Исключение

      Кибом не знал, сколько пролежал на полу, ощущая обнажённой спиной мягкий ворс ковра, а на своей груди — тяжёлую голову Джонхёна. От оргазма его вынесло на пару минут, так что он не помнил, когда и как кончил Джонг, только чувствовал его мелкую дрожь и входящее в нормальный ритм дыхание. Ки ласково гладил его по затылку, зарываясь пальцами в жёсткие волосы. Они были немного влажными у корней. Где-то на периферии улавливались тихие звуки перестрелки — фильм ещё не закончился.       Кибома охватило небывалое умиротворение. Он чувствовал, что мог бы вечность пролежать так, ощущая на себе вес Джонхёна и его жар, впитывая терпковатый запах кожи. Но Джонг зашевелился, приподнял голову и, посмотрев на Ки нечитабельным взглядом, хрипловато спросил:       — Я воспользуюсь ванной?       — Да, конечно. Это небольшая дверь слева. — Губы, будто обколотые новокаином, слушались плохо, и слова выходили с трудом.       Внезапно Кибому стало холодно и неуютно, стоило Джонхёну подняться и перестать согревать его своим телом. Тот неловко застегнул ширинку и, прихватив футболку, вышел из комнаты. Проводив его взглядом, Ки приподнялся на нетвердых ногах и, судорожно нашаривая одежду и стопку салфеток, принялся приводить себя в порядок. Выходило плохо — пальцы дрожали.       Ощущая внутренне напряжение, он захлопнул ноут и отошёл к окну; не зная, куда себя деть от волнения, машинально щёлкнул выключателем чайника. От рвущих на куски эмоций Ки хотелось приложиться к чему-нибудь холодному, и он прислонился пылающим лбом к стеклу, но легче не стало.       — Озабоченный баран! — сетовал он на себя, когда услышал плеск воды из ванной. — Что же я делаю?       Сейчас, когда Кибом остался один, его придавило неприятное чувство, что он совершил непоправимую ошибку. Он до ужаса боялся оставлять Джонхёна одного, но не мог же он вцепится в него и запретить уходить. Кибом понимал, что, возможно, Джонгу это необходимо: переосмыслить случившееся, подумать, как с этим жить… Но у него подкашивались коленки только от мысли, что Джонхён решит уйти, пожалев о случившемся; боялся услышать от него что-то плохое об этой ночи, которая была для Кибома, если не волшебной, то одной из лучших в его жизни — точно. Или скажет, что всё было клёво, они здорово провели время, но продолжать в том же духе не следует. И Ки вдруг ясно понял, что ни одного из этого «подумать» он не переживёт. Скоростным экспрессом в мозг ударило осознание, что он влюблён. Влюблён, спустя столько времени тлеющей апатии ко всем окружающим, кроме Тэмина. Влюблён до соплей, как истеричная девка, потому что не по любви так не бывает.       — Придурок! — посетовал он и прикрыл рот рукой, опасаясь, что сказал слишком громко.       Неприятно тянуло в груди. Ожидание медленно убивало его, вытягивая жилы. С каждым кругом секундной стрелки Ки всё больше боялся услышать вердикт. Ему казалось, что Джонхёна нет слишком долго — чайник вскипел, — за это время можно было надумать что угодно. Кибом не переставал казнить себя, что так просто поддался искушению. Не хватало, чтобы Джонхён укрепился во мнении, что он и правда даёт всем страждущим.       Кибом вздрогнул, когда в отражении заметил Джонхёна, прислонившегося к косяку и наблюдающего за ним. Ки вдруг стало неловко за свои панические мысли, и он обернулся, смущённо улыбаясь.       — Выпьешь чаю? — спросил он, стараясь, чтобы это не звучало слишком жалобно.       — Пожалуй, — спокойно ответил Джонхён, подходя ближе и вставая неподалёку. Опираясь бедром о стол, он внимательно наблюдал, как Ки тихонько выдохнул и принялся суетливо копаться в ящиках стола.       — Ты в хорошей форме, — произнёс Ки, заполняя неловкую паузу. — Девчонки, наверное, без ума.       — Есть такое, — улыбнулся Джонхён, смущённо почесав в затылке, и вернул комплимент: — А от тебя без ума мальчишки?       — Тебе виднее.       Шутка получилась натянутой, но Кибом слишком нервничал, чтобы контролировать свой голос. Было неуютно под пристальным рассматривающим взглядом.       