Сегредо

В ту минуту, когда Джон уже решил, что навсегда останется в этой полутьме в компании почти живых зеленых сполохов, стена позади его так же гулко зарычала, как громадный зверь, потянуло холодным, но неожиданно сухим воздухом. Языки огня потянулись ему навстречу, как соскучившиеся собаки к руке хозяина, и в открывшийся проем дружной шеренгой вошли люди в одинаковых доспехах из толстой вареной кожи с короткими арбалетами наперевес. Джон почти слышал, как нетерпеливо зудят взведенные тетивы из скрученного конского волоса, как хищно принюхиваются стальные наконечники коротких толстых стрел, прощупывая помещение в поисках добычи, и как они только и ждут, когда их хозяева скомандуют им «взять»… Одно неверное или резкое движение – и он станет похож на странного кроваво-ощетинившегося ежа, умирающего под возбужденное дрожание напряженных древков в его теле… Он почти перестал дышать. - Оружие в пол! – низкий и достаточно громкий голос дал Джону возможность пережить этот день. Охрана мгновенно опустила арбалеты и так же слаженно отошла к выходу, застыв там статуями. Обладатель голоса появился из сумрака проема и оказался крупным мужчиной средних лет, украшенным легкой полнотой и щедрой проседью в коротких волосах. Добротная, без лишнего изящества одежда говорила о его достаточно высоком положении, чтобы он мог позволить себе быть властным. - За работу, - сделал он знак рукой тем, кто топтался за его спиной. – Джон, иди за мной. Испуг не дал удивлению ни единого шанса, и Джон послушно шагнул навстречу. А что, собственно, оставалось. Он сам пришел… Проследив, пока оценят и опустошат обменные корзины, господин развернулся и вышел в ярко освещенный коридор. Джон припустил за ним резвой рысью. Второго приглашения ему было, видимо, не положено… - Будешь называть меня Мастер Карл, - бросил, не оборачиваясь, распорядитель. – Я отведу тебя в твою комнату. Там ты будешь жить, пока не научишься, как нужно жить в Доме и как должен себя вести со своим хозяином. - Хозяином? – Джон пытался приглядываться к туннелям, мимо которых они почти бежали. Ну, по крайней мере, бежал Джон. Они были очень гладкими, почти отполированными и отражали цепочку совершенно нечадящих факелов. На их пути все они были зеленого цвета, но в тех коридорах, которые они быстро пересекали, он заметил и красные и даже синие… Спросить про них он очень хотел, но боялся… - Разумеется. А ты что думал, тебя в штольню посадят? – с коротким смешком спросил мужчина, легко преодолевая широкую, изгибающуюся вправо лестницу. И поднимались они долго… Джон даже запыхался, в отличие от своего значительно более старшего провожатого. Вообще, он именно так и думал. Про штольню. Или что-то вроде того… Место, откуда не возвращаются… Но «хозяин»… Теперь мысль о подвалах уже почему-то не казалась ему такой уж ужасной… - Ты будешь служить господину из верхних покоев. Для этого тебя и брали. Но до того момента тебе следует научиться кое-чему. Жить в Доме не просто, но ты быстро привыкнешь, возможно, даже захочешь и совсем остаться… «Верхние покои», «Дом», «кое-что»… Да, есть о чем подумать. Джон молчал и думал… Они поднялись еще на несколько пролетов, пробежали еще несколько «зеленых» коридоров, пока не оказались в довольно просторном почти круглом зале с выходящими в него дверями из темного дерева. Почти все они были открыты и позволяли увидеть, как молодые и не слишком мужчины то и дело входят или покидают их, занимаясь своими, видимо, повседневными делами… - Ну вот, это твое временное жилье. Твой сосед все покажет. У тебя один день, чтобы освоиться, а завтра начнешь обучение. Я вернусь через три недели и проверю, насколько ты готов для своей новой работы… - Мастер Карл положил ему руку на плечо и подтолкнул к одной из распахнутых дверей. – И еще одно, Джон… - Он склонился к его уху и тихо, доверительно произнес. – Я понимаю, что ты парень из-под неба… И что твоя жизнь до сего момента была проста и незатейлива… - Джон где-то краем сознания понимал, что над ним сейчас издеваются, но обидеться почему-то не мог. Голос, словно воск, затекал в уши, напрочь запечатывая место, где обычно гнездятся обиды и злость. – Ты многое увидишь и узнаешь… Но до той поры, я очень тебе советую, постарайся… - губы почти коснулись виска, - хотя бы иногда… - дыхание опасно обожгло шею, - закрывать рот. Закрывать рот Джон научился только через неделю. … Первым делом его заставили как следует вымыться. Джон слегка обиделся и уже хотел начать протестовать. Он и так мылся чаще многих жителей его родного селения. Раз в неделю его мать грела воду в ведрах, разведя костер во дворе. Джон наливал до половины не слишком большое деревянное корыто, и скорчившись в нем в три погибели яростно тер себя жесткой мочалкой из надранного в лесу и вымоченного в кипятке трепанного лыка. После долгих самоистязаний, когда он решал, что уже достаточно чист, он окатывал себя из приготовленных тут же двух бадей холодной воды. Его без того покрасневшая кожа вспыхивала, словно под ней растекался живой огонь, а потом приходила нега и легкое головокружение, как после прыжка с моста в реку… Вот