Сегредо

Соседа по комнате звали Игги. Он был смотрителем по коридорным факелам, ему было двадцать семь лет, всего на четыре года старше Джона, и он болтал без умолку… За первый же день Джон узнал, что место, где его поселили, называют «Малым Домом», то есть этажи горного замка, где располагались все слуги, которые не принадлежали ни одному из лордов лично и не были вхожи в их покои. Вообще, скальный замок Сегредо был, и правда, вырублен в монолитном скальном массиве еще в незапамятные времена. Никто из ныне живущих ни в нем самом, ни под небом, не могли припомнить, чтобы хоть кто-то упоминал о тех веках, когда это место было бы просто горой. Возможно, кто-то из владельцев замка и знал, кто и зачем вырезал все эти коридоры, залы, покои и прочие помещения, кто наполнил его невероятными и удивительными вещами. Слухи, конечно же, ходили. Но верить им особенно никто не советовал… Итак, Сегредо Холл, огромная серо-черная скала, была похожа на скрытый от внешних глаз, странный человеческий муравейник, имел несколько уровней, соединенных бесчисленными переходами, тоннелями, лестницами и колодцами. «Большой Дом» располагался там, где коренная толща скального массива начинала щериться острыми пиками и прорезаться бесконечно глубокими провалами. В верхних этажах жили владельцы замка, их вассалы и их личные слуги. Там же находились залы для торжественных приемов, библиотеки, комнаты для визитов, особые оружейные хранилища, трофейные помещения, и главные мастерские, в которых рождались все изобретения, которые обеспечивали основные насущные нужды владельцев. В «Малом Доме» обитало все основное население. Слуги, присматривающие за чистотой, порядком, освещением всех помещений, смотрители столовых, купален и прачечных, те, кто отвечал за топливо для обогрева комнат, чистую одежду, основные предметы быта и, конечно же, за запасы продовольствия. На этих же этажах, но в другом крыле располагались основные воинские казармы, кухни, склады и ремесленные мастерские. Существовал в Сегредо и «Нижний Дом». Именно в нем находились те самые шахты, штольни, запасные колодцы с водой и склепы умерших предков владельцев замка и тех вассалов, у кого не имелось достаточно богатой родни, чтобы отдать последний долг своим отпрыскам… В «Нижнем доме», под суровым присмотром мастеров по добыче металлов и минералов работали осужденные за разные серьезные провинности, как из жителей замка, так и сосланные сюда из вассальных имений его лордов. Обычно, чтобы попасть сюда, нужно было быть осужденным за кражу имущества, серьезные увечья или убийство слуг. За убийство лорда или измену в Сегредо существовало лишь одно наказание – смерть… Так как научиться закрывать рот Джону еще только предстояло, то говорить сам он не мог, а найдя в нем благодарного слушателя, Игги, очевидно смертельно соскучившийся по собеседнику (а возможно, преднамеренно используемый распорядителем Малого Дома для начального обучения новичков), вываливал на него свои знания нескончаемым потоком. Прервать этот поток удалось лишь очень кстати прозвучавшему призыву на ужин, и все не занятые срочной работой жители зеленых коридоров потянулись в столовый зал. По дороге Игги успел рассказать о том, как следует Джону ориентироваться по цвету факелов. Зеленые горели в коридорах и залах Малого Дома. Эти же зеленые цепочки вели вверх и вниз, указывая, куда слуги могут входить, а куда им путь запрещен. Синие коридоры принадлежали охране и воинским отрядам, желтые – мастеровым и оружейникам, красные отмечали опасные места, куда ходить запрещалось всем. А белые, самые яркие, горели в покоях Большого Дома. Без сопровождения Главного Распорядителя мастера Карла входить на эту территорию строжайше запрещалось… Обеденный зал был огромен и заставлен множеством широких добротных столов из темного, отполированного бесчисленным количеством рук, дерева и такими же гладкими, от многочисленных задниц скамьями. На ужин они получили чечевичную похлебку, в которой Джон с удивлением заметил несколько кусочков мяса, вареные овощи на большом глиняном