Он услышал тихий смешок позади и сильно вздрогнул, выронив кружку, когда тёплые мускулистые руки опустились ему на талию, изучающе провели вдоль боков и притянули его ближе.       — Не беспокойся. Я тебе новую куплю. Кружку, в смысле.       От тихого шепота и крепких согревающих объятий внутренняя пружина напряжения, скрутившая внутренности Ки, начала раскручиваться, и от накатившего облегчения хотелось присесть. Будто почувствовав это, Джонхён развернул его к себе лицом и, оперев о стоящий позади стол, молча рассматривал, иногда экспериментально дотрагиваясь то до боков, то до живота под криво застёгнутой рубашкой… а потом принялся расстёгивать пуговицы.       Кибом вцепился в столешницу, боясь вздохнуть и не до конца понимая, что Джонг собрался делать.       Тот ласкал взглядом его обнажённую грудь, подушечками пальцев оглаживая чувствительную кожу. Будто решившись на что-то, Джонхён подался вперёд, замирая в паре сантиметров от матовой светлой кожи, и через мгновение горячие губы прикоснулись к тому месту под левым соском, где виднелся неаккуратный красный след. Кибом замер, слыша, как до боли колотится сердце в груди. Джонхён должен был чувствовать его удары.       — Прости. Я сделал тебе больно? — Прошелестело по коже горячее дыхание, и Кибом вздрогнул, моментально покрываясь мурашками.       — Ничего, — хрипло выдал он, прикрывая глаза. — Мне понравилось.       Губы Джонхёна скользнули выше, осторожно касаясь ключиц, потом на шею, где напряженно билась голубая жилка. Он легонько прикоснулся к ней, несильно прихватывая зубами. Кибом снова вздрогнул.       — Тебе холодно? — Услышал он хриплый шёпот в районе яремной впадинки.       — Нет... Я просто... — Кибом запрокинул голову, чтобы Джонхёну было удобнее целовать его, и в очередной раз конвульсивно вздрогнул, когда его пальцы дотронулись до пупка, — боюсь щекотки. Останешься? — решился спросить он.       — А ты хочешь? — Джонхён оторвался от его шеи и заглянул в глаза.       — Да, — еле слышно выдохнул Кибом.       — Тогда останусь.       Джонхён почти невесомо коснулся припухших губ, вовлекая его в неторопливый мягкий поцелуй. Совсем не такой, как прошлые. Он целовал медленно и нежно, как целуют любимую девушку; исследовал каждый уголок, проходясь языком то по верхней, то по нижней губе, поочерёдно оттягивая их и приникая к ним снова; ласково поглаживал скулу и второй рукой притягивал его ближе.       Кибом осторожно сомкнул руки за его шеей и боялся закрыть глаза. Он не мог до конца поверить, что Джонхён не ушёл, хлопнув дверью, а продолжал дарить хрупкую надежду, будто это что-то значит.       — Подожди минутку, — спохватился Ки, чувствуя, как тот всё сильнее вжимает его в стол. — Я грязный. Мне нужно сполоснуться.       — Мне нравится твой запах. — Джонхён зарылся носом в его волосы за виском и глубоко вдохнул.       Он подхватил Ки под бёдра, будто тот ничего не весил, и подсадил на стол. От резкого движения тот тихонько шикнул сквозь стиснутые зубы и пересел удобнее.       — Прости, — прошептал Джонхён, утыкаясь ему в грудь.       — Всё в порядке. — Кибом погладил его по плечам и голове. — Просто я давно без практики. Отвык слегка.       Джонхёну хотелось скулить от настигшего его увесистого укола совести за сказанное на балконе.       — Я никогда не думал о тебе того, что говорил. Просто… я был очень зол. За отказ, за того парня, за то, что так хотел тебя…       — Я знаю.       Кибом чмокнул его в макушку и, уже привычно зарывшись пальцами в волосы, почесал затылок.       Джонхён чуть не завыл от удовольствия, подставляясь под ласкающие ладони и напрашиваясь на продолжение. Наверное, это именно то, чего ему так давно хотелось, и он точно знал, что именно эти руки гладили его во сне.       — Пойдём в кровать или хочешь меня прямо здесь? — Кибом улыбнулся и хитро прищурился.       — В кровати ещё успеем.       И это «ещё успеем» теплом разлилось у Кибома в груди.

