Мышь Вселенной 25

Он не давал мне спать. Я не спал семь дней, и было это так. В первый день я готовился к тому, что будет дальше. Я копил силы, двигался мало и думал мало. Я свернулся в комок и лежал в углу. Не знаю, кто подсказал мне, что делать. Сам додумался. Лежал и сохранял тепло. Во второй день я начал волноваться и лежать уже не мог. Вытягивал руки и ноги и полз к дверям. Встать я не сумел. Дело было не только во сне, но и в том, что внутри меня все было перемешано, как в коробке с пуговицами. Все дрожало и могло развалиться в любой момент. Я полз к дверям, а голову словно на рельсы уложили, и товарный поезд бум-бум-бум катился по ней. Я вытянул правую руку и хотел толкнуть дверь: дверь не подалась, а рука сломалась, как доска, которую собираются швырнуть в костер. Очень больно. Очень-очень больно. На третий день я вылез из комнаты и ослеп. Свет, шум, внимательные глаза Спартака, которого я не знал и не мог узнать. Он приподнял меня и осмотрел. По-моему, я был маленьким и легким – он легко меня поднял. - Поздравляю, - сказал он, и я взвыл – шум-шум-шум, его голос – сплошной мерзкий шум. Я кричал, чтобы заглушить его, и Спартак пригнул меня и опрокинул под ледяной душ. На четвертый день я снова начал думать. Тела стало совсем мало, и оно не слушалось. Я слышал голоса. Мы любим тебя. Это, сын, экранирующая полевая защита. Никто не пройдет. С какой стороны ни посмотри – красота! Правда? Экранирующая полевая защита с изображением белых и розовых гор. Облака. На пятый день я нашел в себе голод. Я хотел есть, и мой желудок то и дело собирался вылезти наружу, чтобы разыскать себе жратву. Я блевал горькой пеной. Думал много и не понимал ничего из того, о чем думал. - Как ты ко мне относишься? – спросил Спартак. – Что ты чувствуешь? Я есть хотел. Есть и спать. Еды не было, заснуть я не мог. - Что ты чувствуешь? И он решил мне подсказать: - Кайл, тебе стоит только сказать, что ты чувствуешь, и ситуация может измениться к лучшему. Я не настроен тебя истязать. Что это за слово? - Мне не нравится тебя мучить, - поправился Спартак, словно мои мысли расслышал. – Я против таких методов, но иногда они необходимы – когда человек не идет на контакт, сопротивляется контакту, его приходится… Надрезать и раздвигать. - Ему приходится доставлять некоторое неудобство. Это не моя вина, а твоя. Понимаешь? Тебе нужно настроиться на продуктивное общение, и проблема исчезнет сама собой. На шестой день он сказал: - Давай разберемся. Я к тебе не прикасаюсь, я пытаюсь помочь тебе, а ты сопротивляешься. Кто делает тебе плохо? Разве я? - Ты, - пробормотал я и завалился на бок. А на седьмой произошла вспышка. Я долго был угольком, а потом на меня плеснули спирту. В голове разгорелся синий огонь, все кристально-четкое, все понятное, как в остром дыме, и я понял, кем родился и кем должен был стать, и кем не стал и никогда не стану. Больше я ничего не помню. Я вообще мало что помню из тех дней, когда во мне отключили способность спать. Все, что смог выскрести из памяти – рассказал. Выхаживали меня на белой коечке с теплым пушистым одеяльцем, как младенца, только что вывалившегося из теплой пизды в холодный алюминиевый таз. Насовали в вены трубок, перелом руки загнали в прозрачный и поначалу мягкий, а потом засохший намертво кокон. Рука ныла и чесалась. Я весь ныл и чесался, но зато проспал трое суток и начал возвращаться в собственную башку. А еще меня накормили. Малышка в синем комбинезончике принесла поднос с какой-то кашей, и я эту кашу сожрал, а потом полчаса пытался не вернуть ее обратно – еду надо беречь. Смысла всей этой херни я так и не понял, но знал, что меня пропустили через мясорубку и выжали все, что смогли. Нихуя не осталось. А сам я был как бумажный пакет с бензином: просачивался и разъедал все кругом, а если тронуть – тут же загорался и психовал, не остановить. Крейдер со мной потом намучался. Я не мог себя контролировать, впадал в истерики и только что конечности себе не отрывал, а все остальное исполнял на пять с плюсом: пиздил всех, кого видел, и сам в конце башкой об пол биться начинал. После каши ко мне заявился Спартак с белым блокнотиком. Левая половина лица Спартака была вздутой