Сегредо

Джон менялся. Джон учился, приспосабливался, впитывал знания, как губка. Наконец-то он понял, чего ему не хватало в той его прошлой, крестьянской, незамысловатой до абсолютной пустоты, жизни. Событий. Стимулов, заставляющих его двигаться вперед, хотеть и пылать от новой для него жажды. Вся предыдущая жизнь, все двадцать три года детства и юности слились в один монотонный, серый, тягучий и бессмысленный миг, из которого он запомнил лишь момент, когда отец познакомил его с оружием… Джон мог врать себе сколько угодно, но то, что он испытал и пережил, переступив каменный порог Сегредо, было на сегодняшний момент лучшим, за что он был благодарен судьбе и ее нечаянным посланникам. К исходу третьей недели он уже с легким стыдом и смущенной усмешкой вспоминал и свой испуг, и свою неуклюжесть, и то, как бестолково он цеплялся за свои нелепые представления о возможном и невозможном. Как боязливо съеживался от каждого задержавшегося на нем взгляда и тоскливо мечтал поскорее вновь оказаться под бездонным небом долины с его дождями и ветром… Джон научился многому. Точить клинок и заряжать арбалет, сервировать стол для господина и подавать ему одежду, читать и считать до ста. Джон научился растапливать камин «каменным углем», для начала разжигая его мелко-истолченную пыль. Узнал, что маленький круглый предмет в кармашке у Игги называется «часы» и они служат для измерения времени… Да и про само время он узнал много нового: все эти минуты, часы… Джон научился понимать размеренный звон, раздававшийся в туннелях, когда, после положенного количества высыпавшегося за час песка, в большую медную чашу падал очередной металлический шар, и весомый густой гул наполнял тишину, сообщая о еще одном минувшем часе… Джон обзавелся друзьями. У него был легкий, покладистый характер и ему ничего не стоило сойтись довольно близко с соседями по этажу братьями Сэмом и Мэтью, оказавшимися близнецами, похожими, как яйца из-под одной курицы. Близняшки работали на кухне под началом огромного, сурового на вид, но довольно добродушного повара мастера Аскари, прощавшего им мелкие шалости из-за их малолетства. А Джон, после того, как заметил на их запястьях по пять таких же колец, как и у него, глубоко пораженный их беспечному отношению к своей неволе, напрочь запретил себе вспоминать о своем долге и перестал замечать надоедливое бряканье меди на своей руке… Братьям едва исполнилось по пятнадцать лет, а они знали о крепости больше самого Игги. Джон, когда у него выдавалась свободная минутка, резал из небольших кусочков дерева маленькие фигурки и дарил их мальчишкам. Вскоре на каминной полке их комнаты уже стояли оскаленный волк, заяц на задних лапах, смешной медвежонок и ворон с распахнутыми крыльями. Конечно же, поделки были грубоваты, да и не слишком похожими, но и Сэм и Мэт так ими гордились, словно это были сокровища из королевского дворца. Чтобы отблагодарить своего нового приятеля они угощали его перепавшими им на кухне сушеными сливами и кусочками пиленого сахара. Сливы Джон съедал сам, а сахаром подкармливал мастера Питера, смотрителя купален. Совершенно седой старичок, почти полностью растерявший зубы, несмотря на их отсутствие (а может именно поэтому) был жутким сладкоежкой. И отказаться от незатейливого угощения у него не было никакой возможности. В ответной благодарности он позволял Джону приходить в купальни по ночам, когда там никого не было. Нет, Джон не стеснялся присутствия посторонних. Просто раскинувшись звездой в воде в пустом зале, закрыв глаза и вдохнув побольше воздуха, ему было проще представить себя дома, вот так же купающимся в речке Соом, возле их дома… Джон мог «почти вернуться»… Но при всех его новых навыках было единственное, что накрывало его черной тенью отчаяния, приводило в унынье и внушало безотчетный ужас. Джон все еще не мог научиться ориентироваться в бесконечных коридорах хотя бы Малого Дома… Сам Распорядитель Малого Дома гонял его с утра до вечера по разным поручениям из одного угла этажа в другой, давал ему самые разные, а подчас и совершенно бесполезные (по мнению Джона) поручения, вроде того как «посчитать количество факелов в десятой слева от главной поворотной лестницы» или «сделать семь поворотов налево, два направо, пропустить синий туннель, подняться на два пролета и через четыре желтых туннеля спуститься на один длинный марш винтовой лестницы»… Джон старался ОЧЕНЬ честно. Он считал светильники, лестницы, туннели и повороты. Но почти каждый раз терялся, и выводили обратно его совершенно разные люди… В самый последний раз он заблудился настолько ПРОЧНО, что если до этого все, без исключения проходы казались ему совершенно одинаковыми и отличались лишь протяженностью да цветом пламени, их освещавшего, то этот, в котором он, в конце концов, оказался, был на редкость заброшен, пуст и как-то особенно незнаком. То есть настолько, что Джон мог поклясться головой, не проходил по нему ни разу… Туннель был настолько длинный, что его оба конца терялись где-то вдали. Джон, как ни старался, не смог дойти ни до одного… Возможно, оттого, что не смог окончательно решить куда. Попутно