***

      Солнце стояло высоко, и его лучи настойчиво пробивались в небольшое окно спальни, разбудив Джонхёна. Он лежал на жестковатой полуторной кровати и отрешённо рассматривал черты устроившегося на его руке блондина. Тот выглядел совсем юным и беззащитным, когда вот так спал, свернувшись клубочком, и тихонько посапывал. Джонхёна умилила даже обозначившаяся щетина на его светлых щеках. Ки отлежал ему руку, но Джонг не хотел убирать её, боясь потревожить или разбудить его неосторожным движением, поэтому просто лежал, прижавшись к его спине, и свободной рукой поглаживал бархатистый живот.       Джонхён отчётливо помнил, как один целомудренный поцелуй лишил его способности связно мыслить. Он за доли секунды ударил в голову, сладким ядом растекаясь по венам и уничтожая последние крупицы самообладания. Наружу выползли инстинкты, и он не заметил, когда всё успело произойти. Очнулся уже в ванной, с глупой улыбкой таращась на своё отражение в зеркале над раковиной.       Джонхён не испытывал ни отвращения, ни ощущения неправильности происходящего. Он вообще ничего не испытывал, кроме приятного чувства опустошённости. Никаких мыслей, диалогов с собой. Просто умиротворение и понимание, что он не хочет никуда уходить, что хочет вернуться и проделать то же самое и, может, не один раз. И Ки позволил. Сначала на столе, потом в кровати...       На сей раз Джонхён брал его тягуче медленно, растягивая удовольствие и пытаясь ублажить; закидывал его ноги себе на плечи, целовал колени и внутреннюю часть бедра, гладил ноги и живот… и терял рассудок от просящего выражения в затуманенных удовольствием глазах и почти жалобных протяжных всхлипов. И когда рука Ки привычно легла на член, Джонхён заменил её своей, сам доводя его до финала, даже не пытаясь понять, почему сделать это было так просто.       Всё это было странно. Они были знакомы от силы полтора месяца и не сказать, что тесно общались. По сути, это была их четвёртая встреча, но Ки, даже за такой короткий срок, сумел стать невероятно родным и дорогим для него человеком. Казалось, Джонг знал его лучше, чем кого бы то ни было.       На Джонхёна вдруг нахлынуло то, что должно было накатить ещё вчера.       Он крепче перехватил Ки и зарылся носом в его волосы. Он знал, что влюблён. Как никогда в своей жизни. Или даже больше. Никогда прежде ему не доводилось испытывать подобного. Чтобы ломило рёбра и не хватало воздуха, а на глаза наворачивались слёзы. Просто так, без причины. Это пугало. Если бы он встал сейчас — у него непременно задрожали бы колени. Джонхён впервые ощущал это щемящее чувство в груди, от которого хотелось до бесконечности сжимать Ки в объятиях и шептать нежные глупости в светлый затылок.       Будто почувствовав напряженный поток его мыслей, Ки пошевелился, сладко потянувшись, отчего загудели всё мышцы, и повернулся в его сторону, одновременно сонно и растерянно хлопая ресницами.       — Давно не спишь? — Его голос спросонья был хриплым и на тон ниже обычного. Он немного не вязался с его фарфоровой красотой.       — Только проснулся, — невинно солгал Джонхён.       — Врёшь, — не поверил Ки, продолжая всматриваться в его лицо, не моргая.       — Вру, — ничуть не смутившись, сознался Джонхён. — Доброе утро.       — Доброе. — Ки улыбнулся и потёрся виском о его руку. — Мне было хорошо с тобой.       — Мне тоже.       