и синей, но уже с желтинкой. Он сказал: - Так. Подружиться нам с тобой не удалось. У тебя, к сожалению, иммунитет к очень хорошему виду зависимости. Но кое-что все-таки стало ясно. Поэтому я предлагаю тебе деловое соглашение: я обеспечу тебя новыми кальками и дам возможность брать их когда захочешь и сколько захочешь – под небольшим и условным контролем. А ты будешь сотрудничать – приходить, писать отчеты и беседовать со мной на разные интересные темы. А теперь главное – Крейдер в ту пору колебался. Он вроде и держал меня возле себя, и за патрульными отправлял следить, и все такое… но демоном никогда не называл. Присматривался. Был еще один парень, который вертелся вокруг и на мое место метил, и через перемах с ним я мог свое право отстоять, но какой на хрен перемах со сломанной рукой? Короче, скатывался я. Скатывался обратно в бесовскую братию. А тут Спартак со своими кальками. Отказаться я не смог, а Крейдер, когда узнал, рассудил так: - Ты ебнутый, Риплекс, и это мне не нравится. Правда, есть у Генджера одно такое дело, на которое только ебнутый и сгодится… но с условием: если ты хоть одну нашу кальку Мэндеру сдашь… только если через мирок. Иначе я тебя в усыпальник отнесу и скажу, что бешенством болеешь. Когда Крейдер о чем-то серьезном говорил, он всегда такую кашу из слов заваривал. А со Спартаком дело закончилось так. - Введу в курс дела, - серьезно сказал он и перебросил страницы своего блокнотика. У него там что-то было написано и даже пронумеровано. – Слушай внимательно. Если что-то не поймешь – потом спросишь… Я половину умных слов забыл, поэтому перескажу его речь, как смогу. Не во всем я сразу разобрался, некоторые штуки потом разбирал, по отдельности, но картинка в итоге вышла такая: Все люди хотят жить хорошо. Все люди хотят по-разному хорошо жить. Вот Кайл, например, считает, что жить хорошо – это когда он водки выпил и нос чужому бесу сломал. Так тоже бывает, но нельзя думать, что «хорошо» Кайла – это на самом деле хорошо. Правильные полезные люди думают, что хорошо – это когда у них есть красивый дом, вкусная еда, когда их никто не может ударить и им не нужно никого бить, когда у них здоровая печень и веселые добрые правители. Но для того, чтобы создать Вселенную, где правильным и полезным людям было бы хорошо, нужно было избавиться от тех, у кого «хорошо» - неправильное. Некоторые люди созданию нового общества противились и мешали разрабатывать его правила. Важного и нужного они делать не умели и не хотели, зато разводили панику глупыми разговорами и идиотскими возражениями. Но это не единственная причина, по которой их убрали в двадцать пятую. Вторая причина была в их явной бесполезности – например, военный инженер в новом обществе больше не требуется. Войны никогда больше не начнутся. Экранирующие системы, вдруг вспомнил я. Экранирующие системы, сын. Полевая защита. Никто не пройдет! Красота… Люди добрые. Поэтому «плохих» не убили, а выселили, и даже вместе с семьями, чтобы не разлучать. И даже снарядили кальками. И пообещали, что их детям будет позволено вернуться домой – вот как. Как тебе, Кайл, сказал Спартак. У тебя хорошая наследственность, и она не подвела – ты далеко не дурак и умеешь ин-те… вписываться в новые повороты, короче. К сожалению, большинство «наследственных» детей сдохло, а часть оставшихся надежд не оправдала. Не то, что ты, Кайл. Ты нам нужен и интересен. Ты сам не знаешь, сколько в тебе полезного. Половину этого полезного ты не помнишь, но оно в тебе есть. Проблема в том, сказал Спартак, что двадцать четвертая стала жить так хорошо, что ей недостает немножко «плохо». Без немножко «плохо» всем на все насрать. Никто ничего не хочет. Никто никого не любит. Никто никому не нужен. Может быть, хорошим людям все-таки нужно немного агрессии, чтобы чувствовать? Я сказал – да. Если, к примеру, ударить ногой под колено, то охрененно много почувствуешь. Или в висок. Или прямым в нос. Спартак внимательно на меня посмотрел и сказал: - Тебе спать – вредно. - Руку мне почините? - За пару дней, - сказал Спартак и тронул пальцами вздувшуюся синюю скулу. Потом он спросил: - Ты не обижаешься на меня, Кайл? - А ты на меня? Я же об тебя руку сломал? Он