и сегодня Джон был чист, опрятен и даже причесан, хотя его короткие пшеничные волосы до сих пор так и торчали на затылке упрямым ежиком… Но когда его отвели в комнату, полную горячего пара и запаха каких-то трав, он в первый раз совершенно по-детски открыл рот. Большие, наполненные горячей водой ванны были вырезаны прямо в полу из темно-серого гранита. Горячий поток стекал прямо по стене, а уходил, видимо в сток, где-то возле дна. Из-за этого ванны все время были чисты и готовы принять новых людей. А людей, и правда, было немало. Голых людей. Они нежились в ваннах, оставив на поверхности лишь голову, чинно сидя на деревянных скамьях, натирались какими-то белесыми, похожими на свиное сало кусками, но от этого их тела покрывались не маслом, а белоснежной, невесомой на вид пеной. Смывать ее они уходили к одной из стен комнаты, где прямо с потолка, словно дождь в жаркий летний день, частыми струями текла вода… Обнаженность не была для Джона проблемой и то, что его в таком виде увидит какое-то количество людей. Все эти люди были мужчинами и ничего нового для себя увидеть бы не могли. Джон считал, что с его телом все в порядке в физическом смысле, и стыдиться себя самого ему не приходилось. Другое дело, если бы тут были женщины… Однажды Гарри, по своей обычной вредности, застав Джона за традиционным мытьем, стащила его одежду, уселась напротив, скрестив на груди руки, и заявила, что «если Джон хочет выйти, то может не стесняться и доказать ей, что он мужчина»… Это случилось после того, как он вытащил ее из очередного сеновала и вернул домой под ее протестующий визг, мотивируя свое решение тем, что он второй мужчина в доме и ей придется его слушаться… Так вот… Джон требовал. Джон просил. Джон уговаривал… Джон замерз. Вода совершенно остыла, а его колени и плечи уже давно покрылись синюшными мурашками, зубы застучали, и все его основные признаки мужественности съежились и, как смогли, втянулись в коченеющее тело. Джону пришлось встать. Сцепив зубы и клятвенно заверив себя самого, что ЭТО он Гарри не забудет никогда, он поднялся, намеренно выдержал паузу, давая сестре себя предельно рассмотреть, прожег ее ненавидящим взглядом и, перешагнув через борт, как был, мокрый и голый ушел в дом искать одежду… Это был последний раз, когда Гарри позволила себе над ним издеваться. Что ее так поразило, его решимость или его нагое тело, выяснять Джон не отважился, так как, по правде сказать, его твердости хватило только на то, чтобы гордо войти в дом. После этого никто не видел, как он, сжавшись в трясущийся от холода и унижения комок, метался по нему в поисках хоть чего-то, чем можно было бы прикрыться, чертыхаясь и краснея, как девица. Да, Гарри была старше, но Джон заставил её себя уважать, хотя знал только он, да еще их древние боги, чего ЭТО ему стоило… Но в Сегредо женщин не было. Совсем… Смотритель купален, да, в замке был и такой служитель, приказал Джону раздеться на каменной скамье возле входа, вложил ему в руки белый, с ладонь, кусок «мыла» (Джон впервые узнал, что это такое) и, улыбнувшись его нерешительности, кивнул на ванну. Ничего не оставалось, как подчиниться. Купание Джону понравилось. Если не считать того, что для начала он обжегся о стекающую по стене воду, оказавшуюся крутым кипятком… Если не слушать, как он шипел и дул на покрасневшую руку, а потом долго и безуспешно пытался поднять с пола ставший ужасно скользким, оброненный кусок мыла… Если забыть, что его возня не осталась незамеченной, и, довершивший все происходящее, общий хохот добавил Джону популярности и нервного напряжения… И все же ЭТО было непередаваемо… Для начала, он едва не уснул по шею в очень горячей воде, потом долго возил по груди, рукам, бедрам и ягодицам скользким провокатором, до бесконечности извлекая из него все новые порции кипенно-белой, чудесно пахнущей пены… Ровно до того момента, когда это чудо попало ему в глаз… Потом он долго тер и промывал глаза (второй он тоже задел намыленной рукой), нырял с головой до посинения в поисках утопленного мыла, а под конец нашел его, на нем же поскользнувшись и бухнувшись со всего маха в воду на спину, подняв огромную волну и тучу пенных брызг… Вода, которой полагалось споласкиваться, оказалась ледяной… К тому моменту, когда пришло время вернуться к оставленной одежде, Джон был кристально чистый и смертельно уставший. Поэтому, когда вместо своих рубашки и штанов он увидел совершенно новенькие вещи, на удивление сил уже не оставалось. Он не видел себя со стороны, но мог бы поклясться, что ему ужасно идут темно-коричневые, довольно узкие штаны из плотного добротного сукна, просторная рубашка из тонкого льна с широкими рукавами, собранными у запястий в частые складки узкими манжетами, небольшим воротником и шнуровкой на груди. Поверх нее полагался стеганый, того же цвета, что и штаны, узкий дублет, подобранный удивительно по фигуре и не стеснявший движений. Огладив на себе шершавую и очень приятную на ощупь ткань, Джон покачал головой. То, что он сегодня надел на свое тело, стоило больше, чем их новая лошадь. Очевидно… Червь сомнений шевельнулся в груди в первый раз…