Ки подполз ближе, укладывая голову на плечо Джонхёна и практически закидывая на него ногу и руку, словно боялся, что он сейчас встанет и уйдёт. Кибом не знал почему, но его не отпускала появившаяся накануне неясная тревога. Всё казалось слишком идеальным, чтобы быть правдой. Он боялся поверить во всё это, а потом вдруг проснуться одному в холодной пустой кровати. Не зная, как справиться с этим чувством, он прикоснулся губами к шее Джонхёна, скользя подушечками пальцев по его груди, и, стараясь прижаться ближе, продолжил неспешно ласкаться.       Ки чувствовал, как этой ночью для него закрылась дверь в прошлое и открылась новая, дарящая надежду на счастливый финал. Воспоминания перестали царапать душу и иметь какой-либо смысл, а из груди так и рвалось…       — Я люблю тебя, — прошептал он то, что старательно сдерживал всю ночь, и потрясенно замер, не до конца понимая, что произнёс это вслух.       Он знал, что всё испортил. Он видел это по расширившимся и немигающим глазам Джонхёна, когда, отлепившись от его застывшего тела, осмелился взглянуть ему в лицо. Для таких признаний слишком рано.       — Я в душ, а ты можешь ещё поваляться, — больше не смотря ему в глаза, затараторил Ки, пытаясь отыскать взглядом что-нибудь из одежды и мысленно проклиная себя за несдержанность.       Он ещё что-то говорил, пытался оправдаться, но Джонхён его не слышал. Его словно оглушило. Он видел, как Ки торопливо натягивал на себя джинсы, стараясь как можно быстрее с ними покончить и скрыться с глаз, но не мог разобрать, что он говорит. Лёгкие горели от нехватки воздуха, и по башке вдруг огрела догадка. Прошедшие события с особой ясностью проступили в возбуждённом мозгу, выстраиваясь в общую картину. Всплыли в памяти нежданный звонок, неожиданное предложение и найденный плеер с собственными песнями... Вчера Ки не дал ему времени осознать это, а сегодня понимание лавиной обрушилось на его гудящую голову. И если всё так, то, получается, у Ки был его номер. Значит, он знал, кто названивал ему целую неделю и молчал в трубку. Знал, и всё равно снимал её.       — Нет, я пойду, — с трудом выговорил он, поднимаясь с постели и старательно избегая зрительного контакта.       Его ощутимо потряхивало, а к горлу подкатывала тошнота. Он боялся, что нахлынувшие эмоции задушат его, если немедленно не возьмет тайм-аут и не вдохнёт кислорода, но почему-то не мог объяснить это Ки.       Глядя, как Джонхён молча собирал с пола и натягивал на себя одежду, наглухо закрывшись от него, Кибом до боли закусил губу и сцепил руки. Ему хотелось перегородить собой выход, вцепиться Джонхёну в куртку и сказать, что пошутил, только бы тот остался.       — Мы с Минхо и Тэмином собирались куда-нибудь выбраться в выходные, — предпринял он робкую попытку, видя, как поспешно Джонхён натягивал кроссовки, стоя к нему спиной. — Ты мог бы присоединиться к нам… если хочешь.       Джонхён выпрямился, натянутый как струна. Кибом почти физически чувствовал исходящие от него волны напряжения.       — Не знаю ещё. — Голос прозвучал сухо. Джонхён пытался сгладить впечатление: он обернулся и даже выдавил слабую улыбку. Такую неестественную, что стало только хуже. — Я подумаю.       — Я буду ждать…       Ответом послужила закрытая дверь. Кибом безучастно запер её и обречённо привалился к косяку. Он бросил пустой взгляд под кухонный стол, где виднелись осколки разбитой кружки, и горько усмехнулся. Говорят, посуда бьётся на счастье, но у него было ощущение, что только что лопнула последняя ниточка надежды.       — Вот и сказочке конец, — прошептал он непослушными губами, ползая под столом и собирая осколки. Неожиданно он осел на месте, прислонив ладони ко рту, а щекам стало жарко и мокро.