снова потер скулу и задумался. - Ты меня сделал, - сказал я. – Это не обидно. Не получится выигрывать в каждом перемахе. Рано или поздно кто-нибудь размажет по асфальту. С этим ничего не поделаешь. Обиды тут ни при чем. Спартак тут же вскинул на меня холодный, но светящийся интересом взгляд. - Тогда что ты чувствуешь? Я представил его голым. Голым, припавшим на руки. Сердце бьется так, что вздрагивает живот. Синее пятно на скуле блестит под светом белых ламп. То, что я чувствовал, названия для меня не имело. Название придумает Чет. Он скажет потом: ты под ним течешь, Риплекс. Что за хуйня лезет в голову? Я сидел на подоконнике. Электричества снова не было, и в комнате серо и глухо, как в картонной коробке. Потрескивают сползающие со стен обои. Из кухни несло запахом застарелой гари – на полу чернеет мой самодельный обогреватель. Полки все сломаны и пошли в дело. Жестяные банки валяются в углу. В одной я нашел густо поросший серым мхом коричневый джем, похожий на замазку. Родители молчат, как примерзшие к полу крысы. Их руки и ноги похожи на голые тощие хвостики. Им недолго осталось. Скоро я буду куковать здесь один, как парнишка нашей боевой малышки Магды, которая опрокинулась в прошлом году, оставив в запертой квартире малого пацана и тринадцать бутылочек калек. Пара этажей выше. Я приходил домой, валился на диванчик и спал. Приходил домой, валился на диванчик и трахался с какой-нибудь малышкой. Приходил домой и курил, запихивая потом окурки в щель деревянной рамы. Двумя этажами выше малой пацан нашей боевой малышки Магды пытался выжить. На стук и писк никто не обращал внимания. На его слабые крики у окна, разносимые ветром по улице – тоже. Я услышал его рано утром, когда распахнул рамы, чтобы освежить башку, гудящую после «дикарки». Услышал и подумал: птица, что ли… Где-то надо мной плакала птица, блядь. В подъезде птицу было слышно еле-еле. Под дверью квартиры Магды – вообще не слышно, но меня туда привело чутье – без него никак. Фанерная дверь на старых петлях, замазанных краской, держалась так хуево, что переломилась пополам, когда я налег плечом, чтобы ее выбить. Посыпалась труха и пыль. За дверью – ничего особенного, такие же стены и такие же лохмотья обоев. В комнате – диванчик, в котором кто-то прорвал дыру и прогрыз яму, как енот. Вокруг валялись оранжевые кусочки набивки. Застывшие лужи таких же полупереваренных кусочков были везде: словно тут прошел дождь из оранжевой поролоновой блевоты. Моя пищащая птица – птенец Магды, - уже сворачивал свои дела и собирался в путь-дорожку. Я присел на корточки и посмотрел ему в лицо: маленький череп, прозрачная кожа, налипшая на шею складочками, прозрачные торчащие вперед зубки, промежутки забиты поролоном. Зубки хорька, решившего закусить подушкой. На нем была огромная, как туча, грязная серая куртка. Внутри нее холодное тело. Повернутая вверх ладонь - сморщенная и маленькая, костистая. Поздновато я его услышал. Нужно было найти его раньше, пока пацан еще не начал жевать мебель. Я бы отвел его в Краюхи и сдал местным малькам. Среди них бывают чудики и помладше моего издыхающего птенца. Он бы выкарабкался, стал хорошим парнем, гонял в патрули и носил черные «танки», под утро пил с бесами-приятелями, свободный и довольный прошедшей ночкой. Все у него сложилось бы… Господь, зачем ты это делаешь? Тебе нравится, что ли? Конечно же, малый умер. Быстро умер, за час или полтора. Мне пришлось закрыть ему глаза. Не люблю такое - когда суешь труп в яму на свалке, а он на тебя таращится. Когда я вкратце изложил суть да дело, Спартак не спросил, что я чувствую. Он стал похож на подвал, в котором свет отключили. Погас. Потом нехотя сказал: - Была идея общей стерилизации. Пришлось отклонить. Это бесчеловечно. Если он имел в виду, что всем нам собирались подрезать яйца, то я согласен – хуйня, а не затея. Ему, наверное, жалко парня, подумал я тогда. Но дело было не в жалости. Дело было в том, что в двадцать четвертой не было привычки выбивать двери на крики умирающих птиц – люди опасались лезть в такие дела. И Спартаку такой расклад сильно не нравился. Он был фанатом своей Вселенной. Мог часами бухтеть о том, какую долгую, приятную и