завидев нас, полицейские переглянулись, сделали заметочки в своих маленьких наручных приборчиках и собрались было отваливать, но я окликнул: - Сколько нарушений? - Семь, - дружелюбно отозвался один, - семь отчетов, значит… - С самого начала пасли? - Вплоть до контрольной точки, - не совсем уверенно отозвался полицейский. Он меня не понял, наверное. - Хуй с ним, - сказал я Чету. – Напишешь отчеты за меня – нарушали вместе… мне лень, да и Спартаку ты теперь больше нравишься. Из меня-то он уже все выжал. Держи ключ. Открой. Чет молча взял у меня пластиковый ключ и перевернул его в ладони. Ключ был двусторонним: желто-голубым. Дверь перед нами была желтой, и мне казалось, что дебилу будет ясно, каким боком ее открыть. Дебилу ясно, а Чет не додумался. Он отдал мне ключ через пару секунд. Я открыл дверь сам, и мы вошли в холл – длинную прозрачную кишку с проломами лифтовых шахт. Лифт я вызвал сам. Чету даже предлагать попробовать не стал. Не понравилась мне эта херня с дверью… - В подъездах домов никогда никого не встретишь, - сказал я, когда лифт явился с верхних этажей. – Тут все так рассчитано, чтобы люди не пересекались… кабинок много, вот все по отдельности и катаются. Дверь в квартиру Спартака на этаже была единственной – он один занимал целый этаж. Обита она была шершавой синенькой тканью, и я снова предложил Чету ключ: он видел, как я справлялся внизу, и теперь повторил то же самое. - Тут все по цветам, - сказал я, распахивая дверь, - поворачивай ключи по цветам, ходи по цветам, станции тоже по цветам… - Сам разобрался? – спросил Чет. - Да. Я тут долго в одиночку шлялся, пока Спартак меня не выловил. И ты тоже хотел сам разобраться. - С чего ты взял? - Ты говорил, что не любишь сладкое, а мороженое зачем-то купил и потом его не ел. Значит, просто тренировался покупать всякие штуки в магазинах. - А ты не дурак, Риплекс, - заметил Чет, осматриваясь. - Я не дурак, я мультирефлекторный, - согласился я. – Только мне от этого ни холодно, ни жарко. А ты какой-то хер с горы, язык сломаешь, пока выговоришь. - Животное и человек, - непонятно и медленно ответил Чет. – Блядь, Риплекс. Это же… как калька. Он имел в виду жилище Спартака. Оно ему кальку напомнило. Я тут бывал и раньше и много раз ночевал – Спартак здесь практически не жил, - и поначалу тоже офигевал от размеров, обстановки и чистоты, а потом меня заебало таскаться по огромным комнатам, где никого нет, и я закрыл их все, оставив только центральную комнату-цветок и ту, где была посуда. И все равно выглядело тут все, как на картинке. Стены и полы синие, обитые пушистым мхом, и ни единой щелочки нет – везде этот мох-мех, как внутри кошачьего домика. Лампы спрятаны и светят синим. Свет и мягкий, и острый, и целый, и клочками, и лепестками, и квадратиками… На потолке в прихожей растут перевернутые деревья. У них гладкая темная кора и длинные ветки. На ветки можно вешать одежду. Под корнями деревьев зеркала, а под слоем зеркал – вода и водяные цветочки, а иногда мелькают рыбы, похожие на змей. Куртку я бросил на пол и потопал прямиком в комнату с посудой, а Чет остался на месте, прислонившись к двери спиной. Такое впечатление, что он реально в кальку попал и забыл, как шевелиться. На коврах оставались примятые отпечатки моих ботинок, справа и слева загорались скрытые под синим лампы. Вечернее время – полумрак, как в подвале, только чистом и теплом подвале. - Иди прямо! – крикнул я Чету. – Включи там чего-нибудь… Он безмолвно мелькнул в коридоре. В комнате с посудой тоже рос лес, только теперь не на потолке, а вдоль стен. Корни и стволы, обрезанные посередке, похожи были на табуретки – на них я сидел. Ствол пошире открывался напополам и внутри него стояли темные бутылки, серебряные мисочки, какие-то крохотные стаканчики и всякое прочее разноцветное и блестящее дерьмо. «Дикарки» у Спартака не было, но нашлась бутылка с «Агатом» - тоже черной и крепкой штукой. Я взял ее с собой, прихватил зажигалку и маленькую серебристую доску с ручками и вернулся. Свет за мной медленно гас. Чет ничего не включил. Он не заинтересовался ни экраном, ни круглыми креслами, нихуя из диковинок Спартака ему не приглянулось. Он нашел самое ценное - душ, - и теперь стоял, завороженно глядя, как вода стекает по запястью, и голубые блики плавали по его лицу. Этот душ торчал посередине в виде прозрачной колонны. Вокруг него кучу места занимала дурацкая лужа с рыбками и плавучими листьями, и если не знать, что вон та херня – душ, можно подумать, что это просто очередная сумасшедшая придумка-украшение. Я далеко не сразу въехал, что это. А Чет сразу распознал и даже воду умудрился включить, хотя стоял не внутри колонны, а на порожке, на третьей беленькой ступеньке. Бутылку я поставил на пол, скинул туда же серебряную доску и подошел ближе. - Тут кругом вода, - сказал я, - этого добра тут навалом. - Она чистая, - хрипло сказал Чет, - она ничем не пахнет… - В сортире тоже ничем не воняет. - Риплекс, - сказал Чет, - я… давай тебя отмоем. Он меня бесить начинал. Не такой уж я и грязный. Заебал. Чет задумчиво отряхнул пальцы, взял меня за руку и потянул ее под воду. Теплой водой облило ладонь и запястье, потекло к локтю, и рукав сразу же ко мне прилип. - Смотри, - сказал Чет и царапнул, потом потер, и показалось, что он в коже дыру проделал – она засветилась белым. – Тебя отмыть – цены тебе не будет… Он так уже говорил. Я такое уже слышал, но не совсем понял. А теперь подумал: он тоже не дурак. Чет-первый-демон-Мэндера-он-же-хрустальная-принцесса. Он вырос в двадцать пятой. Он прекрасно знает, что будет, если начать лапать людей руками – рано или поздно выебут. Ну молодец, что я ему еще могу сказать… И я снова взял его за затылок мокрой рукой, прижал к себе – с рукавов капало на пол, - вода шуршала тихонько – он отступил назад, стал ниже на ступеньку, снова закрыл глаза. Теплый и влажный, как те раскрытые раковины, что лежат на белом дне моря моей любимой кальки. Казалось мне, что не так страшен этот демон, и что я вполне смогу держать его в руках. Казалось, что все под контролем. Что этот парень больше никогда не сможет подняться против меня. Много чего мне казалось, но я обломался по всем фронтам: Чет, вернувшись в двадцать пятую, начал с того, что убил Боца, и понеслась такая херня, о которой мне до сих пор тяжко вспоминать. Память моя, память. Закоулки. Спартак был прав - он оказался ебаным животным, и никто из нас ему в подметки не годился.