блюде, много хлеба и по кружке пенистого эля… Вертевшийся все это время на языке вопрос о том, почему многие, отработавшие свой срок службы люди не спешат покинуть это место, становился все бессмысленнее… В их, далеко не самой бедной, до последнего времени, семье, мясо было тем, что они могли себе позволить лишь по большим праздникам… Голодный желудок отвоевал внимание Джона громким урчанием и судорожными спазмами. Джон огляделся по сторонам, отмечая, с каким азартом поглощается еда на столах, и решил, что сомнения могут подождать до более удобного времени. Хлеб оказался свежим, а похлебка вкусной, наваристой и очень горячей… Последней каплей, добившей его и окончательно поколебавшей веру в правильность устройства мира, была кровать с тюфяком, набитым не сушеной травой, как у них дома, а чесаной овечьей шерстью, с подушкой и одеялом, внутри которого, как и в тюфяке, была простеганная, тонко уложенная шерсть. Спать предполагалось голышом, снимая на ночь всю одежду и аккуратно складывая ее на сундук. Но угрозы замерзнуть не было из-за жарко пылающего камина, в котором вместо дров горели какие-то черные камни. Изредка они потрескивали и плевались крошечными раскаленными кусочками. И для того, чтобы случайно не поджечь что-либо в комнате, его распахнутый зев закрывал большой экран из желтого неровного стекла. Первую ночь на новом месте Джон провел в бессонном томлении, закутавшись до подбородка в одеяло, всматриваясь невидящим взглядом в пляшущие сполохи огня и слушая невнятное бормотание Игги, даже во сне пытавшегося что-то ему рассказывать… Лишь под утро, отлежав себе все бока, взмокнув до корней волос, но все же так и не решившись сбросить одеяло, Джон уснул тревожным, не несущим отдыха сном, в котором вся нависшая над ним громада начинала складываться, придавливая его к земле, мешая дышать и заставляя беззвучно кричать и царапать горло непослушными пальцами… Как выяснилось, утро в Сегредо Холле отличалось от вечера или ночи лишь тем, что люди перемещались быстрее и разговаривали громче. Игги пришлось долго трясти Джона за плечи, чтобы хоть как-то заставить того проснуться. Джону пришлось умыться тут же, наливая себе воду из медного кувшина в такой же медный начищенный до блеска таз. Холодная влага прогнала тяжелую мутную сонливость и придала оптимизма. Будущее уже не казалось ему столь ужасным. Игги нетерпеливо покусывал губы и посматривал на странный круглый предмет на толстой цепочке, который то и дело прятал в небольшой кармашек на груди. Ему казалось, Джон одевается слишком долго… А после довольно плотного завтрака, за новым работником Сегредо пришел сам распорядитель Малого Дома мастер Хоуп. … Первая неделя в обучении далась Джону большой кровью и почти свела с ума. Учиться пришлось много и быстро. Джон учился, куда он должен ходить за водой, если его господину захочется пить. К кому он должен обращаться для того, чтоб заказать обед хозяину и как при этом прислуживать за столом. Если учесть, что самым сложным столовым прибором до сего момента Джон считал ложку, саморучно вырезанную из куска дерева… Вместе с первой сменой одежды он получил еще две. Одну повседневную, похожую на его теперешнюю, как две капли воды и одну «парадную», отличавшуюся тем, что рубашка была восхитительно белой, а ткань штанов и жилета гладкой и темно-зеленой. За своей одеждой, как и за гардеробом своего хозяина, следить так же предстояло Джону. Причем, если собственную он был обязан стирать сам в прачечных залах, расположенных по соседству с купальнями в Малом Доме, тогда как одежду милорда следовало отдавать для чистки мастеру, следящему за господской одеждой и мебелью… Параллельно хозяйственным обязанностям, ему пришлось учиться обращению и уходу за господским оружием. Ежедневно по три часа Джон проводил в оружейной мастерской, где час за часом начищал, полировал и учился затачивать клинки мечей, ножей и стилетов. И если это занятие стоило ему нескольких довольно глубоких порезов и царапин, то получение навыков обращения с ручным арбалетом, едва не стоило