здоровую жизнь в ней проживают, и дико злился, когда в этом наливном яблочке обнаруживался червячок. Я отмечал его злость по глазам – они становились серыми и неподвижными. С чем-то он там внутри себя боролся, но никак не мог поверить в то, что они тут заварили пресную и скользкую кашу, и что нормальный парень типа меня отказывается ее хлебать. Он сто раз предлагал мне переселиться, и я сто раз посылал его на хуй. - Тут даже мячик не покидаешь. - Футбол запрещен, - соглашался Спартак, - это травмоопасный вид спорта. Вызывает у людей массу негативных эмоций. Футбол собирает толпы, в толпе вирусы распространяются стремительно… и вирус агрессии тоже. Кайл, ты растешь. Тебе скоро не нужен будет мячик. Тебе понадобится семья и стабильность, будь уверен. Рано или поздно всем хочется устроиться поудобнее и начать беречь себя. Я предлагаю тебе сейчас, потому что ты постоянно в опасности, и тебя могут убить раньше, чем повзрослеешь. Мы выработаем тебе систему адаптации. Окружим поначалу людьми, снабженными инструкциями по обращению с тобой. Сделаем переход плавным – не заметишь никаких неудобств. Поможем тебе бросить курить – это простая медицинская процедура из курса инъекций. Я отмалчивался. Я не мог объяснить, почему не хочу всем этим заниматься. Ночь пришла. Снова ночь, и я выбрался на улицу, сверкая чудесными ослепительно-белыми джинсами, которые умыкнул у Спартака из шкафа. Мои собственные мокрые драные шмотки остались валяться на полу его душевой, и пришлось хапнуть то, что нашлось: вот эти джинсы и тоже белый, крепкий, как броня, вязаный свитер из твердых выпуклых квадратиков. Джинсы были мне великоваты, но не беда. Я их подрезал ножом и примотал к жопе широким ремнем с заточенной с одного бока прягой. Пока возился, зацепил и оторвал карман с задницы и уронил джинсы на пол, покрытый пеплом и золой. Получились тигровые такие черные пятна, ну и хрен с ними. Ночь. Я вымел из башки все мысли и воспоминания, и шел, дыша сладковатым морозным воздухом. Из переулков и тупиков раздавалось хрум-брум-скрип, тяжелые подошвы бесов мяли и топтали снег. Гортанные выкрики и сигнальный свист то и дело разрезали темноту. Я слышал смех и визг, потом короткий вой боли – аууу! – кашель-кашель-кашель. Кто-то захлебнулся. На меня вывернул патруль и, заметив мой потрепанный рюкзак-рюкзачок, вызвался проводить до торжков. Я собирался сам раскидать новые кальки по торжкам – территория-то наша, нахуя мне тут охрана, - но подумал, что вчетвером всяко веселее, и согласился. Одного из патрульных я знал. Это был Ежик, тот самый, что играл со мной в футбол против Мэндера. Он широко мне улыбнулся и протянул руку – здороваться. - Это вот Двиг и Биннер. У Биннера в зубах была сигарета, и он ее учтиво затушил о подошву и выбросил окурок, и только потом полез здороваться. Двиг почему-то полыхал красным – я даже в темноте разглядел, и он сразу же ушел в тень, прикрывая нам задницы. - А нам по калечке достанется? – спросил Еж, топая рядом со мной и прислушиваясь, как нежно позвякивает мой рюкзак. – Или одну на троих? - А что ты полезного сделал? - Пока ничего, - сказал Еж. Справа понесло дымом – Биннер снова закурил, и я тоже остановился, чтобы вытащить пачку. Еж завистливо оглядел мои джинсы и коротко вздохнул. На нем были обычные черные штаны с глубоко вшитыми щитками, и щитки эти скрипели на морозе на разные лады. Какая-то блядь бросила на дороге мертвую собаку, она застыла глыбой и вмерзла в лед, и я об нее запнулся, своротив ком с желтой грязной шерсти. Сквозь запах ледка и снега пробилась вонь застарелой дохлятины. Еж пнул собаку, та с хрустом отделилась от наста и полетела в сугроб, под тускло освещенные окна первого этажа. В ответ окно распахнулось, и кто-то безрадостно и печально проговорил: - Бесы. Бесы. Кальки появились? Нет? - Тебя ебать не должно, - ответил Еж. Не было бы меня с ними, разговор сложился бы по-другому. Еж бы остановился и сказал что-то вроде: нет, и бля буду, если появятся в ближайшее время. Наш демон, говорят, ебнулся окончательно и на кальки положил свой большой и толстый хуй. Пользуйся тем, что привозят поездами. Он бы дохрена чего наговорил. Если так посудить, бесы пиздец какие