он насчитал тридцать два ответвления, проходящих поперек. Джон устал. Отчаялся. Он уселся на пол, привалившись спиной к гладкой стене, и уронил голову на сложенные на коленях руки. Если бы он не привык опасаться обвалов, он наплевал бы на свою и без того потрепанную гордость и начал кричать во все горло, прося о помощи. Но страх быть похороненным заживо оказался сильнее страха умереть в одиночестве от голода и жажды. Оставалось надеяться, что кто-нибудь найдет его раньше, чем в туннеле начнут гаснуть факелы и Игги придет их менять. Джон уже знал, что светильники горят ровно две недели. А по яркости пламени в этом месте их меняли не позднее, чем пару дней назад. Человек умирал без воды за три дня… Наверное, он плакал… И задремал. От усталости и переживаний… Только когда кто-то легко и настойчиво потряс его за плечо, различить сон и явь оказалось не так-то просто. Подняв голову с затянутыми мутью глазами, Джон увидел ребенка лет десяти… В самом деле. Первый раз за все пребывание в замке… Очень ухоженный мальчик, чисто и дорого одетый, темноволосый, кареглазый и очень серьезный. Не по возрасту. Он смотрел на Джона озабоченно, как маленький мудрый старичок. И с легкой жалостью, как на больное животное. - Тебе плохо? – спросил тоненький, очень решительный голосок. – Ты поранился? Идти можешь? Одним опытным взглядом он ощупал Джона с ног до головы. Под этим оценивающим, хозяйским взглядом стало неуютно и очень стыдно. - Нет, - ответил Джон, даже не попытавшись встать. Разговаривать с маленьким господином (а в этом сомнений у него даже не возникло) сверху вниз он бы точно не осмелился. Пришлось быть честным. – Я заблудился. Мальчик разочарованно вздохнул и взял Джона за руку. - Пошли. Больше он не сказал ему ни слова. Быстро, поворот за поворотом, через две лестницы и несколько переходов по коридорам разного цвета, он вывел несчастного потеряшку в общий для слуг Малого Дома зал. Не дожидаясь благодарности, мальчик с достоинством и некоторым превосходством оглядел всех замерших при его появлении и склонивших головы людей, неторопливо кивнул им и удалился походкой маленького короля… После его ухода, все глаза немедленно обратились на Джона, и ему захотелось тут же провалиться в Нижний Дом… Так он узнал о детях Большого Дома Сегредо. Позже, когда Джон получил суровый нагоняй от распорядителя, от Игги, от себя лично, уже обессилено лежа в постели, дожевывая хлеб с куском сыра, который сердобольный сосед приберег ему от ужина, Джон узнал, откуда в замке взялись дети. Конечно, откуда берутся дети в принципе, Джон знал. Как любому сельскому мальчишке, ему было известно, чем занимаются собаки на заднем дворе и люди на сеновале… Да и подружки у него уже были… Но ведь в Сегредо НЕ БЫЛО ЖЕНЩИН. Совсем… И он не слышал даже в самых распутных сказках, что бы ребенок хоть раз родился у двух мужчин… - Если лорду из Большого Дома требуется наследник, - горячим и «секретным» шепотом вещал из своего угла Игги по пляску мечущихся по потолку сполохов камина, - он берет себе во временные жены девицу из любого селения долины. Главное, чтобы она была непорочна, здорова и красива. Она какое-то время живет в его покоях, пока не становится явным ее положение… Тогда, с соответствующим уходом и надлежащим содержанием ее отправляют домой под присмотр родителей. Когда родится ребенок и если это будет мальчик, ее содержание увеличивается в десять раз и так продолжается, пока ребенку не исполнится семь лет. Тогда отец забирает его для дальнейшего и подобающего воспитания в замок, а мать, по желанию, может быть выдана замуж за почтенного селянина или жить одна с достойным ее положению достатком. Если же рождается девочка, все происходит так же, за исключением того, что ребенок так и остается жить с матерью. - Но неужели девицу никто не спрашивает, хочет ли она такой… почести? – Джон был действительно удивлен, хотя в их деревне девушек не особо-то и спрашивали, выдавая их замуж. Его сестра была досадным исключением… - А что в этом плохого? – так же искренне изумился Игги. - Ну… - Джон смутился и попытался найти аргументы. – Как же она отдаст свое дитя насовсем? И они не будут скучать друг по другу? - Раз в полгода лорд разрешает ей видеть сына до тех пор, пока ребенок САМ этого хочет. Но обычно, так продолжается, пока ему не исполниться лет десять-одиннадцать… А потом у него начинаются появляться совсем ДРУГИЕ интересы… - Но, погоди, - Джон все еще не хотел сдаваться, - если здесь женщины не живут, а хозяева крепости покидают ее только по необходимости, то… - он смутился и был очень рад тому, что в комнате было почти темно, - то как они… справляются со своими мужскими… кхм… потребностями? Игги тихо захихикал. - Не волнуйся, им вполне хватает общества друг друга… - как-то неопределенно пояснил он. – Не бери в голову, на слуг это не распространяется… И он снова хихикнул… Джон слушал, ел хлеб и думал, как бы его сестра повела бы себя, предложи ей отец такую «партию»… Ответ бы отцу не понравился… Когда Джон «потерялся» во второй и последний раз, то, чему он стал свидетелем, не шло ни в какое сравнение с тем, что он узнал сейчас…