жизни. После того, как он в кровь стер кожу на средних фалангах пальцев правой руки, учась натягивать волосяную тетиву, а руки почти перестали его слушаться, Джон задел спусковой крючок, и стрела, коротко тенькнув, отскочила от большого щита, висевшего на стене, и вернувшись назад, сбила тяжелый кувшин у Джона над головой. Он уцелел по чистой случайности… Арбалет был, конечно же, силен… Но холодное оружие Джону все же нравилось больше. По правде сказать, в своей жизни он редко видел что-то подобное. Не говоря уже о том, что бы держать ЭТО в руках. Оружия в замке было не просто много. Его было убийственно много… Если обычно богатые лорды в долине предпочитали длинные тяжелые мечи, которые были наиболее эффективны в бою на местности, то в крепости, в ее коридорах и переходах предпочтение отдавалось или коротким клинкам, или длинным, узким стилетам. У Хорна Уотсона был довольно длинный меч. Конечно же, из плохонькой стали, местами зазубренный и проеденный ржавчиной, с отвратительным балансом рукояти… Но все же ЭТО был меч… Если бы хоть одна живая душа, кроме Джона узнала об этом, вряд ли Хорн смог бы удержать свою упрямую голову на плечах. В долине владеть мечом было позволено лишь высокородным особам, да солдатам… Хорн Уотсон не был ни тем, ни другим. Когда Джону исполнилось десять лет, отец, откопав в хлеву сделанный им самим ящик из пропитанного маслом дерева, бережно развернул такую же промасленную тряпицу, и как величайшее сокровище достал этот уродливый кусок железа. «Вот», - сказал он сыну, трепетно поглаживая грубыми пальцами покрытое черными рытвинками лезвие. – «Это оружие принес из северного похода твой прадед, Джон Уотсон, в честь которого тебя и назвали. Возможно, придет время и ты, как и он, вступишь в ряды войск нашего милорда и сможешь добиться чего-то большего, чем это…» И Хорн небрежно махнул рукой за спину… В тот день Джон понял, что их ферма – не предел мечтаний его грубого необразованного отца, что в глубине этой жесткой, усталой души все еще горит огонек, заставляющий людей уходить на поиски приключений… И теперь, возможно и ему выпала та самая возможность изменить свою судьбу, надо только услышать ее зов… ЭТИ клинки имели столько же общего с тем старым мечом его прадеда, как бриллиант с деревянной бусиной. Звонкая, безупречно отполированная сталь, по которой, словно вены по натруженным рукам, текут голубоватые прожилки, превращая холодный металл в живое чувствующее существо. Этих извилистых полос хотелось касаться пальцами, гладить на вид хрупкую, словно лед, плоскость. Непреодолимо тянуло провести ладонью по тончайшему лезвию и напоить этого затаившегося зверя своей кровью, чтобы в награду услышать его довольное урчание… Просто смотреть на это сокровище было наградой, а уж сжать в ладони его рукоять казалось совсем немыслимо. Но ему все же пришлось не только к ним прикасаться, а научиться их чистить, точить и полировать. Вообще, каждый раз, принимаясь за какое-то новое для себя ремесло, будь то чистка оружия, приготовления одежды для хозяина или обучение чтению и счету (эти премудрости ему тоже было приказано изучить), Джон все время ждал окриков и оплеух за свой каждый промах, которых поначалу он наделал огромное количество. Но нет, на него никто не кричал, а уж тем более не поднимал руку. Это пугало и настораживало. Джон никогда не чувствовал своей исключительности и по своему опыту знал, что учебы без наказаний не бывает. Позже он узнал, что в Сегредо вообще никто не кричал просто так. Разговоры велись тихо, полушепотом, даже если случалось что-то особенное. В горах обвалы были обычным делом, время от времени они случались и в туннелях замка. Из-за этого громкие звуки были разрешены лишь охране и солдатам, и только тогда, когда на замок совершались нападения. Звук громадного медного гонга плыл по коридорам, вибрируя и растекаясь, словно жидкое золото, и от этого все обитатели Большого и Малого Домов мгновенно переключались в режим «оборона»… Но это все будет потом, спустя время, когда… После того, как Джон впервые заблудился.