любители развесить сплетни по чужим ушам. Биннер выплюнул окурок и сунул в рот новую сигарету. - Не накуриваешься? – спросил я. - Хлам, - просипел Биннер, - одна бумага… Раньше были охуенные сигареты. «Маерс», зеленая такая пачка. Еще были «Солдатики»… «Солдатики» - курево, обернутое в коричневую бумагу, крепкое, как острый дым, и горькое, как присыпка от клопов. - В двадцать четвертой, - сказал я, - сигарет не курят. - А что они курят? – поинтересовался Еж. Я остановился и пальцами показал длину и толщину гладких, оливкового цвета сигар с проступающими прожилками сухого листа. Такие продавались в крупных магазинах. Спартак иногда закуривал сигару, и волнистый, теплый пахучий дым бродил по комнате. - Такие штуки курят. Одной на целый год хватает. - Такие? – недоверчиво спросил Биннер. – Это же как хуй в рот засунуть… Меня будто за горло взяли. Во рту появился привкус морской воды. Я вспомнил, как тыкался носом в теплый живот Чета, и рядом с моей щекой разогревался его влажный и тугой член, и блядь… - Не зарывайся, бес, - сухо сказал я. – Будешь мне тут хуями кидаться… Дружественный настрой моментально развалился. Болтающийся позади Двиг отошел еще дальше, Биннер молча убрал пачку и больше не закуривал, и Еж тоже умолк. Часам к четырем утра мы обошли всех торжков, и рюкзак почти опустел. Мои патрульные, уставшие и замерзшие, потягивались и грели руки дыханием. Я сам уже стал жалеть, что выперся на улицу и решил распихать кальки. Подождал бы до утра – новость о моем возвращении пригнала бы торжков под дверь, и не пришлось бы таскаться по холоду. Плевать. Что сделано, то сделано. Я приметил светленькое пятно там, где серые дома неплотно прикасались углами, и повел патруль туда. Расстегнул молнию рюкзака и вытащил пять флакончиков. - По одному каждому - на выбор. Еж оживился и снова заулыбался. Биннер молча протянул руку: - Не знаю, - сказал он, - я не разбираюсь. Мне что-нибудь. Я дал ему «Теплую ночь» - кальку с уймой запахов, хотя и бедноватую по картинкам. Приятная она. Спокойная. Из темноты вылез Двиг и, краснея, начал таращиться на меня умоляющими глазами. Еж помахал ему рукой. - Иди, блядь, сюда, шизик… - А что с ним? - Стесняется. Двиг боком подобрался ко мне, не глядя цапнул кальку и, пробормотав что-то, снова убрался подальше. Остался Еж и три кальки. Еж наклонился над моей рукой, чтобы рассмотреть надписи на флакончиках. Он щурился и наклонялся все ниже, а потом тихонько взял меня за пальцы, чтобы я повернул ладонь к свету, и меня снова ухватило за горло жестким спазмом. Его кожа и моя кожа – нас будто нитками быстренько сшило. Какая-то забавная, быстрая, но очень яркая мысль промелькнула. Я подумал: всех бы вас выебать. И сначала мысль отогнал, а потом решил: какого хуя? Хватит уже. Боялся себя до посинения. Надоело. Так что – всех. Ну, кроме Кривоглаза. И вот этого стесняшку тоже нахуй. И Мита туда же – он трепливый. Братья-яйца, Сид и Син. Если обмазаться спартаковым гелем, то меня на обоих одновременно хватит. Крейдер – этого где-нибудь в катакомбах под холмом, на трубах, то и дело обдающих горячим паром. Чтобы был мокрым и скользил. Еж продолжал пялиться на мою руку и теперь держал ее за запястье. Он уже был подслеповат. Я видел его шею, сероватую, с короткими волосками, и затылок, покрытый черными острыми иглами, через которые просвечивала белая кожа. - Ежик, - сказал я, и он поднял голову. Глаза задумчивые. Выбирает. - Ежик-Ежик, - пробормотал я, прикидывая, какими обходными путями можно объебать всю двадцать пятую с ее четкими правилами по поводу того, кого должен трахать пацан. – Е-жик… Он выпрямился и всмотрелся мне в лицо, ожидая приказа, окрика или подвоха. Тревожно всматривался. Думал, видимо, что кину его на калечку за какую-нибудь глупую фразу или провинность. Вся эта хуегонка на выживание с Четом разбудила во мне что-то, и я так и не успокоился. Мне хотелось продолжать. Еще раз попробовать и разобраться. Я не наебался, короче, говоря. И голова моя поэтому соображала туго, а хер вставал каждый час, будто прислушиваясь к какому-то долбаному будильнику. Ебаный в рот. Да в рот я тебя ебал. Заебал. Отъебись. Хуй изо рта вынь, потом говори. На хуй пошел. Мы разговариваем так, будто все вместе валяемся в огромной койке, не вытаскивая членов друг из друга, вяло переругиваемся, но заняты только тем, как бы найти подходящий теплый рот или крепко обхватывающую хер задницу. У нас всех сперма льется из ушей, и все, что нам надо: заломить другому руки за спину, упасть на него телом, и начать раз-два-два-я-достану-до-твоей-глотки-парень. Заебал? Я тут не один. Мы все такие. Мы разговариваем на языке секса, как называет это Чет. И в этой огромной койке, забитой телами, вымоченной кровью, потом и кончой, мы делаем вид, что ничего особенного не происходит, а если кто-то вдруг не выдержит и заявит, как ему охуенно – растерзаем, прокусив глотку. В нашей Вселенной слова значат очень-очень много… и мы занимаемся сексом через слова, но делаем вид, что нихуя такого не происходит. Забавно. За плечом Ежика замаячил Биннер. - Я тебя звал? – спросил я. – Не звал. Так что развернулся и ушел. Биннер сунул кальку в карман и исчез в узком проеме между домами. Туда же двумя минутами раньше просочился Двиг. Мы остались в узком проулке. Я и Еж. Он ждал. - Скажи-ка мне, друг ежиный… - начал я, и тут снова вывалился Биннер и проговорил: - Риплекс. Извини, что дергаю. Встретил утренний патруль. Тебя весь Генджер ищет. Говорят, ты на заводе нужен. - Зачем ищут? - Боца умер, - нерешительно ответил Биннер. – Мне так передали. Я сунул Ежу все три оставшиеся кальки, подхватил рюкзак и потопал к заводу. На заводе задыхался и кашлял Крейдер, и эхо хрипело и чавкало его кашлем. Он заболел какой-то хуйней и маялся. Не мог ни спать, ни жрать. Постоянно сипел на все лады, свистел горлом и заходился в надрывном лае. Мит сидел напротив него и совал в костерок маленькие кусочки пыльного картона. Огонь освещал его красивое, сладкое, липнущее лицо и красное, мокрое лицо Крейдера, у которого с губ летела кровь и пена. - Кальки я принес и по торжкам раскидал, - сказал я, опуская рюкзак на пол. Хотелось хоть чем-то Крейдера порадовать. Он глянул на меня слезящимися глазами и кивнул. - Боца издох, - доложил Мит, бесстрашно засовывая в костер руку в подвернутом рукаве свитера – хлеб жарил, - говорят, ебнулся с лестницы и шею себе свернул. - С какой лестницы? - Которая винтом идет. Заводы были одинаковыми, и эту лестницу я прекрасно знал. Она шла через пятый цех и вела на крышу завода. На крышах стояли пересохшие огромные баки – летом в них скапливалась дождевая вода. Летом на крыше можно было поваляться и выпить, поджариваясь на солнышке. Нахуя туда было переться зимой – я не понимал. Крейдер попытался что-то сказать, со свистом вдохнул и загрохотал кашлем, как поезд – колесами по рельсам… - Блядь, - сказал я, - Крейдер, ты хоть водки ебни, что ли… - Не может он ее проглотить, - равнодушно сказал Мит, кусая обгорелый хлебный ломоть. – У него если что глотки коснется – сразу кашляет и блюет. Как бы усыплять не пришлось. Крейдер помотал головой и оскалился. - Ее надо подогреть, тогда пролезет. - Будет блевать горячей водкой. - Дай сюда. Я забрал у Мита кусок хлеба, погрыз его в задумчивости и сказал: - Можно его в кальку положить. И тут Крейдер, собравшись с силами, умудрился поймать промежуток между приступами и сдавленно прошипел: - Заткнулись, блядь! Он торопился. - Оба с патрулями. Оба на улицах. Оба следите за Мэндером. Бесы без дьявола начнут беспредел. Узнайте, кто выбьется в дьяволы. И… Кашель его прервал. Крейдер закрыл рот руками и согнулся. - Погрей водку, - сказал я Миту. – мы поняли, Крейдер. Все будет нормально. Зря я это сказал. Поначалу все шло нормально. Бесы Мэндера вели себя тихо, и на нашу территорию не лезли. У них своих проблем было невпроворот. Целую неделю мы с Митом, как два болвана, шастали от патруля к патрулю, узнавали, что и как, бродили по улицам и собирали слухи. Новости доходили обрывочно, и были они такими: никто из бесов Мэндера на местечко дьявола не позарился, и дело решалось между Каином и Четом. Потом кто-то выдал, что бесы все-таки пытались откусить кусок, и впятером или вшестером решили выложить демонов Мэндера под пресс и чего-то добиться, но не добились, потому что по одной версии их задавили свои же, по другой – вышел Лёд и навалял самому бойкому из пятерки, на чем все и закончилось. Потом прошел слух, что бесы начали требовать быстро засунуть на место Боца Каина, а Чета прикончить, потому что кто-то якобы разрыл на свалке тело Боца и увидел на его шее следы от проволоки, которых при падении с лестницы быть не могло. Эта хуйня не прошла, а развернулась против самого доносчика, потому что он не смог объяснить, нахуя раскапывал труп, где он его раскопал и куда потом зарыл. Место, которое несчастный бес указал на свалке, было в противоположной стороне от того места, где Чет завалил труп всякими обломками и хламом. Говорили, что бес-доносчик резво поменял свои мысли не просто так, и что кто-то заранее по нему проехался, но такие вещи хрен докажешь. Лёд отказался от места дьявола. Этот покладистый парень выше головы не прыгал. Стало ясно, что вариантов осталось всего два. И когда все это утряслось, пошли первые волны настоящего беспокойства. Бесы Мэндера поделились надвое: кто-то считал, что Каину на верхушке самое место, кто-то стоял за Чета. Долгими разговорами бесы развлекаться не умели и принялись схватываться в перемахах. Сначала это были небольшие стычки, а потом вдруг случилась такая увлеченная свалка - толпа на толпу, что бесам Генджера удалось без проблем понаблюдать из первых рядов, и Мэндер на них даже внимания не обратил. Мы с Митом эту драку пропустили – в это время мы сидели в вагоне у Барки и играли в «глоточки». Наглотались так, что еле выползли, а в это время под закрытыми дверями вагона нас поджидали бесы, припасшие пиздюлей от Крейдера. От них мы узнали, что по мнению Крейдера, тупее и бесполезнее ублюдков, чем мы с Митом, во всей Вселенной не найти, и что если мы пропустим перемах Чета и Каина, то отправимся разгребать говно в замерзшей заводской канализации. Мы караулили грядущий перемах еще дня три и наконец дождались. Я дремал на заводе, поймав часик, когда кашель Крейдера отступил, и он тоже смог уснуть, свернулся на матрасе у костра, и жаром от него несло больше, чем от огня, но он все-таки спал. Я дремал, положив обе руки Крейдеру под голову, чтобы он не заваливался на спину и не начал от этого захлебываться и хрипеть, когда появился дрожащий от утреннего холода Мит и сказал шепотом: - Пошли. И бросил в меня черную шапку-маску. Пришлось вылезти из щели между стеной и Крейдером, и Крейдер тут же начал задыхаться, но я ничем больше не мог ему помочь. Утро было какое-то несвежее. Небо жидко-красное. Ветер сырой и пованивающий старыми канализационными трубами. Солнце барахталось где-то за домами и никак не могло вылезти. Мит от нечего делать затеял расспросы. - Ты за кого? - За кого – кого? - За Чета или за Каина? - Я не видел, как Каин махается. - Я не про это. Я про то, что кого в дьяволы хочешь? Он толкнул меня под бок, потом отбежал в сторону, будто резвый молодой пес, и вернулся обратно. Улыбка до ушей. - Я навел справки про Каина и Чета, - сказал он, - и я за Каина. Чет даже бесом не был. Его Боца раскопал и пригрел, а бесом он не был. Я молчал, и Мит увлекся, и выложил следующее: Чет был из семьи тех чудаков, которые пошли на Прорыв. Прорывы поначалу часто случались, а потом на них забили из-за очевидной тупости затеи. Выглядело это так: собирались в кучу всякие идиоты, брали детей и жен и перлись на штурм пропускного пункта. Они буянили под пунктами, произносили какие-то речи, требовали переговоров. Кальками они тогда не пользовались, и их называли – интелы. Мой отец тоже вроде к таким относился, но под пункты буянить не ходил. Я помню короткий разговор, который случился, когда мне было лет десять. Отец говорил матери: - Это бесполезно. Отстаивать себя нужно было раньше. Решение уже принято, и никто не будет его пересматривать. - Да, - сказал я. Мне хотелось поддержать его. – Если проебали, то хули теперь выебываться… Отец посмотрел на меня с такой обидой, будто я его в живот ногой ударил. - Детей жалко, - вечером бубнил он в соседней комнате, а я валялся на диванчике в темноте и прикидывал, как бы мне добыть из шкафа слипшиеся сахарные леденцы, - мы должны были переступить через свой эгоизм и потребовать, чтобы дети остались в двадцать четвертой Вселенной. Здесь они превращаются в животных. Здесь им некуда развиваться, и они не смогут стать полноценными людьми. Мать молчала. Я слышал тоненький звон флакончиков с кальками. Прорывы со временем превратились в обычные перемахи. Интелы, озверев, полезли в драку, и тогда двери перед ними раскрылись, а утром обратно выкинули черные раздутые трупы с толстыми выпавшими языками – чтобы другим неповадно было. Там были все – и сами интелы, и их жены, и их дети. Камеры, через которые я выхожу в двадцать четвертую, гонят не только безобидный газ-антибиотик. Эти камеры ш-ш-ш-ш, смерть, газ, превращающий легкие в лохмотья… Так вот, Мит слышал, что родители Чета были из этих, и что они тоже отправились в камеры, и их трупы утречком блестели на солнышке, как мокрый черный шоколад. Только трупа Чета среди них не было. Ходила байка, что он прокусил руку своей мамаше и свалил, не дожидаясь, пока интелы попрут навстречу своей смерти. Ходила байка, что потом он вернулся к пункту, стрельнул у охранника сигарету и сказал, что в дураки не записывался, потому и свалил. В это я слабо верил – Чету тогда должно было быть еще меньше лет, чем мне, и вряд ли он мог умничать. Может, просто пересрал суматохи и сбежал, как собаки бегут от грохота железа. Может, в толкучке его попросту забыли. Короче, после Прорыва он ушел в Краюхи, и там жил не с мальками, а где-то на отшибе, и водил дружбу только с одним человеком – парнем, которого позже будут звать Токсиком. Как его звали тогда, никто не помнил, так что я буду звать его Токсиком и дальше. Этот Токсик был тогда бесом Мэндера, и из Краюх давно вырос, но таскался туда исключительно ради Чета. Мит коротко обрисовал этого Токсика – все, что о нем слышал. Говорили, башка у парня была не на месте, хотя и считался он правильным и толковым бесом. Резкий был, не в меру борзый и с придурью. Совсем как ты, Риплекс, хохотнул Мит, только поконкретнее. Ты у нас где не надо, провисаешь, как старая койка, а он всегда держался крепко. Говорят, Токсик этот научил Чета драться, а если бы не научил – Чет так и остался бы жить на своей помойке в Краюхах. Научил он его своей хитрой системе, которую придумал для себя, потому что уже тогда начал слепнуть и поэтому заранее для хренового зрения все рассчитал. Через Токсика Боца на Чета и вышел. Боца и Токсик шарились в одном патруле, имя третьего их патрульного Мит не знал – не интересовался. Их тройка каким-то подвигом отличилась, и Дэнджер, дьявол Мэндера того времени, обратил на них внимание, и из всех троих выделил именно Токсика, который чем-то его зацепил. Боца поскрипел зубами – Дэнджер про него быстро забыл, а Токсика почти сразу забрал на завод и через некоторое время вывел в первые демоны. Токсик перестал ходить в Краюхи к Чету, зато туда повадился Боца и подолгу изливал Чету свои обидки и печали. Чет, по-видимому, тоже на Токсика обиделся или что-то вроде того, потому что глазом не моргнул, когда Боца слил бесам историю про то, кто кого поебывает на заводе Мэндера, и когда бесы раскатали Токсика в пыль. - Эти терки для всех плохо кончились, - подвел итоги Мит, - даже для Боца – вон… сдох как-то странно. Только у Чета все хорошо. Ему все помогают, с ним все носятся. Даже один пьяный демон с нашего завода, и тот вышел однажды ночкой поболтать по-братски с этим парнем, а потом вернулся и дьяволу не доложился… В этой гребаной Вселенной ни одного секрета не сохранишь. - Я никому пока не расскажу, - сказал Мит, - но если Крейдер умрет, мы с тобой дело перемахом решать не будем. Тебя бесы сами порвут – за то, что с Четом дела водишь, а они за это огребают, как той ночью на мосту… там ведь троих прикончили, Риплекс. Трое бесов отправились на свалку, потому что ты что-то мутишь с Мэндером и никому не спешишь рассказывать, что ты с ним мутишь. Кальки сдаешь, я прав? - Не каркай, сука, - сказал я, - Крейдер не умрет. А в голове у меня вертелся целый хоровод: Токсик, Боца, Чет. Токсик. Боца. Они оба что-то нашли в Чете, что держало их возле него. Токсик потом переключился на Дэнджера, но причины никто не знает. Боца держал Чета до последнего. До смерти. Что за хрень происходит возле Чета? Почему Токсик и Боца на нем были завязаны? Токсик. Боца. Риплекс.